Всегда недостаточно

Когда Сукуна открывает дверь, он видит того, кого меньше всего ожидает увидеть – кого сильнее всего увидеть жаждет. Фушигуро. Чертов Фушигуро, смотрящий на него пасмурно, непроницаемо и мрачно. Взглядом этим до того неожиданно и прицельно бьет, что Сукуне приходится ухватиться за дверной косяк, чтобы устоять. С того поцелуя под фонарем они не виделись неделю. Ебучую неделю, на протяжении которой Сукуна медленно подыхал. На протяжении которой Сукуна боролся с желанием из окна выйти – потому что невозможно же так. Невозможно. Невозможно вляпаться в человека так тотально, так абсолютно, и даже этого не заметить. И очнуться только тогда, когда делать что-либо с этим уже, нахрен, поздно. Слишком поздно. И сейчас Сукуна смотрит в глаза Фушигуро. И хочет от этих глаз бежать. Потому что все было просто, пока – всего лишь секс, который ничего не значил для них обоих. Но теперь? Теперь, когда Сукуна осознает, что хочет Фушигуро всего себе, без остатка? Хочет обнимать его? Целовать его? Готовить ему завтраки, и шептать ему на ухо глупости, и пришибленно улыбаться, пока Фушигуро будет заслужено на него злиться – потому что яростный Фушигуро такой бесконечно красивый. Потому что в ярости Фушигуро хочется сгореть. От такого бежать должен сам Фушигуро – но он же, сволочь, никогда не бежит. Он же, сволочь, слишком упрямый, слишком благородный. Слишком Фушигуро. Поэтому бежать нужно Сукуне. Чтобы Фушигуро от себя спасти. И Сукуна не готов к этой встрече, не готов к этому глаза-в-глаза. Да, он жаждал этого всю прошедшую неделю, без Фушигуро изгнивал изнутри, но Фушигуро – здесь. Здесь. И бежать некуда. Да и не смог бы Сукуна, как бы ни осознавал, что должен. И, кажется, пауза между ними повисает слишком надолго – слишком надолго зависает Сукуна, – потому что Фушигуро вдруг хмурится сильнее, спрашивает отрывисто: – Впустишь? И на секунду – всего на секунду – но Сукуна замечает это. Крохотное сомнение во всегда непроницаемых, темных, на тысячу замков закрытых глазах. Будто Фушигуро думает, что Сукуна может его прогнать – и уже готовится уйти. Бля. Сукуна тут же молча отступает в сторону – Фушигуро тенью проскальзывает мимо него. Дверь захлопывается. Продолжая пялиться на нее невидящим взглядом и сжимая пальцами дверную ручку, Сукуна произносит – голос отчаянно хрипит, и хотелось бы сказать, что это от долгого молчания. Хотелось бы. – У тебя же есть ключ. – И я до сих пор не знаю, почему ты мне его дал, – отвечает ему знакомо ровный голос Фушигуро. Ха. Еще неделю назад Сукуна сказал бы, что тоже не знает, не понимает – теперь же... Ну. Что ж. Сукуна уже отдал Фушигуро все возможные ключи – и всего лишь ключи от входной двери далеко не первые по важности в этом гребаном перечне. Резко обернувшись, Сукуна проваливается в глаза Фушигуро. Тот все еще стоит в коридоре. Все еще не снимает куртку. Не стягивает привычно кроссовки за задники. В его глазах все еще – тень того сомнения, которое Сукуна в первые секунды заметил. Будто Фушигуро все еще – все еще, блядь – думает, что Сукуна в любую секунду может выставить его за дверь. Поэтому Фушигуро и не воспользовался ключом, да? Черт возьми. Фушигуро не понимает, конечно же, не понимает – и Сукуна не может его винить. Он сам только-только понимать начинает. Но он бы не смог. Не смог бы прогнать Фушигуро, даже если бы хотел. Не может прогнать его сейчас, когда понимает, что должен. Не может. И тот факт, что Фушигуро сомневается – по гнилому сердцу рубит ржавым