Всегда недостаточно

Никогда еще Сукуне не было так страшно открывать глаза после пробуждения. Никогда еще Сукуна так не боялся того, что все, произошедшее накануне, может оказаться лишь сном. Самым восхитительным сном из возможных. И самым разрушительным по своему окончанию. С силой сглотнув, он пытается прогнать последний сонный туман в голове, пытается загнать под кадык всколыхнувшуюся, непривычную и несвойственную ему панику. Прислушивается к своим ощущениям. Да, с ним в постели определенно кто-то лежит. Под левой ладонью – чье-то теплое крепкое бедро. Собственные ноги переплетены с чужими. Правая рука затекла, потому что на ней лежит чья-то голова, и чужое горячее дыхание приятно обжигает щеку. Все инстинкты вопят Сукуне, что это Мегуми. Мегуми. Мегуми. Но... Что, если его инстинкты ошибаются? Что, если Сукуна всего лишь притащил вчера к себе в постель какого-нибудь рандомного пацана – и только навоображал, что это Мегуми? Что, если вот именно настолько он съехал своей протекающей крышей? Что, если вот именно настолько он по Мегуми с ума сошел? Даже эта ебланская версия кажется правдоподобней той, где Мегуми не просто остался с ним на ночь по одной лишь просьбе Сукуны – но даже не ушел, как только наступило утро. С силой сглотнув – Сукуна все же заставляет себя медленно открыть глаза, внутренне к своей персональной разрухе готовясь. И тихо-тихо впускает воздух в легкие, осознав, что все это время, пока глаза открыть решался – нихрена не дышал. Это Мегуми. Здесь, в его постели, переплетенный с ним ногами, спящий на его руке – Мегуми. Грудную клетку затапливает таким количеством страшного тепла и страшной нежности, что Сукуна удивляется, как ему ребра не вышибает. Дыша через раз и пытаясь не шевелиться, он скользит взглядом по сильному, непривычно расслабленному телу; по спящему, непривычно умиротворенному лицу. Господи. Господи. Сколько миров спас и сколько миров разрушил Сукуна в прошлых своих жизнях, если в этой заслужил подобное благословение-проклятие? Он в принципе никогда не думал, что ему достанется такое зрелище, как мирно спящий на его руке Фушигуро Мегуми – тем более не думал, что это зрелище столько удовольствия доставит. Впрочем, удовольствие – недостаточно сильное слово для определения того, как у Сукуны сейчас весь мир к херам с чертовой оси слетает. И потому он, неуверенный, как долго это благословение-проклятие продлится – принимается жадно глотать каждый непривычно мягкий скол лица; судорожно вдыхает, когда улавливает трепет длинных чернильных ресниц; немного умирает, прослеживая плавную и расслабленную линию губ. Даже морщинки между бровей у Мегуми во сне нет. Господи. Господиблядьбоже. Сукуна в восторге и в ужасе в равной степени. Можно было бы провести вот так вечность – просто наблюдая за спящим Мегуми. Это была бы прекрасная вечность. О своей затекшей руке Сукуна почти забывает – ерунда какая. Даже на плату за такие мгновения как-то не тянет. И вдруг это кажется таким правильным, таким логичным, таким последовательным – тот факт, что Сукуна с легкостью свою вечность Мегуми подарил бы. Что с готовностью положил бы мир к ногам Мегуми, стоило бы тому сказать лишь короткое «хочу». Обращал бы города пеплом ради его улыбки. Проливал бы реки крови во имя преисподних его глаз. Звезды в охапку собрал бы, у ног Мегуми раскидал бы. Если бы только это было тем, что Мегуми нужно. Если бы только этого хватило, чтобы Мегуми посмотрел на него с толикой тепла. Господи. как же Сукуна попал-то, чтоб тебя, господи Лишь краем сознания удается выхватить, что где-то там, за окном – серость падает с неба, легкая морось цепляется за стекло. И это в то время, когда у Сукуны внутри – разрастается что-то контрастно теплое, светлое. До пугающего настоящее. И сейчас ему отчаянно хочется сделать какую-нибудь глупость – то ли пойти и приготовить Мегуми завтрак, чтобы потом притащить сюда, в постель, и