Всегда недостаточно

Чем больше Сукуна думает – тем сильнее его в мысли затягивает. Это раздражает. Откровенно бесит. Еще больше бесит то, что он начинает переосмысливать. Переосмысливать последние несколько месяцев. Переосмысливать все то время, которое прошло с тех пор, как они с Фушигуро начали трахаться. Тишина собственной квартиры еще никогда не казалась такой громкой. Такой оглушающей. Такой давящей. Никогда еще так основательно не подкашивала собственную крышу Сукуны – потому что в этой тишине слышит он только свои же мысли. Мысли. Ебучие мысли, в которых его зацикливает, которые – раз за разом на повторе в ожидании другого мифического и невозможного исхода. По которым его швыряет – как мячик для пинг-понга по стальным стенам; до кровавого месива. Сукуна ни разу не прогонял Фушигуро, когда тот приходил – это правда. Но... Думаю, тебе пора. Он продолжает возвращаться к этой фразе снова. И снова. И снова. Сказал ли Фушигуро это осознанно, было ли это осознанной попыткой ткнуть Сукуну носом в его же дерьмо – сам Сукуна все еще не знает. Все еще не знает, даже если Фушигуро прямо признал, что, да, быть мудаком – его для Сукуны персональное представление. Выматывающее персональное представление. Но так ли оно важно? Так ли это важно, если перед глазами все еще стоит непривычно надломленный, непривычно устало-заебанный силуэт Фушигуро, позволяющего Годжо себя держать? Так ли это важно, если говоря… Но я тоже умею играть в мудака. …Фушигуро звучал так, будто вот это – игра в мудака – одна из самых болезненных, рушащих ебеней, с которыми ему приходилось сталкиваться? Так ли оно важно, если для самого Сукуны быть мудаком, очевидно – гребаное призвание? Если Сукуна и сейчас пытается – но не может вспомнить. Не может вычислить, на гребаных пальцах точную цифру подсчитать – хотя пальцев тут нихрена не хватило бы, даже будь у Сукуны четыре руки. Ха. Дохрена смешная шутка, швыряющая прицельно в прошлое. Ебучее прошлое. Но думать об этом у Сукуны сейчас при любом раскладе не хватит места ни в голове, ни там, за ребрами – хоть какой-то сомнительный плюс. Потому что везде – в голове, за ребрами, глубоко внутри; глубже, чем можно добраться и выкорчевать. Фушигуро. Фушигуро. Фушигуро. И один и тот же вопрос продолжает отбиваться от черепной коробки – сколько ебаных раз Сукуна прогонял Фушигуро после того, как они потрахаются? Он не может, блядь, вспомнить. Не может вспомнить – потому что никогда не придавал этому значения, да. Не может вспомнить – потому что не считал это чем-то важным, да. Потому что думал. Фушигуро. Тоже. не считает Во всех смыслах – не считает. Потому что в начале – в начале – это было просто сексом, просто взаимным удовлетворением потребностей; потому что Сукуна повторял себе это снова, и снова, и снова после, как только кончал – и в мозгах прояснялось. И вдруг появилась потребность не трахаться – потребность притянуть Фушигуро к себе. И зарыться носом ему в волосы. И дышать им. И целовать его. Целовать. Целовать. Но не голодно и жадно, как это у них обычно бывает – а медленно. Тягуче. С наслаждением. Эта потребность пугала до одури. Эту потребность Сукуна старательно отрицал – доотрицался, блядь. А потому – прогонял. ...в какой именно момент Фушигуро начал уходить сам, не дожидаясь, когда его выгонят? В какой именно момент Сукуна начал это замечать? Начал придавать этому чертово значение? В какой именно момент он, нахрен, забыл, что в самом начале сам был тем. Кто. Блядь. Прогонял? Мудак, который тебя использует, – сказал Годжо, и, хотя Сукуна этого раздражающего, вечно щерящегося ублюдка нахрен не выносит – он не знает, как это оспорить. Не знает, блядь. Даже если понимает, что это – последнее, чего он, сука, хочет. Даже если понимает – вдруг, внезапно, ломающе. Что для него. Для Фушигуро. Сильнее всего хотелось бы мудаком не быть. Но Сукуна не знает, как. Он этого не умеет. Он же мудак – по жизни и от рождения. Он же мудак – по сути своей и по призванию. Он же мудак. Потому что, если бы мудаком не был – сломался бы еще годы, годы назад. И это нихуя не оправдание. Фушигуро