топором. Нехреновым усилием воли заставив себя от Фушигуро отвернуться, Сукуна проходит на кухню; спрашивает – старательно следя за тем, чтобы собственный голос ничего не выдал. А тот все равно предательски хрипит. – Чай? Кофе? – Ты знаешь, что я здесь не за этим. Ага. Ну да. Они оба знают, зачем Фушигуро здесь. Сукуна на секунду прикрывает глаза. Глубоко вдыхает – медленно выдыхает. Только бы в пропасть не сорваться. Только бы не при Фушигуро. Только бы не. – Одно другому не помешает, – по возможности спокойно произносит Сукуна, глаза открывая и подходя к холодильнику. Заглядывает в него, проверяя, есть ли вообще, что пожрать – там пустота абсолютная, даже мыши не на чем повеситься. На секунду Сукуна задумывается – может, стоит заказать доставку? Что вообще Фушигуро ест? Что ему нравится? Сукуна не знает. Сукуна никогда не спрашивал. Блядь. Что вообще Сукуна о Фушигуро знает – если говорить о мелких и бытовых, но важных мелочах? Вроде любимой еды? Любимых фильмов? Любимых книг? Ладно, о книгах кое-что Сукуна все же знает – но только потому, что видел книжную полку Фушигуро. Кое-что из этого он сам тоже читал. Наверное, они могли бы об этих книгах поговорить. За едой из доставки – или же Сукуна сейчас отправился бы в супермаркет, набил холодильник едой и приготовил бы что-нибудь сам. Он так давно ни для кого не готовил – для самого себя в том числе; последнее казалось слишком запарным – и одновременно слишком бессмысленным. Но вдруг ему так оглушительно хочется этого – накормить Фушигуро тем, что собственными руками приготовлено. Хочется узнать, а понравилось бы ему хоть немного; узнать, реально ли вкусной едой заставить выражение лица хоть на сотую долю смягчиться – и что за еда это должна быть. И, может быть, они бы включили какой-нибудь фильм, который выбрал бы Фушигуро; и, может быть, они ели бы, обмениваясь взглядами; и, может быть, они говорили бы. И говорили. И говорили. Когда именно Сукуна начал этого хотеть – просто говорить с Фушигуро? Узнать о нем все, каждую мелочь, деталь – узнать, как сделать ему приятно не только в постели? Узнать, откуда взялась эта сила, эта сталь – Сукуна знает, что в прошлом Фушигуро скрывается много пиздеца, но в подробности его никто не посвящал никогда; впрочем, справедливости ради – он же и сам никогда не спрашивал. Но сейчас Сукуна хочет всего. Всего, блядь. А не только секса. И на секунду он разрешает себе эту слабость – что, если он и впрямь предложит Фушигуро просто поужинать? Что, если тот согласится?.. Но в следующее мгновение Сукуну вдруг тянут назад. Дверца холодильника захлопывается – и Сукуну вжимают в нее спиной, пока знакомые обветренные, но мягкие губы накрывают его собственные. Какими бы рефлексиями Сукуну не перемололо, какие бы озарения и переосмысления ни произошли в его голове. Как бы его ни пришибло осознанием того, что секс – лишь малая всего, чего он от Фушигуро хочет... Это не отменяет того, что он Фушигуро. Все еще. Хочет. Хочет оглушительно. Хочет отчаянно. И в поцелуй тут же проваливается, пока остаточные мысли вышибает из головы; пока из головы вышибает так и не оформившиеся до конца планы об ужине и разговорах, разговорах, разговорах. А Фушигуро ведь именно так и целует – оглушительно, отчаянно. И на секунду можно представить себе, что не только Сукуна здесь неделю без него подыхал. Что не только Сукуна здесь нуждается до помешательства, что не только Сукуна в происходящее падает, проваливается – и в пропасть счастливо летит. Одно дело – самому от Фушигуро