Всегда недостаточно

Проснувшись, Сукуна не сразу осознает, где находится – но потом он пытается пошевелиться. Боль простреливает мышцы, заставляя недовольно сонно замычать – и вместе с тем события вчерашнего дня воскрешаются в памяти. Ах, ну да. Сукуна вчера сначала влез в драку, как еблан. А потом, как еще больший еблан – приперся избитый к Фушигуро. Охуеть, конечно, какой набор взрослых и адекватных действий, блядь. Найдя взглядом стоящие на книжной полке часы, Сукуна понимает, что проспал максимум часа полтора – что по его меркам не так уж мало. Потому что ночью, стоило только вспомнить – и почти до утра он ворочался на диване, пока мысли сжирали ему последние извилины. Медленно отвернувшись от часов, Сукуна принимается сверлить взглядом потолок. Пока остатки сонливости уходят окончательно – мысли опять наваливаются. Опять начинают душить. Помнит ли Фушигуро, что Сукуна сказал ему после того, первого их раза? Потому ли повторил эту фразу вчера – швыряя Сукуне в ответку тем же, что выдал когда-то он сам? Или это просто совпадения? Или Сукуна просто загоняется на ровном, мать его, месте? Или... ...или это все-таки что-то значит, и если бы тогда, в первый их раз, он не повел себя, как трусливый еблан, если бы не испугался до одури того, как сильно его Фушигуро накрыло, и не прогнал сам – все могло бы сейчас быть иначе? И как это – иначе? Какого иначе Сукуна хочет сам? Как давно он этого мифического иначе хочет? Устало потерев ладонями лицо, Сукуна раздраженно рычит. Сука. Не привык он к такому дерьму. Не привык к всяким переживаниям, сомнениям и прочим рефлексиям. Ему всегда было слишком тотально поебать на всех остальных людей, чтобы большего одного раза задумываться о том, что он им говорил и как с ними себя вел. Чтобы в принципе хоть сколько-то о них задумываться. Но это гребаный, мать его, Фушигуро. А с гребаным, мать его, Фушигуро, все аксиомы, на которых жизнь Сукуны построена – к херам рушатся. Взбешенно отбросив в сторону плед – когда успел им накрыться? – Сукуна садится на диване и глубоко дышит, пытаясь успокоиться. Вдох-выдох. Вдох. Ебаный. Выдох. Вновь коснувшись ладонями лица, Сукуна ощупывает пластыри, наклеенные вчера Фушигуро – и с незнакомым, пугающим трепетом вспоминает о его сильных осторожных пальцах, обрабатывавших ссадины так, чтобы причинить как можно меньше боли. Хотя боль – это явно единственное, чего Сукуна заслуживает. Встряхнувшись, он вскакивает на ноги, пытаясь вышвырнуть из головы остаточное, нахрен не нужное дерьмо. Только бы вслед за мыслями об осторожных пальцах – не догнали также мысли о темных, топящих в себе глазах, о мелькнувшем в них беспокойстве; не догнали также мысли о напряженном теле Фушигуро в собственных руках, когда вжимался носом ему в позвонки, жалкий-ничтожный-нуждающийся; не догнали также мысли о… о… Нахуй это. Нахуй. На секунду Сукуна задумывается о том, чтобы уйти молча, не мозоля больше Фушигуро глаза – это явно расклад, который того устроил бы сильнее всего. Сукуне нужно уйти. Сукуне нужно... Сукуна оглядывается вокруг себя. Фушигуро впустил его в свой дом – повторится ли это еще когда-нибудь? Вчера у Сукуны почти не было возможности осмотреться, да он так и не зашел вглубь квартиры – зато сегодня... Соблазн слишком велик. Слишком. Поднявшись, Сукуна принимается медленно прохаживаться по комнате. Скользит пальцами по чистым книжным полкам. Едва удерживается от того, чтобы подобрать оставленную на кресле толстовку Фушигуро – и ткнуться в нее лицом, как дурной. Останавливается у нескольких фоторамок, висящих на стене – в грудной клетке что-то сжимается. Мелкий