прогнал его в тот единственный раз, когда Сукуна пришел к нему сам – и только теперь, какого хуя только теперь Сукуна задумывается: а если он сделал это не из-за того, что происходящее между ними хотел исключительно сам контролировать? Что, если у него были причины? В конце концов, Сукуна остался у Фушигуро всего на одну ночь – а проснувшись обнаружил, что в его квартире уже торчит Годжо. Как часто он, тот еще надоедливый ублюдок, вот так к Фушигуро притаскивается, без приглашения, без разрешения? Как часто притаскивается Юджи? Тот самый Юджи, с которым они и Фушигуро, кажется, в куда большей степени братья, чем Юджи и Сукуна – и нихрена здесь кровная связь не решает. Может ли Сукуна осуждать Фушигуро за то, что не затащил его радостно трахаться у себя дома, пока в соседней комнате сидели бы Годжо, или Юджи, или даже эта девчонка Кугисаки? Могли у Фушигуро быть какие-то другие, рациональные, адекватные причины Сукуну не впустить? Какие-то причины, которые не имеют никакого отношения к желанию причинить Сукуне боль? Конечно же, блядь, могли. Могли, сука. И насколько Сукуна – эгоистичный еблан, если до этого о таком даже не задумался, продолжая себя, такого бедного-сука-несчастного, старательно жалеть? Если – наконец-то, чтоб его – задумался только после того, как носом все же ткнули в собственное же дерьмо? Со стороны Фушигуро – может, и неосознанно. Зато со стороны Годжо – очень даже. Осознанно. И заслуженно. Но. Даже если причины у Фушигуро были. Значит ли это хоть что-то? Хоть что-то – большее? Хоть что-то – глубинное? Хоть что-то, чего Сукуне. Кажется. До отчаяния хочется. И ночью, на диване в квартире Фушигуро, Сукуна думал, что уже достиг дна – и достиг лимита внутренней мясорубки. Ха. Ха. Теперь его от вороха собственных мыслей перемалывает так, что нутро, мышцы-кости-внутренности – в фарш. И какого хуя делать с этими мыслями, он не знает. Не знает, что делать с картинкой, которая за прошедшие месяцы сложилась в его голове – а теперь вновь разбилась на разрозненные куски пазла и ебет Сукуне мозги, требуя хер знает как себя обратно собрать. Сукуна привык действовать. Сукуна привык решать проблемы поступками. Кулаками. Еблей. А у них с Фушигуро всегда плохо получалось говорить – зато отлично получалось трахаться. Впрочем, справедливости ради – не то чтобы Сукуна когда-либо говорить с ним по-настоящему пытался. Не то чтобы ему когда-то хватало яиц на это – говорить с Фушигуро. Не сраться – говорить. О серьезном. О важном. О засевшем за ребрами – и глубоко отрицаемом. Но Сукуна думал – этого достаточно; их шикарной ебли – достаточно. Думал – в самом начале. В самом начале Сукуна говорил себе – этого, блядь, достаточно; и – в самом ебучем начале – даже себе верил. Теперь какая уже там к себе, пиздоболу такому, вера. Теперь Сукуна не знает, что, блядь, думать. Он вертит в пальцах телефон, смотрит на номер Фушигуро, который у него уже хер знает сколько времени забит – но которым Сукуна никогда раньше не пользовался. Можно было бы позвонить. Можно было бы спросить у Фушигуро – не против ли тот, если он придет. Можно было бы убедиться – действительно ли Фушигуро в своем доме его видеть не желает, или в тот, единственный, сука, раз, у него были причины Сукуну не пустить. Можно было бы узнать – если такие причины были, то значит ли это что-то. Хоть, блядь, что-то. Можно было бы получить ответы на хоть какие-то вопросы, на мысли – едкие, жрущие, зацикленные; раз за разом Сукуну – в бетон мордой отправляющие. Можно было бы хоть просто – голос Фушигуро услышать. Потому что нуждается. Потому что просится. Потому что без него даже какой-то ебучий час – до удушья, до оглушительной потребности; что уж говорить о гребаных днях. Можно было бы… …заблокировав телефон в очередной раз, Сукуна возвращает его в карман. Ему – в очередной, сука, раз – не хватает яиц номер набрать. Не хватает яиц спросить. Вот так. Адекватно. По-человечески. Словами через ебучий рот. И в какой-то момент Сукуна вспоминает, как Фушигуро обмолвился совсем недавно, здесь, в этой самой квартире, прежде чем залезть