бежать, Фушигуро избегать; одно дело – осознавать, что должен, и внутренности себе разбивать в кровавое месиво, на расстоянии от Фушигуро себя за поводок удерживая. Совсем другое дело. Когда Фушигуро приходит сам. Когда Фушигуро целует сам. Когда соблазн Сукуны, все, чего он когда-либо хотел – вот здесь, в его руках. От такого невозможно добровольно отказаться. Невозможно добровольно отказаться от такого Фушигуро – жаждущего, голодного, берущего. Сукуна мог бы сбежать сам – но он не в состоянии прогнать. Потому что поводок его на самом-то деле – в руках Фушигуро; давно уже в этих руках, вполне добровольно, пусть и неосознанно отданный. Черт возьми. Черт. Коротко и несдержанно застонав Фушигуро в рот, Сукуна обхватывает ладонями его лицо, зарывается пальцами в его волосы. Пытается чуть сбавить бешеный темп, который они тут же, сходу набрали. Пытается сделать поцелуй мягче. Нежнее. Что-то внутри него – что-то, долго отрицаемое, а теперь бесконтрольно наружу рвущееся – неоспоримо этого требует. Требует не просто быстрого, жесткого и восхитительного траха, какой у них обычно бывает – и какой, безусловно, всегда Сукуне в оглушительную радость. Требует медленно. Требует обстоятельно. Требует так, как никогда и ни с кем у Сукуны не было – но с Фушигуро... С Фушигуро ему хочется. Хочется перецеловать, вылизать каждый участок его тела. Хочется растягивать его часами, восхищенно ловя любые возможные перемены в обычно невозмутимом лице. Хочется искупать его в страшно, так долго отрицаемой нежности – которой внутри Сукуны скопилось настолько много, что она грудную клетку переполняет до трещин в ребрах. Больно. Больно же, сука. Но Фушигуро не позволяет ему. Фушигуро эту нежность не принимает. Фушигуро на любую попытку поцелуй смягчить – рычит зло. Прикусывает губы Сукуны яростно. Спускается поцелуями на горло и клеймит – Сукуна удовлетворенно выдыхает. Сукуна вдруг – вдруг, ебаный нахуй – осознает, почему ему всегда так нравилось, когда Фушигуро оставлял на нем свои следы. Ни с кем до него – не нравилось. Никому до него – Сукуна такого не позволял. Но Фушигуро оставляет на нем свою метку – и Сукуна может думать только о том, что весь мир увидит, весь мир узнает. Сукуна принадлежит Фушигуро. Только ему. Ох, блядь. Да какого ж хуя-то, а? Когда Фушигуро хватает его за рубашку и тянет на себя, не переставая целовать – Сукуна подчиняется и за его руками следует, безоговорочно послушный, без тренировок выдрессированный. Запрыгнув на стол, Фушигуро обвивает его торс ногами, забирается пальцами ему под футболку. Сукуна прекрасно понимает, к чему все идет. И он, безусловно, всеми членами за – просто... Просто... – Пойдем в спальню, – сипит Сукуна на ухо Фушигуро, прикусывая его мочку до того ласково, что самому страшно. Фушигуро же в ответ с очевидным раздражением впивается пальцами ему в бедра и рычит куда-то в висок, подаваясь собственными бедрами вперед. – Просто трахни меня уже. Но Сукуна не отступает. Хотя часть его отступить жаждет – жаждет привычно; жаждет жестко, грубо, охеренно. Хотя часть его отступить хочет – хочет сделать так, как приказывает Фушигуро; хочет, потому что его желания – главное; потому что главное – чтобы ему было хорошо. Но Сукуна. Не. Отступает. Впервые – нет. Именно потому, что сделать хорошо хочет – хорошо и иначе. Хочет показать, что на это иначе он тоже способен – Фушигуро первый, кому показать хочется. Фушигуро – первый, из-за кого Сукуна способность в себе к этому иначе обнаружил. Фушигуро – первый. И. Ха. Единственный. А потому Сукуна перехватывает Фушигуро руками за талию – и прижимает его к себе теснее, и зарывается носом ему в шею. И на секунду они вот так застывают; и на секунду охватившее их, привычное, жаркое безумие, кажется, отступает. И Сукуна шепчет Фушигуро в шею – практически умоляет. – Пожалуйста. Мгновение. Второе. – Пожалуйста, Мегуми. Сукуна всегда называл Фушигуро либо по фамилии, либо безликим пацан. Блядь, да он даже мысленно пытался оставаться в рамках фамилии-и-безликого-пацана. И лишь иногда. Лишь иногда, очень-очень редко, когда Сукуну во время секса накрывало так, что он переставал контролировать происходящее, контролировать себя, в принципе – контролировать, он делал это. Он, обезумевший, нуждающийся, в Фушигуро пропадающий – называл его по имени; хрипел его имя; рычал его имя; выстанывал его имя. Но едва ли это считается, даже если такие моменты были – редкими моментами глубоко игнорируемой истины, с именем вырывающейся. Едва ли это считается, потому что сейчас – первый раз, когда Сукуна делает это осознанно, перестав наконец отрицать. Когда целиком и полностью понимает, что вырывается из его рта. И, теоретически, это не должно быть чем-то таким уж важным – всего лишь имя. Всего лишь имя. Всего лишь… Но ощущается так, будто имя Фушигуро, вслух произнесенное – как первая и единственная молитва в жизни Сукуны. Молитва, шепча которую Сукуна счастливо сбил бы себе колени в кровь и в мясо. Мегуми. Мегуми. М е г у м и Единственный, кому Сукуна возложил бы алтарь – единственный, во имя кого он себя на алтаре распял бы. И когда Мегуми вновь приходит в движение, Сукуна почти уверен – тот сейчас его с любыми мольбами, с любыми молитвами пошлет. А тогда Сукуна еще чуть-чуть сдохнет внутри – но все равно ведь не сможет оторваться, не сможет Мегуми из рук выпустить, пока тот сам не потребует; все равно сделает все, о чем бы Мегуми ни попросил. Убьет звезды. Утопит луну. Себе кишки выпустит. Но вместо того, чтобы послать – Мегуми вдруг обнимает его за плечи, вдруг теснее перекрещивает лодыжки за его спиной, обхватывая сильнее. – Быстрее, – требует хрипло Мегуми, зарываясь носом Сукуне в висок и не давая заглянуть себе в глаза. И Сукуна, тут же намек понявший, ощущающий, как сердце его гнилое обнадеженно сжимается, как поток нежности почти рвет его в лоскуты – подхватывает Мегуми под бедра, отрывая его от столешницы. И в спальню несет. А там он осторожно опускает Мегуми на простыни. А там он на секунду застывает, чтобы наконец заглянуть Мегуми в глаза – радужки искрят так, что Сукуна кажется сам себе стопкой поленьев; и от этих искр он ярко разгорается, чтобы по итогу оставить после себя лишь пепел. А там Сукуна на секунду застывает, просто чтобы полюбоваться главным совершенством в своей жизни. Но Мегуми долго любоваться ему не позволяет. Мегуми уже тянет его на себя и глубоко, жадно целует. Он все еще – жаркий, пылающий, голодный, но Сукуна в своей нежности неумолим, неумолим в своих попытках сделать поцелуй мягче, сделать касания мягче; в попытках Мегуми в этой нежности утопить. И, в конце концов, Мегуми раздраженно рычит. И, в конце концов, Мегуми переворачивает их резким движением, седлая бедра Сукуны; поднимая его руки над головой и удерживая за запястья. А Сукуна, распластанный под ним, нуждающийся в нем, принадлежащий ему – позволяет ему. Сукуна готов позволить ему все, что Мегуми только от него захочет – лишь бы только хотел. Лишь бы. На пару секунд они так застывают. Сцепляются