Всегда недостаточно

Сукуна знает Мегуми достаточно хорошо, чтобы понимать – пока тот огрызается, пока скалится; пока там, за всеми своими показательными льдами Арктики, пылает яростью так ярко, что Сукуне ожоги на изнанке оставляет. Это значит, что еще есть шанс. Это значит, что Мегуми будет бороться – будет выгрызать себе победу клыками, будет выдирать ее себе когтями. Это значит, что Мегуми не сдастся. Не развернется. Не уйдет. Когда же Мегуми вот такой – замкнутый на тысячу замков, арктически холодный не только снаружи, но и там, глубоко внутри? Когда же Мегуми уходит сам, от борьбы отказываясь? Сукуна понимает – это конец. Сукуна вспоминает ту абсолютную, концентрированную разбитость, которую в глазах Мегуми увидел прежде, чем тот захлопнулся от него на тысячу тысяч стальных дверей; прежде, чем тот ушел, ушел, ушел. И приваливается спиной к стене, пока по барабанным перепонкам бьет эхо голоса Годжо. Пока в голове речитативом повторяется снова, и снова, и снова. Не хочу, чтобы тебе было больно. Такая разбитость в глазах не селится, когда не больно. Такая разбитость в глазах не селится, когда равнодушно и плевать. Такая разбитость в глазах не селится. Когда есть еще силы бороться. Сукуна медленно стекает по стене на пол, зарываясь пальцами в волосы и с силой их оттягивая. Что он наделал. Что он, блядь... Не хочу, чтобы тебе было больно. Но именно это Сукуна и сделал, да? Боль причинил? Въебал ментально со всей своей уебищной дури? И только сегодня ли – или на протяжении долгих и долгих месяцев, нихрена при этом не замечая? Не желая, сука, замечать? Часть Сукуны хочет подорваться тут же, хочет Мегуми догнать, объяснить... Но мышцы налиты свинцом – не сдвинуться. Да и что тут объяснять-то, господи? Что? Не хочу, чтобы тебе было больно. А, чтобы больно не было – очевидно, должно стать подальше от Сукуны. Подальше от его ублюдского рта, несущего херь – подальше от его гнилого нутра, херь творящего. Сукуна выпутывает пальцы из волос, смотрит на собственные руки. Ему вдруг мерещится та кровь, которой они до самых локтей залиты – оставил ли Сукуна следы этой крови на белоснежном мраморе кожи Мегуми? Испачкал ли, осквернил ли эту кожу своей кровью? С силой сглотнув, Сукуна сжимает руки в кулаки – кровь никуда не девается; кровь капает, капает, капает – но так и не приземляется, растворяясь в ничто. В голове мелькает отдаленное, почти отрешенное – может быть, то, что он сказал Мегуми, было самым правильным в его жизни. Может быть, это давно нужно было сказать. Может быть, даже если каждое слово – насквозь лживое. Даже если Сукуна давно уже псина у ног Мегуми – послушная, выдрессированная, готовая каждый его приказ счастливо исполнять; только бы приказывал, черт возьми; только бы. Может быть – даже если сейчас больно так, что до острых сколов там, где недавно еще были ребра. Может. Блядь. Быть. Тогда почему все равно ощущение, что это – всего лишь ублюдское, трусливое оправдание для самого себя? Почему все равно ощущение, что Сукуна опять проебался – и обязан хотя бы попытаться очередной свой проеб исправить? Исправить самый большой свой в этой долбаной жизни проеб? И Сукуна выдерживает всего несколько дней, в течении которых понимает, что больше не способен спать в собственной постели – потому что там его преследует образ Мегуми; преследует та разбитость и уязвимость в глазах Мегуми, которую Сукуна увидел, пока в нежности его топил; преследует отголосок тихого хрипловатого смеха Мегуми, который осел на изнанке памяти с того самого утра. Смеха, который он будет хранить ебучую вечность там, глубоко-глубоко внутри; там, в сокровищницах за ребрами. Смеха, на который он будет до собственного финального аккорда молиться. Смеха, который раз за разом будет его разрушать. А затем преследовать Сукуну начинают и другие ночи, которые заканчивались для них в этой постели; начинает преследовать призрак Мегуми по всей остальной квартире; начинают преследовать все остальные разы, что Мегуми в этой квартире провел – те самые разы, когда Сукуна вместо того, чтобы сделать все правильно, чтобы предложить завтрак, и разговоры. И себя. Проебывался снова и снова, раз за ебаным разом, выбирая секс-без-обязательств и разрушительное «думаю, тебе пора». И Сукуна выдерживает всего несколько