с глупой, пришибленной улыбкой наблюдать за тем, как Мегуми будет есть. То ли попросту забраться под одеяло – и посмотреть, какое выражение лица у Мегуми будет, когда проснется с членом глубоко в глотке Сукуны. Вот только, хотя Мегуми, безусловно, открыт ко многим экспериментам и его мало чем можно испугать – Сукуна не уверен, как он на такое отреагирует, насколько ему будет неприятно-мерзко-брезгливо. И делать что-либо против воли Мегуми он все еще не хочет. Не может. Поэтому вариант с отсосом, каким бы соблазнительным он ни казался – приходится отклонить. Ну, или отложить на какое-то время – там уж как пойдет. Думать о том, будет ли у него в принципе еще когда-нибудь шанс для такого – Сукуна отказывается; слишком близко к разрухе; слишком близко к отчаянию. Значит, остается вариант с завтраком – куда более рабочий. Но чтобы его осуществить – нужно для начала оторваться от созерцания лица Мегуми. Нужно сначала выбраться из постели, где Мегуми – теплый, реальный, физически ощутимый, – вот здесь, греет Сукуне и тело, и разломанную душу, в существовании которой он давно уже начал сомневаться. Но в эти секунды вот кажется, что вполне себе существует. И что она в руках того, кого сам Сукуна сейчас в собственных руках держит. – Что-то приятное увидел, раз не можешь перестать пялиться? – вдруг вырывает из мыслей хрипловатый со сна, но легко узнаваемый голос Мегуми, который все еще не открывает глаз. Конечно же, этот засранец уже не спит – и черт знает, как давно. Сукуна ведь никогда раньше спящим его не видел – поэтому понятия не имеет, как отличить; как выхватить момент пробуждения. Пойти этой мысли дальше он не разрешает; не разрешает ей спугнуть улыбку, которая уже самая собой уголки губ поддевает и вверх их тянет. Неконтролируемо. Пугающе. Тепло. – Что-то восхитительное, – честно говорит Сукуна, и только после этого Мегуми наконец глаза отрывает. Взгляд его – затуманенный сном, чуть расфокусированный. А еще – едва уловимо и так непривычно мягкий, что этой мягкостью Сукуне нутро разбивает прицельно и абсолютно. Господи. И что же, неужели, у него был хоть какой-то крохотный шанс наблюдать вот это зрелище уже целые месяцы, если бы только не ебланское «думаю, тебе пора»? И что же, Сукуна исключительно сам, из-за собственной трусости, лишал себя чего-то настолько восхитительного? Мысль болезненно, неприятно царапает, на секунду смазывая мраком тепло и нежность под ребрами. Господи. Если ты существуешь. То какого ж хуя уродил Сукуну таким тупым ебланом-то, а? Но Сукуна верующим никогда не был – его вера рождается здесь и сейчас, и заключена она не в каком-то мифическом боге, а в человеке, лежащем перед ним. И это было бы так просто – обвинить кого-то несуществующего во всех своих проебах. За исключением того, что Сукуна слишком уж хорошо знает – это исключительно его собственная, нахрен, заслуга. Отвоеванное потом и кровью, ага. Вот только он не хочет сейчас о проебах думать. Только не сейчас, когда Мегуми здесь, перед ним – вновь становящийся немного напряженным, настороженным теперь, когда сонливость уходит из черт лица. Но все еще – все еще – остающийся непривычно расслабленным; все еще Сукуну не отталкивающий. И когда Сукуна поднимает руку, чтобы осторожно провести ладонью по таким упоительно мягким углам лица Мегуми – сам Мегуми от касания не уворачивается, и Сукуна от этого факта совсем чуть-чуть, очень приятно разбивается. Он хрипло и тихо спрашивает с сожалением: – Я разбудил тебя? – Ты слишком громко думал, – в тон ему тихо отвечает Мегуми, будто и ему тоже кажется – если говорить слишком громко, можно разбить что-то хрупкое, пролегшее между ними, пока они вот так, этим пасмурным восхитительным утром, в одной постели и глаза в глаза. Сукуна фыркает. Сукуна говорит – одновременно дразняще и непривычно, до страшного мягко: – Пытался решить, приготовить тебе завтрак или отсосать. Между губ Мегуми мелькает кончик языка. Взгляд его темнеет – и на секунду опускается на губы Сукуны, прежде чем вернуться назад к глазам; прежде чем Мегуми говорит с хрипотцой в голосе, явно никак с сонливостью не связанной: – Обязательно должно быть что-то одно? Очередной вдох стопорится и застревает в легких. Сердце в грудной клетке тяжело, предвкушающе бухает, отдаваясь приятным эхом в ушах. И Сукуна улыбается шире. И Сукуна отбрасывает укрывающее их одеяло, сокращает расстояние между ними. И Сукуна прижимается губами к губам Мегуми. И Сукуна целует – медленно, томительно, с наслаждением; с растянутой во времени жаждой; так, что ради этого поцелуя душу продать – совсем не цена, вот только души у Сукуны нет. Она вся – у Мегуми. Для Мегуми. И Сукуна отдаляется от Мегуми всего на дюйм-другой, осторожно опрокидывая его на спину и игнорируя то, как освобожденную руку протыкает иглами там, где на ней лежала голова Мегуми. И Сукуна нависает над Мегуми, ощущая его сильные пальцы на своих бедрах, ощущая его темный взгляд на своем гнилом сердце. И Сукуна с интимной хрипотцой шепчет ему в губы: – Значит, ты не против проснуться как-нибудь с ртом на своем члене? – и застывает, надеясь, что Мегуми не слышит, как оглушительно бахает у него за ребрами; не замечает, как Сукуна с силой сглатывает; не улавливает, как он застывает в ожидании ответа – в ожидании, кажется, приговора. Взгляд Мегуми темнеет сильнее; тяжелеет, оседая на коже Сукуны – забираясь под кожу Сукуны, весь Мегуми под кожу Сукуне забирается, поселяется там, не выкорчевать, не вырвать. И не хочется. Не хочется. Не хочется вырывать. И Мегуми чуть подается вперед – так, что между ними уже не дюймы, между ними один выдох – и низко, охеренно-возбуждающе сипит практически Сукуне в глотку; в самую гребаную, Мегуми и принадлежащую – душу. – Если это будет твой рот – то не против. И Сукуна не уверен, мерещится ли ему то, как Мегуми делает акцент на слове «твой» – но он почти, почти, сука, уверен, что нет. Не мерещится. И его ведет, его подкашивает, его чуть-чуть убивает этим намеком на то, что дело в самом Сукуне, что только Сукуне разрешение дано; что, будь это кто-либо другой – получил бы от Мегуми по роже за такое. И Сукуна падает. Падает. Падает – и опять Мегуми целует; более жадно, более голодно. И ответный голод Мегуми ему – по жилам тысячевольтным разрядом, вдыхающим жизнь. И Сукуна спускается нуждающимися поцелуями ему на линию челюсти, на горло; недовольно взрыкивает, когда натыкается на преграду – смутно вспоминается, что Мегуми вчера прежде, чем к нему, к Сукуне в постель вернуться, успел нацепить на себя дурацкую футболку. Резким, чуть раздраженным движением задрав ее вверх – Сукуна припадает поцелуями к грудной клетке Мегуми. Ласково прикусывает сосок, ведет пальцами по ребрам. Когда из горла Мегуми вырывается еще не стон, но уже хриплый выдох – это ощущается, как победа. Как окрыление. Ощущается так, будто, пока Сукуна способен такие звуки из Мегуми вырывать – он способен вызов всему ебаному миру бросить; способен весь ебаный мир победить. А потом Сукуна устраивается между ног Мегуми. А потом Сукуна ловит взгляд его чернющих, охуительных, жаждущих глаз. А потом Сукуна заглатывает член Мегуми – ни на секунду не переставая в эти глаза смотреть. Отбрасывая на пол его белье – туда же, куда и чертову футболку, – Сукуна не хочет, совершенно не хочет думать о том, как близок вчера был Мегуми к тому, чтобы уйти; о том, что если бы Сукуна опять струсил, если бы ему только опять не хватило яиц попросить остаться, если бы, если бы… Но сейчас Мегуми – здесь. И есть уйма куда более приятных вещей, о которых подумать можно. Пальцы Мегуми зарываются в его волосы, но не направляют, не дергают, не пытаются ускорить – лишь ногтями чешут по загривку, лишь дарят ощущение нужного заземления. Сукуна ускоряется сам. Он знает, что именно Мегуми нравится. Знает, как