взглядами. У Мегуми, нависающего пропастью неба – зрачки затопили радужки, взгляд мрачный и опасный, забирающийся в самые глубины, в темные пыльные коридоры, которых Сукуна и сам в себе не знал. Сукуна сглатывает. Сукуна падает – в пропасть неба падает. Сукуна понимает – если Мегуми сейчас вонзит ему заточку под ребра, он сам скажет спасибо и попросит еще. Вот только под ребрами все еще – никаких заточек. Мегуми лишь наклоняется на секунду ближе; на секунду прикрывает глаза и касается лбом лба Сукуны жестом, отдающим чем-то отчаянным – но заставляющим восторженно благоговеть. Сукуна на эту секунду забывает, как дышать. А затем Мегуми резко отстраняется и запястья из хватки выпускает. А затем Мегуми – все еще мрачный, все еще опасный, неизменно завораживающий – сдергивает с них обоих джинсы с бельем и тянется к тумбочке за смазкой и презервативами; Сукуна с восхищением наблюдает, как он запрокидывает голову и начинает себя растягивать. Движется плавно. Изящно. Хищно. Так, что по глотке пустыни Сахары перекатываются. И Сукуну тащит на поводке вперед, и он подтягивает себя руками, и приваливается к спинке кровати – и припадает к шее Мегуми поцелуем, как к священному греху. И принимается скользить пальцами по его точенным сухим мышцам, медленно стягивает с него раздражающую тряпку, которая, кажется, зовется футболкой – Мегуми на секунду вытаскивает из себя пальцы, позволяя ее снять. Сукуна тут же вновь вперед подается, футболку отбросив. Тут же накрывает губами сосок Мегуми, вырывая из него приглушенный хрип. И Сукуна знает это прекрасное тело – знает его вдоль и поперек, но в то же время не знает о нем ничего. Потому что никогда не позволял себе исследовать его вот так – мягко, медленно, обстоятельно, вместо привычного для них жесткого, грубого, жаркого. Но сейчас он ведет носом по ребрам Мегуми – и мысленно им поклоняется. Но сейчас он целует ключицы Мегуми – и мысленно на них молится. Но сейчас он весь – в Мегуми. Для Мегуми. В нем самом – один лишь Мегуми. И когда Сукуна поднимает взгляд, в глаза Мегуми заглядывая – то видит там, среди обычного жара, среди обычной завораживающей черноты – что-то разбитое. Что-то уязвимое. И только тогда осознает, что в какой-то момент Мегуми перестал его нежности сопротивляться – вот только, кажется, не только Сукуна это осознает. Потому что Мегуми вдруг встряхивается. Вдруг губы привычно поджимает. Вдруг возвращает своему взгляду упрямство и темноту, надевая презерватив на член Сукуны и насаживаясь на него. Мегуми движется быстро. Резко. Жестко. Сукуна придерживает его за бедра бережно. Ведет ладонями по его телу мягко. Выцеловывает его шею нежно. Когда он ласково прикусывает кожу за ухом Мегуми – из его горла вырывается странный, сломленный звук, и сам Мегуми на секунду застывает; а Сукуна тут же перехватывает руками его торс. И осторожно опрокидывает на кровать. На секунду они замирают, тяжело дышащие и сумасшедшие, пока Сукуна над Мегуми нависает – и вот же она, опять. Эта уязвимость. Эта разбитость во взгляде. Для кого-то другого – незаметная. Для Сукуны – оглушительно кричащая. Но Мегуми уже закрывает глаза. Мегуми уже запрокидывает голову, взгляд свой от Сукуны пряча. А Сукуна подается вперед и мягко сжимает зубы на его кадыке. Каким-то образом они находят в своем темпе что-то среднее между яростью Мегуми и нежностью Сукуны. И это что-то – новое, но в то же время знакомое. И это такое нужное, что потребностью въевшееся в вены, и Сукуну кроет. Его всегда от Мегуми крыло, но