дней, в течении которых опять и опять носом тычется в куртку Мегуми, так и оставленную брошенной в коридоре. И что там Сукуна говорил – не псина он, да? Поискать бы Мегуми кого другого, да? При одной мысли о том, что Мегуми и впрямь прислушается, и впрямь кого другого искать отправится – что-то внутри Сукуны зло, отчаянно оскаливается; оскаливается разбито; оскаливается болезненно. И Сукуна выдерживает всего несколько гребаных дней – да и то хер знает, как именно выдерживает-то. И эти несколько дней – пустые, серые, безжизненные. И эти несколько дней – тоской и болью до краев залитые. И эти несколько дней – как вечность пыток. Как предсмертный хрип. Как персональная агония. Потому что Мегуми в них нет. Нет. Нет. Потому что там, глубоко-глубоко внутри, укореняется знание – Мегуми нет… …и никогда больше не будет. И Сукуна выдерживает всего. Несколько. Дней. На протяжении которых начинает задумываться – а была ли вовсе та совершенная ночь? А было ли вовсе то совершенное утро – совершенное до того, как Сукуна пустил все по пизде? А могло ли в принципе что-то настолько совершенное произойти? Произойти в жизни Сукуны? Произойти с Сукуной? Или – всего лишь галлюцинация? Грезы? Или – всего лишь самый охуенный трип из возможных, а Сукуна сейчас попросту ловит ломку после? А мог ли он в этой самой гребаной жизни повстречать кого-то вроде Фушигуро Мегуми? Фушигуро Мегуми – яростного, сильного, за всем своим показательным холодом пылающего? Фушигуро Мегуми, который сам по себе – долбаное совершенство? Фушигуро Мегуми. Которого он, Рёмен Сукуна, за тысячу тысяч жизней заслужить не смог бы? И одной только фотографии, почти до дыр в телефоне засмотренной – вдруг отчаянно недостаточно, чтобы поверить. И ему вдруг отчаянно поверить нужно. Нужно проверить. Нужно убедиться – реален. Нужно убедиться – они все же ходят по одной и той же земле. Нужно убедиться. Убедиться… И. Спустя несколько дней. В очередной раз пялясь на номер Мегуми в своем телефоне. Сукуна все же нажимает вызов. И он понятия не имеет, что собирается говорить. В душе не ебет, какими словами планирует исправить тот разъеб, который сам же устроил. И, когда Мегуми поднимает трубку – он оказывается не готов. Это оказывается слишком. Это... – Да? Голос Мегуми – слишком, после дней агонии и дней беспомощности; слишком, до слетающих с орбит планет, до взрыва сверхновых, до личного апокалипсиса. Голос Мегуми – недостаточно. Недостаточно. Никогда не будет достаточно – потому что покалывает кончики пальцев, потому что протыкает лезвиями сердечную мышцу от потребности увидеть, потребности прикоснуться, потребности, потребности. Глубокий вдох. Медленный выдох. Сукуна весь встряхивается дурной псиной, пытаясь на реальности сконцентрироваться; пытаясь сбросить с себя восторженное, болезненное оцепенение, откликом по ту сторону вызванное. Не выходит. Нихрена не выходит. Голос Мегуми – охуительно хрипловатый и неожиданно сонный, когда он бросает свое короткое, чуть раздраженное «да». И, лишь осознав это, Сукуна отмирает и наконец переводит взгляд на часы. Только тогда он понимает, что, вообще-то, сейчас середина ночи – время, которое адекватные люди проводят во сне. Не то чтобы Сукуна когда-нибудь себя к адекватным причислял. Не то чтобы Сукуне хватило мозгов обратить на это внимание прежде, чем сорваться и Мегуми впервые за все их время знакомства позвонить. Но... Но это Мегуми. Это голос Мегуми. И Сукуна – благоговеет. И Сукуна – белый флаг, тотальное поражение. И Сукуна каждый едва слышный выдох по другую сторону выхватывает, сам боясь дышать; боясь что-нибудь упустить. И, видимо, он молчит слишком долго, потому что Мегуми уже с неприкрытым раздражением выплевывает: – Вы собираетесь что-то говорить? Сукуна открывает рот. Сукуна закрывает рот. Он же и впрямь планировал что-то сказать. Он же прокручивал все прошедшие дни слова в своей голове, которые сказать хотел – которые там, за кадыком, за ребрами, далеко-далеко в глубине месяцами копились. Но сейчас все слова забываются. А в глотке – обрывы скал. И он не может выдавить из себя даже элементарное «здравствуй». И в теории все должно быть просто – открой рот, используй по назначению работающие голосовые связки; то, чему с детства, блядь, учили – словами через рот говорить. Тогда