Фушигуро смотрит знакомо хмуро и невозмутимо – ни тени улыбки на детском, пухлощеком лице. Уголки губ дергаются – Сукуна отказывается признавать, что ему от этого зрелища захотелось улыбнуться. А рядом с Фушигуро – Годжо, раздражающе широко щерящийся, во все свои ебучие шестьдесят четыре. Если сложить вместе показательную хмурость Фушигуро и показательное веселье Годжо, поделив после на два – получилось бы два среднестатистических человека. Ни Фушигуро, ни Годжо, его приемного отца, среднестатистическими не назовешь. Сукуна хмыкает. И скользит взглядом по другим фотографиям. Там есть младший братец Сукуны, есть эта девчонка Кугисаки. Фотографий всего несколько – потому что Фушигуро точно не тот, кто будет всю стену чем-то таким завешивать. И каждая из них явно что-то для него значит. На секунду Сукуна задумывается. Каково это было бы – тоже оказаться здесь, среди отпечатков дорогих Фушигуро воспоминаний? Среди лиц дорогих ему людей? Сукуна сглатывает. Лишь на секунду задерживается на одной из тех фотографий, где губы Фушигуро отчаянно близки к улыбке – заставляет себя резко отвернуться. Сукуна не хочет проверять, с кем именно Фушигуро на ней запечатлен – к кому именно обращена эта почти-улыбка. Есть вполне определенная догадка. Прошедшись пальцами по корешкам книг и похмыкав на названия, Сукуна выскальзывает в коридор. Квартира довольно минималистична, в сдержанных, но приятных тонах, со всем самым необходимым под боком – но при этом ощущения пустынности, ощущения одиночества в ней не возникает. Жизнь и уют – вот здесь, под пальцами чувствуются, в чем Сукуна не ошибся еще вчера. И ничего из этого совершенно его не удивляет. Всегда практичный Фушигуро никогда не любил нагромождения лишних вещей. Никогда не любил нагромождения лишних людей, – зачем-то подсказывает ебаный мозг, и Сукуна сжимает зубы, старательно от мысли отмахиваясь. И продолжая скользить вглубь квартиры. Первой ему на пути попадается кухня – хотя, вообще-то, его помятой роже не помешала бы для начала ванная. Сукуна уже хочет продолжить поиски, но застывает, услышав голоса. Секунду-другую колеблется – но любопытство побеждает. Сукуна себя праведником никогда и не называл. Подойдя ближе к двери, он осторожно приваливается плечом к стене и складывает руки на груди. Прислушивается. Один из голосов явно принадлежит Фушигуро – здесь не надо прилагать абсолютно никаких усилий, чтобы распознать. Второй же, раздражающе жизнерадостный и дразнящий – кажется, Годжо. По сути, разговор у них ни о чем и почти односторонний: Годжо швыряется уебскими шуточками, Фушигуро на них изредка едко, но совершенно беззлобно отзывается. Так, будто происходящее для него – для них обоих – предельно знакомый расклад, давно утвердившийся и ставший будничным. Так, будто эта рутина – изученная, привычная. И приятная. Даже родная. Мысли о том, а какой бы могла быть его, Сукуны, рутина с Фушигуро – сам Сукуна заталкивает поглубже в сознание. И снова – нахуй. Он не будет об этом думать – ебнется же окончательно, господиблядьбоже, и так катастрофически к этому близок. Оторвавшись от стены, Сукуна уже собирается отправиться на поиски ванной. Но затем вдруг слышит это – и на половине движения замирает. Каменеет весь. – И что, мы так и будем игнорировать этого огромного слона в комнате… в смысле, того, который провел ночь на твоем диване? – все тем же показательно веселым голосом интересуется Годжо, и Сукуна чуть оторопело моргает. Хм. Что ж, слоном его назвали впервые – но это же Годжо, от него можно ждать чего угодно. И вот теперь становится любопытно. – Именно это мы и