сейчас Сукуна отчетливо осознает: Дороги назад для него не будет. Не хочет он дороги назад. Когда Сукуна ощущает, что вот-вот подойдет к финишу – он обхватывает ладонью член Мегуми, чтобы кончить вместе. Планеты слетают со своих орбит. Сверхновые взрываются. Они останавливаются, пытаясь отдышаться. Сукуна зарывается носом Мегуми в шею – и дышит, дышит, дышит, пока сознание медленно проясняется. Но он не успевает ничего сделать. Не успевает поддаться посткоитальной жажде ленивых поцелуев, теплых объятий, плавящей нежности – той самой жажде, которой Сукуна так долго сопротивлялся. Которую Сукуна так долго отрицал. И которая жила в Сукуне с первого их раза – а может быть, и намного раньше; а может быть, эта нежность всегда в нем была, всегда всегда всегда, если речь шла о Мегуми. Может быть, еще до того, как он Мегуми узнал – и узнал, кому эта нежность предназначена. Но Сукуна. Не. Успевает. Потому что Мегуми уже осторожно толкает его в плечо – и из-под него выбирается. Потому что Мегуми уже выскальзывает из постели. Потому что Сукуна уже остается один. Один. Один. И ему вдруг становится так до пиздеца холодно, холодно холодно холодно, пока он наблюдает за тем, как Мегуми натягивает белье, как подхватывает футболку. И Сукуна вытягивает вперед руку – но Мегуми слишком далеко, чтобы можно было до него дотянуться. Чтобы можно было поймать. Чтобы можно было вернуть. Каждый фут между ними – как новый десяток непреодолимых пропастей. И Сукуна хрипит – раньше, чем смог бы себя остановить. Раньше, чем смог бы рассказать себе, почему не должен этого делать. – Останься. И тут же добавляет – разрешая себе отчаяние, разрешая себе мольбу. Разрешая себе молитву. Разрешая себе мысль, что там, на кухне, это сработало – а значит, может быть. Может быть... – Пожалуйста, Мегуми. И Мегуми, уже сжимающий в руках джинсы, застывает на половине движения. И несколько секунд – несколько вечностей – он так и стоит, нерушимый, монолитный, как скала, а Сукуна даже дышать боится. Сукуна боится решения, которое Мегуми примет. Сукуна боится: а стоит ли он вообще того, чтобы его мольбу и его молитву услышать – и к ней прислушаться. Сукуна боится – боги ведь не прислушиваются к таким, как он. А единственный Бог Сукуны – перед ним. Здесь и сейчас. Но пальцы Мегуми вдруг разжимаются – джинсы падают обратно на пол. Мегуми оборачивается. И вот оно, вновь – уязвимость и разбитость в его глазах. Для кого-то – незаметные. Для Сукуны – орущие. И Мегуми медленно подходит обратно к кровати. Настороженно укладывается вновь, хмурясь – будто ждет, что Сукуна в любой момент передумает. В любой момент скажет, что просто по-еблански пошутил. Гнилое уродливое сердце Сукуны больно и страшно сжимается. Сколько же раз он говорил Мегуми это чертово «думаю, тебе пора»? Сколько ебучих раз?! …и сколько всего этим дерьмом разрушил? Когда Мегуми наконец оказывается в постели – Сукуна тут же движется вперед. Сукуна зарывается лицом ему под подбородок и перехватывает руками поперек спины, прижимая к себе; зарывается всем собой в тепло Мегуми, к которому нутро каждой своей клеткой тянется. Тело под его пальцами – напряженное, стальной струной вытянутое, и Сукуна принимается нежно и бережно водить ладонями по чужой спине. Постепенно, очень-очень медленно – но Мегуми начинает расслабляться. Сукуна выдыхает. И засыпает там, на грудной клетке Мегуми, пока колыбельной ему – ровный и уверенный сердечный ритм. Впервые за долгие-долгие годы сон Сукуны настолько мирный и крепкий.