какого ж хуя на практике все так сложно?! И на несколько секунд вновь повисает тишина, прежде чем Мегуми тише, все еще раздраженно – но теперь с толикой несвойственной ему неуверенности спрашивает: – Сукуна? Бля. Очень запоздало до Сукуны доходит: если он откуда-то – хер теперь уже вспомнишь, откуда – номер Мегуми достал, то это еще не значит, что у самого Мегуми есть его номер. Официально они ими не обменивались. Официально у них, в общем-то, никогда и ничего по определению не было – даже гребаных номеров друг друга; и Сукуна месяцами себе говорил, что его это устраивает; что именно этого он и хочет. Хочет. Хочет. Но, тем не менее – номер Мегуми он все же откуда-то взял. Откуда-то – не найдя яиц спросить его у самого Мегуми. Ебаный нахуй. – Да, – вырывается подтверждающий хрип из горла Сукуны – и это все, на что его хватает. И – какой же он жалкий. И – какого ж хуя с ним не так-то? Несколько секунд Мегуми по ту сторону молчит, явно ожидая какого-то продолжения – и, когда оно так и не приходит, хмыкает ядовито. – Ты всех, с кем трахаешься, телефонными звонками по ночам заебываешь? – Только одного, – хрипит Сукуна в ответ бессильно, и он ждет, что Мегуми опять обдаст ядом, что Мегуми съязвит что-нибудь вроде «так теперь я уже не придаю слишком большое значение?» – потому что это было бы очень заслуженно, было бы очень точечно по болевым. Бросить Сукуне в рожу его же словами – и этими словами ему побольнее въебать. И Сукуна ждет, что Мегуми обдаст ядом, что съязвит – потому что это то, чего Сукуна хочет. Потому что тогда можно было бы притвориться, будто они все еще продолжают тот утренний диалог-разъеб – будто у Сукуны еще есть возможность завершить его иначе; будто у Сукуны все еще есть возможность не проебаться к хуям. А еще потому, что если бы Мегуми так сделал, если бы обдал-ядом-съязвил – это значило бы, что он до сих пор борется. Что ему не все равно. Что он готов скалиться и противостоять Сукуне на равных. Потому что это значило бы. У Сукуны остается мизерный шанс на что-то. Хоть на, блядь, что-то. Но Мегуми молчит. Молчит. Тишина падает. Рушится. Душит и погребает. А потом Мегуми глухо выдыхает: – Чего ты хочешь, Сукуна? И в голосе его больше – ни тени раздражения, и Сукуна никогда не слышал, чтобы он звучал так устало, так тотально заебано. Там, на месте знакомой твердости, решимости – долгие-долгие мили этой заебанности; совсем несвойственного Мегуми бессилия. Желания закончить все здесь и сейчас – которое даже в интонациях ощущается. Сукуне становится страшно. Потому что это и впрямь слишком похоже на конец. Слишком похоже на ничто. Но... Чего Сукуна хочет? Нахрена он позвонил-то, а, если ему нечего сказать, нечего предложить? Если он знает – лучший расклад для Мегуми – это тот, где Сукуны в его жизни нет? Если Сукуна сам, в общем-то. Ничто. – Хотел услышать тебя, – отвечает в конце концов Сукуна сипло, беспомощно – и ему кажется, что это самое честное, что он говорил Мегуми за все время их знакомства. Самое честное, что он говорил за долгие-долгие годы кому-либо; может быть, что говорил кому-либо за всю свою уродливую, бессмысленную жизнь. Потому что Мегуми – единственный, для кого-то хотя бы толику честности из себя с плотью выдрать хочется. Потому что одного только голоса Мегуми. Одного только звука его дыхания там, по ту сторону. Одного только знания, что Мегуми все еще здесь, на одной с Сукуной земле. Достаточно. Чтобы вновь начать дышать самому. Из Мегуми вырывается какой-то странный, сломленный звук – и Сукуне отчаянно хочется потянуться к нему. Хочется обнять. Хочется вечность потратить, чтобы вымолить прощения – за то утро, в которое он все похерил; которое случилось всего несколько дней назад – а кажется, что утекла вечность ада. За каждый свой проеб. За каждое свое «думаю, тебе пора». За все. Все. Все. Хочется вечность потратить, чтобы прощения заслужить – за каждый разлом, самим Сукуной оставленный. Но Мегуми уже хрипит в трубку. Бессильно. Устало. Заебано. – Как же я тебя иногда ненавижу. И в следующую секунду звонок обрывается. И Сукуна сидит там, на полу спальни, прижимая к своему уху безжизненный телефон; и только запоздало, в тишине осыпающихся где-то глубоко внутри обломков – до него доходит. Доходит, как его слова