будем делать, – привычно спокойным, ровным голосом отвечает на это Фушигуро, и Годжо принимается демонстративно ныть. – Ну Мегуми-и-и! Слышится какая-то возня, громкий смех Годжо, невпечатленное ворчание Фушигуро. Сукуна передергивает плечами. Как Фушигуро вообще этого придурка выносит? С другой стороны – он каким-то образом также выносит и Сукуну… Выдержки у Фушигуро явно с огромным избытком. Кажется, на этом тема Сукуны должна быть закрыта – и Сукуна игнорирует царапнувшее по изнанке разочарование; он и сам не отказался бы от парочки ответов. Может, их даже удалось бы проще принять, если бы не пришлось в это время смотреть в непроницаемые, глубокие – и равнодушные глаза, от которых кроет. Но Фушигуро ясно дал понять, что говорить об этом не собирается. Вот только даже Сукуна знает, каким упрямым ублюдком может быть Годжо – кажется, у них с Фушигуро это семейное, пусть кровными узами они и не связаны, – а потому так просто отступать он явно не собирается. – Знаешь, Мегуми, мне не кажется хорошей идея того, что в твоей гостиной спит этот ублюдок, – легкомысленно произносит Годжо, вновь возвращаясь к исходной теме, когда их возня, его смех и ворчание Фушигуро затихают. В этот раз, когда Фушигуро отвечает – в его голос пробивается отчетливое раздражение: – А мне не кажется, что это твое дело. На пару секунд повисает молчание, и Сукуна почти уверен, что если бы рискнул на кухню сунуться – увидел бы, как эти двое сверлят друг друга взглядами, отказываясь уступать. Серьезно. Семейное. Даже стоя в коридоре можно ощутить давящую атмосферу между ними. Давящую – но вместе с тем не мрачную, не обозленную. Совсем не похожую на тяжелый предгрозовой воздух, за которым может последовать буря. Никакой бури. Только легкая дождевая статика. Да и длится она недолго, когда Годжо в конце концов уступает первым. – Ты прав, – невозмутимо и просто отвечает он – чтобы тут же добавить весело: – Но когда это хоть что-то мешало мне лезть не в свои дела? Пара секунд – тишина. А затем… Что-то отпускает. Что-то расслабляется. И – вот оно. Тот самый момент, когда напряжение, которое Сукуна мог ощутить кожей, костями – растворяется вместе с коротким, глухим смехом Фушигуро. Сукуна застывает. Смех. Чертов смех. До этой секунды он никогда не слышал смех Фушигуро. На секунду соблазн все же сунуться на кухню и не только услышать, но и увидеть, как Фушигуро смеется – убедиться, что этот смех действительно реален, что он Сукуне не пригрезился – оказывается непреодолимо велик. Но смех уже затихает – слишком быстро; раньше, чем можно наслушаться; раньше, чем можно в подкорке высечь. Раньше, чем Сукуна успевает даже дернуться. Впрочем, чуть-чуть, совсем немного сойти по этому смеху с ума – он все же успевает. Бля. – Я просто беспокоюсь о тебе, ребенок, – в этот раз, когда Годжо вновь начинает говорить – его голос больше не звучит наигранно-веселым. Теперь он звучит неприкрыто грустным. Беспокойным. Таким, каким Сукуна никогда прежде его не слышал. – Ты заслуживаешь большего, чем мудак, который тебя использует. ...мудак, который тебя использует. Слова отбиваются в черепной коробке Сукуны, грохочут на повторе, как зависшая пленка, и заставляют его нахмурится; заставляют гранитную глыбу в его глотке застрять. Он ведь не... Он не... Вот только он да. Это так – он использует Фушигуро. А Фушигуро использует его. Все честно – даже если от этой честности горько и больно. С каждым днем – все больнее. Даже если с каждым днем все сильнее кажется, что используют здесь только Сукуну. Хотя это и не справедливо. Фушигуро ему ничего не обещал – а Сукуна и сам не