Сукуне на колени, прежде чем предложить ему сделать с собой все, что тот захочет. …из всего вороха возможностей Сукуна тогда выбрал – обнять. …Сукуна понимает – он выбрал бы это и сейчас. …он выбирал бы это снова. …и снова. …и снова. Но все же – Фушигуро в тот день коротко оговорился. – Ты сам никогда не... Тогда Сукуна не понял, что это за «не» такое. Теперь он задумывается... Никогда не приходил первым сам? Никогда не предлагал первым сам? Сукуне казалось – Фушигуро приходит к нему, потому что хочет контролировать происходящее между ними. Но что, если. Если. Фушигуро приходит к нему, потому что это сам Сукуна не оставляет ему никаких других вариантов? Что, если – это не Фушигуро тянул иногда неделями, прежде чем прийти, изводя тем самым Сукуну. А Сукуна изводил Фушигуро, потому что первый шаг никогда не делал? Считается ли вообще тот единственный гребаный раз, когда Сукуна попытался? Потому что Сукуна ведь никогда... Никогда... Блядь. Знает ли Фушигуро вообще, как оглушительно, до отчаяния, до горькой потребности Сукуна его хочет – или, может, считает, что Сукуна просто не против потрахаться, раз уж Фушигуро милостиво приходит сам, но и без этого ему нормально? Ведь это то, что Сукуна сам себе месяцами говорил. Так с чего бы Фушигуро считать иначе? Сукуна вдруг отчетливо вспоминает – каким бы до пиздеца умным Фушигуро ни был, он не может читать чужие мысли. Не может видеть ту боль, которую Сукуна даже сам от себя скрывает. Не может по щелчку пальца понять, чего Сукуна от него хочет – если даже сам Сукуна этого. Блядь. Не понимает. А в ушах – эхом, набатом, приговором, подписанным для Сукуны голосом Фушигуро. …для этого уже слишком поздно. Слишком поздно – чтобы Фушигуро не было больно. Слишком. Боль Фушигуро – последнее, чего Сукуна когда-либо хотел. Последнее, чего Сукуна когда-либо ждал. Потому что казалось – больно здесь только самому Сукуне. И может быть больно только ему. Эгоцентричная мразь, да. Но. Имеет ли боль Фушигуро какое-то к Сукуне отношение? Имеет ли эта боль тот смысл, который Сукуна хотел бы в нее вложить? Может ли Сукуна надеяться… И насколько он мудак, если надеется? Или боль Фушигуро – она совсем другого рода? Может, ему болит от того, как сильно он от Сукуны устал? От того, что не знает, как происходящее между ними закончить? Как Сукуну к хуям послать? Справедливости ради – у Фушигуро никогда не было проблем с тем, чтобы кого-либо посылать. Будь то человек. Дьявол. Бог. Вот только это все еще ничего не значит. Вот только у Сукуны все еще нет ответов. Вот только Сукуна мог – мог бы, блядь – просто прямо у Фушигуро все спросить… …и какого-то хуя это все еще нихрена не вариант. Что за трусливая сволочь, а. Сукуна смотрит на бутылку виски, до чертиков желая напиться и забыться – и заставляет себя от бутылки отвернуться. Он почти уверен, что если и впрямь напьется – то точно потащится к Фушигуро. А Фушигуро его пьяные истерики точно не нужны. Как бы изнутри собственными же мыслями не ломало – Сукуне нужно что-то понять, что-то решить для себя здесь и сейчас, на трезвую голову. Кажется, это не Фушигуро ебал мозги им обоим – это Сукуна им обоим мозги ебал, даже не осознавая. Чем и сейчас продолжает заниматься. Когда перед глазами опять появляется знакомый номер – Сукуна раздраженно рычит, понимая, что опять неосознанно достал телефон и на имени Фушигуро завис. Когда перед глазами опять появляется знакомый дом – Сукуна готов разъебать себе голову об асфальт, понимая, что ноги сами принесли его на улицу, где Фушигуро живет. Когда мысли снова. И снова. И снова к Фушигуро возвращаются – Сукуне хочется кричать. Сука. Да что ж его по одному единственному пацану так сильно кроет? Когда крыть начало – и как Сукуна этого не заметил? Найдя в телефоне фотографию, тайком сделанную однажды и по причинам, которые Сукуна сам себе озвучивать отказывался – он рассматривает острый, уверенный профиль Фушигуро; его темные глаза, смотрящие то ли вдаль, то ли вглубь; его длинные пальцы, обхватывающие кружку. В грудной клетке щемит. Когда Фушигуро стал настолько центром мироздания