прозвучали. Доходит, что после всего, сказанного им в то утро; после всего своего внутреннего дерьма, которое он незаслуженно на Мегуми выплеснул; после всего, что Сукуна творил ебучими месяцами. Сегодняшнее его… хотел услышать тебя …прозвучало издевкой. Прозвучало высшей степенью мудачизма. Прозвучало так, будто Мегуми обязан все простить и тут же прибежать ему в ноги кланяться – за одно только ебучее «хотел услышать тебя». За один только факт того, что Сукуна снизошел до звонка. Снизошел до звонка – но не снизошел даже до того, чтобы прощения адекватно попросить, словами через долбаный рот; чтобы искренне, чтобы из нутра вырванное. Не снизошел, сука, до гребаного «прости» – что уж говорить о чем-то большем? О том, что прямиком из грудины просится, ребра проламывая? Блядь. Блядь. Блядь. Пальцы сильнее сжимаются на телефоне, пока Сукуна пытается понять, какого хера. Как у него получается проебаться там, где уже все проебано? Единственный ебаный талант, отсыпанный ему еще при рождении. Сукуне кажется – он проваливает в подпол. В магму. Летит к центру земли – и прямиком в преисподнюю. Сукуне кажется – ему теперь агонией гореть, пока мир не закончится, пока вселенные не схлопнутся. А в голове его отзывается ответное – которое Мегуми уже не услышит. А в голове его отзывается ответное – которое Мегуми слышать не нужно. А в голове его отзывается ответное… ...как же я тебя всегда лю… Сукуна не может даже мысленно эту фразу закончить. Не может, блядь. Даже если знает, давно уже знает, насколько она истинна – знает, просто отказывался признавать. Знает, потому что – фундамент мира и его крушение. Знает. Потому что ломает и исцеляет в равной степени. Но эту истину он не в состоянии Мегуми озвучить – возможно, не в состоянии просто потому, что понимает, глядя на свои чистые, и все равно до локтей перепачканные кровью руки. Понимает – не нужно Мегуми знать. Нет у него права Мегуми в это втягивать. Понимает – пока его душат тени прошлого, пока они скалятся, пока извиваются татуировками, изъевшими в кожу Сукуны чернильными нитями; выцарапать бы, вырвать бы, вместе с кожей содрать бы к херам доказательство того, кто он есть. Вот только след этот куда глубже, глубиннее, чем на коже – след от того, кто сделал Сукуну таким. Того, кто нависает проклятием над всей его гребаной жизнью. Того, от кого он съебался – но кто продолжает перекрывать трахею, даже если не вспоминать, не думать; даже если это прошлое нахуй слать, отрицать, игнорировать; след крови на своих руках старательно не замечать. Кому-то другому приписывать – собственную вину на мифического кого-то другого перекладывать. Делать вид – и себя убеждать, что это работает. Работает. Работает. Что дышать – все еще получается. А дышать ведь и впрямь получается. С тех самых пор, как в жизни появился Фушигуро Мегуми. Получается. И, может быть, Сукуна на самом деле прекрасно осознает, какого хера проебал все тем самым, почти идеальным – и самым кошмарным утром в своей жизни. Осознает, блядь. Потому что отпугнуть от себя Мегуми – это лучшее, что Сукуна мог бы для Мегуми сделать. Но какого ж хера оно как лучшее не ощущается? Какого ж хера Мегуми только что, там, по ту сторону – совсем не звучал, как тот, кому лучшее причинили? Какого ж хера кажется. Что Сукуна – просто трус, вновь за трусливыми оправданиями прячущийся? И голове речитативом отбивается, эхом голоса Мегуми отражается. …ненавижу. …ненавижу. …ненавижу. И Сукуна не уверен, что ему когда-нибудь кто-нибудь о своей ненависти так заебанно – но так искренне и уверенно заявлял. И Сукуна абсолютно уверен. Никогда и ничья ненависть не била по нему с такой мощью, так глубоко не забиралась, так надежно не ломала кости в щепки. И как тащить себя по существованию дальше – он в душе не ебет. В душе не ебет, где найти смысл для того, чтобы – тащить. Если единственный смысл. Им самим проебан. И Сукуна сидит там, на полу спальни, с безжизненным телефоном в руках – и думает о том, что лимит своих звонков исчерпал этим единственным. Исчерпал лимит своих шансов. Исчерпал лимит Мегуми. Исчерпал лимит самого себя. И дальше тащиться смысла, в общем-то, и нет – приходит отрешенное и стылое, какое-то омертвевшее осознание. Смысла нет. Нет. Нет. Потому что нет Мегуми. …а вскоре Мегуми звонит ему сам.