именно сделать ему хорошо. Знает, как именно заставить его стонать – и наконец короткий, рваный, рычащий звук вырывается из горла Мегуми, заставляя Сукуну приглушенно замурлыкать вокруг его члена. – Самодовольный мудак, – сипло хмыкает Мегуми, и Сукуна бы ухмыльнулся, если бы мог. Но он занят куда более важными делами. Куда более приятными. Когда бедра под руками Сукуны коротко дергаются – Мегуми, с этой его до бесячего титанической выдержкой, быстро берет себя в руки и движение останавливает. Но Сукуну такой расклад не устраивает Он одобрительно гладит бедра Мегуми; и расслабляет горло, насаживаясь сильнее; и поднимает взгляд, вновь находя глаза Мегуми, контакт с которыми лишь ненадолго прервал, уделив все внимание члену перед собой. Все внимание – попытке доставить такое удовольствие, которое даже вечно контролирующему себя Мегуми крышу снесет. Без слов Сукуна пытается дать ему понять – давай. Вперед. Я не против. Я очень, просто неебически за. И Мегуми понимает – потому что он понимает всегда. И Мегуми на пробу двигает бедрами – Сукуна одобрительно мурлычет. Он хочет сильнее. Быстрее. И Мегуми начинает двигаться. Толкается медленно и тягуче, не разрывая зрительный контакт с Сукуной, продолжая путаться пальцами в его волосах – но все еще не давя на него, все еще контролируя себя до разочаровывающего отменно. Но, даже так – это все еще хорошо. Все еще восхитительно. Но – темные жаждущие бесы в глазах Мегуми все еще заставляют кровь Сукуны кипеть. Заставляют кипеть, как никогда прежде, пока сочетаются с ласковыми пальцами Мегуми в волосах и с его тягучими толчками в глотку Сукуны. Пока кажется, что Сукуну не в глотку ебут – а ласкают ему душу, и это ощущение так пиздецки сюрреально, но в то же время реальнее чего-либо в жизни Сукуны. И когда Мегуми наконец пытается отстранить его от себя, пытается из горла выйти – Сукуна понимает, что он сейчас кончит. И останавливает, придерживая за бедра. Мегуми не вырывается. Мегуми послушно кончает ему в глотку с коротким рыком, с охеренными преисподними в его охеренных глазах. Выпустив член изо рта и облизнувшись сытым котом, пару секунду Сукуна тратит на то, чтобы ткнуться носом в пах Мегуми; чтобы дышать, дышать, дышать – у самого стоит так, что пиздец же, но о себе сейчас думать Сукуна совершенно не хочет. И тогда он подтягивает себя на руках выше; и тогда он вновь оказывается на одном уровне с лицом Мегуми – горло саднит, но это приятная, нужная боль. Глаза Мегуми – пламенные и непривычно мягкие, все еще немного затуманенные оргазмом, из-за чего Сукуна широко оскаливается. Прижавшись лбом к его лбу, он чуть сорванным голосом произносит дразняще: – Думаю, это именно то место, которое отведено мне богом – с твоим членом в моем рту. Единственное зрелище, которое может посоревноваться с кончающим Мегуми – это Мегуми, который запрокидывает голову, чтобы коротко, хрипло рассмеяться. Единственный звук, который может посоревноваться со стонами Мегуми. Это смех Мегуми. За окном рассвет глушат нависающие серостью тучи – а Сукуна ощущает себя так, будто солнце сияет ему до рези в сетчатке. И пока этим пасмурным восхитительным утром, в этой постели, с Мегуми в своих руках, Сукуна завороженно его смех слушает – он забывает. Забывает обо всех своих проебах. Забывает о пропастях между ними. Забывает о застывшей на своих руках крови – той самой, которая под землю, к щерящимся злобой чертям тащит. Забывает, почему именно никогда не должен был касаться этими руками чего-то такого прекрасного, такого совершенного, как Фушигуро Мегуми. Забывает. Пропадая в этом хриплом смехе, пропадая в мягких бесах этих глаз, пропадая в Мегуми, Мегуми, Мегуми – и впервые в своей блядской жизни ощущая себя так, будто познал рай. Вот только забывает он и кое о чем еще. Забывает Сукуна о том, что у него всегда был один-единственный неоспоримый талант. …все лучшее в своей жизни к херам рушить.