знает, каких обещаний хотел бы. Но от слов о том, что он сам – мудак, Фушигуро использующий, почему-то внутри все зло ощетинивается и хочется оспорить, доказать. Хочется в лицо Годжо прорычать, что это херь какая-то, а не реальность. Хочется прорычать в лицо самому себе. Даже если по факту именно реальностью оно и есть. Просто эта реальность – она ведь обоюдная. Блядь. Блядь. Сукуна ждет, что именно об этом Фушигуро и скажет – о том, что используют они друг друга. О том, что все, блядь, честно. Дохуя, сука, справедливо. Вместо этого Фушигуро отвечает – больше не раздраженно, но твердо, не терпящим возражений тоном: – Я со всем справлюсь. – Знаю, – даже для слуха Сукуны отчетливо горько произносит в ответ Годжо – а потом добавляет тише, мягче: – Но не хочу, чтобы тебе было больно. На это Фушигуро не отвечает ничего. Опять слышится какая-то возня, шум одежды, и когда Сукуна все же не выдерживает, заглядывая осторожно в дверной проем – он видит, как Годжо крепко прижимает к себе Фушигуро, а тот вырваться даже не пытается. А затем руки того медленно поднимаются – но не чтобы оттолкнуть. Лишь чтобы обхватить Годжо поперек спины в ответ. В грудной клетке опять сжимается. Сукуну так близко Фушигуро никогда не подпускал – едва ли когда-нибудь подпустит. …не хочу, чтобы тебе было больно. Но разве Фушигуро здесь тот, кому, блядь, больно? На какое-то время эти двое застывают в объятиях друг друга. Они стоят так, что лиц Сукуна видеть не может – но он замечает руку Годжо, с неприкрытой лаской поглаживающую Фушигуро по спине. Видит эту самую спину – стальная жердь которой медленно плавится, плечи опускаются, и вдруг силуэт Фушигуро, всего на какие-то секунды, но начинает выглядеть таким хрупким, таким усталым. На несколько сотен жизней, на одну бесконечность – усталым. Выглядеть так, как обычно выглядеть себе не позволяет – оставаясь стальным, упрямым, сильным. По крайней мере – рядом с Сукуной. В грудной клетке уже не сжимается – в грудной клетке трещит, рвется, ломается. Больно. Больно. Больно, сука. – …для этого уже слишком поздно, – хриплый и приглушенный голос Фушигуро долетает до Сукуны сквозь тонны, и тонны, и тонны воды, в ушах застрявшей. …поздно. ..поздно. …поздно, – рикошетом по грудной клетке. И Сукуна уже почти уверен – он падает. Он разбивается. Он уже восстановлению не подлежит. Кто из них с Фушигуро – этот «он»? Хер знает. Кажется, оба. Лица Годжо все еще не видно – но Сукуна замечает, как его руки на секунду сильнее обвиваются вокруг Фушигуро; движение почти судорожное; почти отчаянное. А затем Фушигуро вдруг фыркает так болезненно и ломко, что от этого разбиваться бы еще тысячу тысяч раз, пока даже осколки не превратятся в пыль. И добавляет, ткнувшись носом Годжо куда-то в плечо: – Но я тоже умею играть в мудака, – а тот мягко, с отчетливой нежностью фыркает, с таким же нежным весельем отвечая: – О, даже не сомневаюсь. Если бы не умел – ты не вывез бы ни его, ни меня. Сукуна замечает, как Фушигуро легонько, явно безболезненно пихает Годжо локтем в бок – тот театрально ворчит, но хватку своих объятий ни на секунду не ослабляет. Ни на секунду не перестает ласково гладить Фушигуро по спине. Еще на несколько секунд воцаряется молчание. В этом моменте нет места Сукуне – что он прекрасно осознает. Этот момент – слишком личный, слишком важный; слишком только для двоих, для родных друг другу людей. Но и заставить себя уйти Сукуна не может. Не может перестать с мазохистским удовлетворением выхватывать куски информации, которая к хуям рушит абсолютно все у него внутри. Не может перестать с мазохистским удовлетворением