Сукуны, что тот сутками может думать только о нем? И о нем. И о нем. Так же ни с кем и никогда не было. Не хотелось же, чтобы с кем-нибудь и когда-нибудь было. Сукуна же не просил. Сукуна... Сукуна не может от этого отказаться. Не хочет. И от этого – страшно до помешательства. Страшно. Страшно. Страшно. А затем. Однажды. Идя вечером по пустынной улице. Краем глаза Сукуна выхватывает знакомый профиль – и моментально застывает. Фушигуро застывает лишь секундой позже, тут же оборачиваясь и безошибочно находя взглядом Сукуну. Ровно так же, как и всегда безошибочно его находит. Сукуна с силой сглатывает. Моргает. И еще раз. Не уверенный, действительно ли Фушигуро здесь и сейчас – или крыша уже съехала настолько, что его образ посреди пустынных улиц мерещится; или Сукуна настолько жалкий и нуждающийся, что сам себе Фушигуро выдумывает. Хотя такого, как Фушигуро – не выдумаешь. Сукуна не уверен, способно ли человеческое воображение – и уж тем более воображение его собственное – на такое совершенство. Блядь. Блядь. Они не виделись уже несколько дней, пока Сукуна в мыслях своих тонул и захлебывался, пока переосмысливал все, между ним с Фушигуро происходящее – а вместе с тем, кажется, переосмысливая и всю свою ебучую жизнь. Но сейчас Фушигуро – вот же он, там, на другой стороне улицы, укрытый светом фонарного столба. Почти призрачный. Почти эфемерный. Красивый до помешательства, до покосившихся орбит. И в то же время – куда более реальный, чем что-либо, хоть когда-то в жизни Сукуны появлявшееся. Наружу тут же принимается ломиться сердце – гнилое, изрубцованное; как еще недавно Сукуна был уверен – давно уже несуществующее. Но, чтоб его. Стоит только Фушигуро попасть в поле зрения; попасть в фокус мироздания Сукуны – тогда как фундаментом этого мироздания является по определению. И сердце – в аритмию просится. И сердце – к нему просится. И сердце. Оказывается. Еще как существует – просто без ведома Сукуны, без его спроса, без разрешения, похоже, кое-кому другому принадлежать начало. Да блядь же. Сукуна вспоминает тонкие пальцы Фушигуро, которые осторожно обрабатывали его ссадины. Вспоминает беспокойство, мелькнувшее в глазах Фушигуро, пока тот думал, что сделал Сукуне больно. Сукуна вспоминает. И Сукуна, впервые за все эти дни рефлексии, разрешает себе подумать об этом. Если Фушигуро, всегда приходя первым, не пытался все контролировать, не пытался задать ритм, прописать правила их секса-без-обязательств. То почему? Почему он тогда приходил? Сукуна больше не думает. Не разрешает себе думать. Он знает, если пропустит хоть одну мысль в сознание – тут же струсит. С Фушигуро он почему-то всегда трусит. Сукуна преодолевает расстояние между ними в несколько широких шагов. Сукуна замирает на расстоянии выдоха. Сукуна подается вперед. И Сукуна целует. Целует не голодно, не жадно – целует так, как ему, кажется, хотелось еще задолго до того, как они впервые потрахались. Как он запрещал себе хотеть. Целует с убийственной мягкостью. Целует с отчаянной нежностью. Целует. И падает. И падает. Падает. В Фушигуро падает. Что-то внутри скулит и ломается; плотину, которую Сукуна выстроил между собой и тем, что у него к Фушигуро – сносит к хуям сплошным потоком того, что вырывается наружу. Сукуна задыхается. Фушигуро не отвечает на поцелуй. Но Фушигуро и не отталкивает. Сукуна отстраняется от него сам, дыша так, будто пробежал несколько сотен миль. Ощущая себя ошалевшим. Испуганным. В угол загнанным. Сукуна не может понять, что значит странный, незнакомый взгляд Фушигуро, на который он напарывается, как только в глаза его проваливается. Сукуне бы хоть немного разобраться с тем, что внутри него самого. Сукуне так отчаянно, так до одури хочется – руками потянуться; ладонями лицо обхватить – с этой пугающей нежностью, которая в себе топит, которую отрицать больше нихуя не выходит. Хочется прижать к себе – ближе, и ближе, и ближе – спаяться каждой костью, срастись атомами-молекулами. Что за идиотизм. Они ведь столько раз трахались – куда уж ближе-то? Куда уж теснее, сука? Но это ведь совсем не то же самое. Сукуна