глотать осколки боли, наблюдая за вот этим личным и родным – тем, чего у него самого с Фушигуро никогда не будет. Блядь. – Оказывается, это выматывает. Быть мудаком, – вдруг совсем-совсем тихо, непривычно открытым, непривычно усталым голосом говорит Фушигуро – на что Годжо мягко, понимающе отвечает: – Это выматывает только хороших людей. На секунду прикрыв глаза, Сукуна крепче сжимает зубы. Не то чтобы он не понимал раньше, что Фушигуро-мудак – это его, Сукуны, персональный мудак. Не то чтобы он не понимал раньше, что целиком и полностью это заслужил. Но, кажется… Кажется, все-таки нихрена не понимал. Кажется, слишком в жалости к себе утонул, слишком жалостью к себе захлебывался, чтобы понимать; чтобы картину целиком увидеть – а не только под тем углом, который отличной подпиткой для этой жалости-к-себе служил. Теперь же… Теперь ощущение, будто все, что Сукуна когда-либо знал, все, в чем когда-либо был уверен, все его ебаное представление о мире, о Фушигуро, о них с Фушигуро – осыпается на голову обломками личной разрухи. И как потом из-под этих обломков выбираться – хуй знает. Как найти в себе желание из-под этих обломков выбраться – хуй знает. Как вообще до конца осознать все, что услышал, и самому в обломки не превратиться – хуй, блядь, знает. Больше они Сукуну не упоминают. Постепенно фигура Фушигуро знакомо выравнивается. Знакомо сталью наливается. Постепенно он от Годжо начинает отстраняться – но все еще не резко. Все еще не отталкивая. Все еще с оттенком той едва уловимой мягкости, которая у него – лишь для ограниченного круга людей; пальцев одной руки будет много, чтобы их пересчитать. Которая у него никогда – для Сукуны. Когда эти двое разжимают объятия – Сукуна опять скользит за дверной проем, чтобы его не было видно. Они прощаются, опять возвращаясь в ту самую рутину – Годжо отпускает тупые шутки, Фушигуро, даже интонациями вновь привычно невозмутимый и на тысячу замков закрытый, лишь беззлобно ворчит. Будто и не было этих секунд обостренной искренности. Будто они уже знают, как после таких секунд – возвращаться к привычному и делать вид, что не так уж много произошедшее значит. Даже если оно так явно значит все. Сукуна настолько погружается в свои мысли, что от окружающего мира почти отключается – и понимает, что из коридора так никуда и не убрался, лишь когда Годжо проходит мимо него. Они пересекаются взглядами. Годжо притормаживает. На лице его – ни тени обычной для него ебланской улыбки. Глаза его, обычно скрытые за темными стеклами очков – сейчас смотрят на Сукуну пристально. Тяжело. Холодно. Сукуна вдруг думает, что понимает, от кого у Фушигуро этот взгляд. Хотя, вообще-то, это еще под большим вопросом – кто из них у кого такому взгляду научился. И есть часть Сукуны, которая под взглядом Годжо хочет выпрямиться. Оскалиться. На дыбы встать и начать выебываться. Ни на что из этого не хватает сил. В голове снова, и снова, и снова проносится на повторе. ...мудак, который тебя использует. На повторе. ...не хочу, чтобы тебе было больно. На повторе. …для этого уже слишком поздно. На повторе. Повторе. Повторе… это выматывает – быть мудаком… …это выматывает только хороших людей. Быть мудаком никогда не выматывало Сукуну. Никогда – раньше. Но он помнит. Он, блядь, какого-то хера помнит – и теперь уже вряд ли сможет забыть, – как тяжело и давяще было там, за ребрами, когда он впервые выплюнул в лицо Фушигуро то самое. Думаю, тебе пора. Как все тяжелее становилось, как все сильнее давило – все разы после. Потому что тот первый, когда Сукуна прогнал – очевидно, нихрена не остался единственным. Просто он не придавал значения. Просто старательно не замечал. Но – тяжелело. Но – давило. Но – душило. И болело, сука, болело. Ни с кем и никогда так не было – до Фушигуро. Ни с кем и никогда – после Фушигуро. Ни с кем и никогда. Не будет. Что Фушигуро с ним делает? Как давно это началось? Насколько изнутри уже к хуям то ли выломало – то ли, наоборот, на место вправило, как вывихнутое плечо, но с таким количеством боли, что никаким воем не перекрыть? Будто не так что-то с Сукуной не из-за Фушигуро – будто не так что-то было с Сукуной до Фушигуро, а теперь… Теперь он вдруг – человек в большей степени, чем когда-либо прежде. А людям. Знаете ли. Болит. Сукуна этого не просил. Сукуна слишком привык быть мразью – быть мразью проще, удобнее, выгоднее. Быть мразью – как ублюдское призвание по жизни. Но – Фушигуро. А с Фушигуро все аксиомы рушатся. Блядь. Что за херня. Что за херня в собственной долбаной голове. Ебаная тысяча тысяч вопросов – и ни одного ебаного ответа. Сукуна не знает. Сукуна нихрена не знает, блядь. Не знает Сукуна и того, что именно Годжо находит в его глазах, в его лице, выражение которого он сейчас нихрена не контролирует. Но уголки губ Годжо вдруг тянутся вверх – скорее в угрожающем оскале, чем в обычной долбоебской улыбке. Но в глазах его вдруг вспыхивает мрачное удовлетворение. И Сукуна тут же осознает – ни черта это не совпадение, что Годжо заговорил о нем именно тогда, когда сам Сукуна оказался рядом с кухней. Какое уж тут, к хуям, совпадение? Иногда кажется, что этот ублюдок видеть может даже сквозь стены. А в следующую секунду Годжо уже отворачивается от него, уже направляется к двери, что-то себе под нос насвистывая – явно целиком и полностью собой довольный, раздражающая сволочь. Пару секунд Сукуна смотрит в пространство перед собой. А потом вновь подходит к дверному проему и заглядывает на кухню. Фушигуро стоит у окна. Его пальцы – крепко сжимают кружку. Его взгляд – запутался где-то в сером небе; его мысли явно запутались еще дальше. Потому что обычно Фушигуро всегда его приближение замечает – но не сегодня. Не прямо сейчас. Потому что прямо сейчас он, кажется, слишком глубоко внутри себя и не имеет ни малейшего представления о том, что находится здесь не один. Сукуна дает себе несколько секунд на то, чтобы просто полюбоваться им. Вот таким – находящимся в личном пространстве, на безопасной для него территории. Спокойным. Расслабленным. Со знакомо острыми – но не скованными напряжениями чертами. С темным, глубоким взглядом, направленным куда-то вовнутрь. Какой же он красивый, – думает с ужасом Сукуна. Какой же, нахрен, красивый. На секунду ему так сильно хочется этого. Так сильно хочется подойти – и прижаться грудной клеткой к спине Фушигуро. Обвиться вокруг него руками. Зарыться носом ему в шею, оставляя на ней мягкий поцелуй. Оказаться вознагражденным тем тихим, глухим смехом, который Сукуна впервые услышал считанные минуты назад. Сукуна понимает – ему никогда так сильно ничего не хотелось. И он. В ебаном. Ужасе. Но если он попытается сейчас... Если подойдет к Фушигуро... Сукуна представляет себе, как это расслабленное, умиротворенное выражение на его лице сменится напряжением и сталью – и отступает назад. В тень. На шаг. На еще один. Заставляя силуэт Фушигуро скрыться из собственного поля зрения. Бросив очередной, последний взгляд на рамки с фотографиями, Сукуна думает о том, что его лицо никогда среди них не появится – потому что он сам никогда этого не заслужит. ...мудак, который тебя использует. Сукуна выскальзывает из входной двери. И, по ощущениям – прямиком в геенну огненную.