касался тела Фушигуро бессчетное количество раз – это правда. Сукуна знает тело Фушигуро едва ли не лучше, чем собственное – это гребаная правда. Но также правда и вот в чем – он никогда не касался этого тела так, как нутро сейчас требует. Но также правда и вот в чем – одного только тела ему недостаточно. Никогда не было достаточно, просто Сукуна – трус, и боялся признаться даже самому себе. Просто Сукуна, кажется, думал, что тело – это максимум, который когда-либо будет ему доступен; максимум, к которому Фушигуро его подпустит; максимум, которого Сукуна когда-либо сможет заслужить. Просто Сукуна. Все еще. Думает так. У них же всегда было – жадно, грубо, голодно, на грани. И охеренно – всегда охеренно. И все же… Никогда не было вот так. С нежностью. С заботой. С лаской. Слова, которые уже до пиздеца пугают, даже лишь мысленно произнесенные. До пиздеца пугает осознание того, насколько этого хочется. Как сильно хочется, чтобы не просто ебля, не просто соприкосновение тел – а соприкосновение чего-то, что гораздо глубже. Как сильно хочется коснуться не тела Фушигуро – коснуться, может быть, сердца. Коснуться души. Блядь. Блядь. Вот только, в то же время… Свет фонарного столба оседает нимбом над головой Фушигуро. Оседает крыльями за его плечами. Свет фонарного столба стекает кровью с пальцев Сукуны, когда он стоит здесь, в считанных дюймах от Фушигуро. Внутри все сжимается – сжимается тоскливо, сжимается в потребности, сжимается нежностью и страхом, страхом, страхом. Сукуна засовывает руки глубоко в карманы; сжимает в кулаки. Только бы удержать от соблазна. Только бы удержать. Сукуна все еще нихуя не понимает в той херне, которая творится внутри него самого. Но. Он вдруг знает главное. Знает, что если протянет сейчас руку. Если коснется скулы. Если прижмет к себе – прижмется сам. Если впаяется костьми-атомами-молекулами. Уже не отпустит. Не отпустит же, блядь. Не сможет. Не захочет. Потому что это уже – не просто-секс. Потому что это уже – что-то куда более мощное. Что-то всеобъемлющее. Что-то, до основания рушащее – и заново отстраивающее. А Фушигуро… Для Фушигуро же – целый мир, а не один сломанный ублюдок. Для Фушигуро же вселенную к ногам положить. И все еще будет мало. Мало. Мало. Потому что Фушигуро – это больше, чем вселенная. Больше, чем вечность. И во что же Сукуна вляпался, как же тотально вляпался – если в голове уже такие громкие слова, как ебучая вечность? Если. Даже при такой отчаянной потребности. Сукуне вдруг – впервые в ебаной жизни – подумать в первую очередь хочется не о себе. Не о себе. А значит… Заляпать своей кровью нимб над головой, крылья за плечами; заляпать своей кровью белый мрамор кожи. Заляпать своей кровью – сердце. И душу. Потянувшись туда, куда нет права тянуться. Попытавшись коснуться того, чего нет права касаться. Заляпав своим – уродливым, кровавым, гнилым, – то, что должно остаться незапятнанным. Чистым. Прекрасным до благоговения. Это слишком. Это неправильно. Это страшно. У Сукуны нет права – нет дозволения. Сукуна не может. Сукуна не хочет – хочет, хочет до помешательства. И именно потому – нет. Нет. У Сукуны внутри – ад щерится пламенем, лижет кости, жрет внутренности. Ему бы свой ад усмирить. Ему бы в своем аду Фушигуро не утопить. Не утопить бы Фушигуро в той крови, которая стекает с рук Сукуны. Они смотрят друг на друга – в тишине абсолютной. Давящей. Кричащей. Оглушающей. Рушащей. В глазах Фушигуро – уютная тьма и оскаленный рай. В глазах Фушигуро – центр мироздания. В глазах Фушигуро. Все, чего когда-либо хотелось. Все, чего когда-либо хотелось – и это так до пиздеца страшно осознать. Понять. Принять. Сукуна отступает на шаг. На еще один. Немного разрушаясь на каждый из. Фушигуро не останавливает – никогда не останавливает. И Сукуна уходит, оставляя Фушигуро – эфемерного, призрачного, до одурения красивого – под светом фонарного столба, оседающего нимбом над его головой. Крыльями за его плечами. Сукуне кажется, еще шаг – и асфальт разверзнется для него преисподней. Той, где ему самое место. Той, куда ангелу с бесовскими глазами путь заказан.