Всегда недостаточно

Рука движется раньше, чем Сукуна успевает осознать, что происходит. Раньше, чем успевает осознать – он уже подносит телефон к уху. Уже слышит знакомый, чуть хрипловатый, насмешливый голос. – Ты на звонки всех, с кем просто трахаешься, так быстро отвечаешь? Сукуна на секунду застывает. А когда ноги отчего-то начинают подкашиваться – медленно опускается обратно в кресло, где сидел до того, как увидел имя на экране и непроизвольно вскочил. Имя на экране. Мегуми. Это, черт возьми, Мегуми. Сукуна спит? Бредит? Ловит трип? Угодил в параллельную реальность, где набирающий его номер Мегуми – всего лишь обыденность, а не восхитительный мираж? Сколько именно времени прошло с того, ночного-отчаянного звонка – Сукуна сейчас не знает; сбился давно со счета, окончательно потерявшись в агонии, в гнили внутри себя. И к этому моменту он уже не уверен, в большей степени жив или мертв. Второе куда вероятнее. – Что, мне опять предстоит увлекательный диалог с тишиной? – хмыкает тем временем Мегуми по ту сторону, потому что, очевидно, Сукуна – еблан, который опять из себя и слова выдавить не может. И звучит при этом Мегуми странно. Незнакомо. Как-то искаженно. Одновременно ядовито – вот это как раз вполне привычно, – и в то же время с несвойственной ему показной веселостью, которую Сукуна ожидал бы услышать в исполнении Годжо. Но точно не в исполнении Мегуми. В голове вспыхивает догадка – и реальность медленно начинает собирать себя по кускам обратно в единое целое. Сукуна наконец слышит собственный сиплый голос, спрашивающий. – Ты пьян, Фушигуро? Это объяснило бы все. Объяснило бы странные интонации Мегуми, объяснило бы наигранно-веселые реплики Мегуми, объяснило бы тот факт, что Мегуми в принципе ему звонит. Объяснило бы – без теории о трипе, о параллельных мирах. Потому что реальность такова, что в ней Мегуми может совершить такую глупость, как звонок Сукуне, только если пьян в хлам. И Мегуми в ответ молчит. Молчит. Молчит. Сукуна слышит лишь его тяжелое дыхание в трубке – настолько на этом дыхании сосредоточен, что звуки всего остального мира размываются в ничто. – А у меня есть повод пить? – фыркает Мегуми все с тем же неестественным весельем, в котором Сукуне вдруг мерещится оттенок горечи. Что-то внутри него стягивается. Больно-больно сжимается. Чувство вины напоминает о себе, вскидывается – шипастое, скалящееся; Сукуна против воли вжимает ладонь в грудную клетку, бессмысленно пытаясь давление боли на ребра ослабить. Но в то же время. В то же время... Часть его – совсем крохотная, отчаянная часть – испытывает толику облегчения. Мегуми всего лишь пьян – это все объясняет. Это возвращает планеты на положенные им орбиты. Но облегчение быстро смазывает беспокойством, когда до сознания начинает целиком и полностью доходить эта мысль – Мегуми, черт возьми, пьян. – Где ты? – спрашивает Сукуна тут же – на смену разбитой хрипотце приходит резкость. И он даже с кресла опять подрывается, уже готовый куда-то нестись, кого-то спасать. Хотя знает же. Как никто, блядь, знает, что никакое спасение Мегуми не нужно. Он не дева-в-беде. Не хрупкая, изнеженная, вечная жертва, своего рыцаря ждущая. И Мегуми был бы первым, кто Сукуне за такое вмазал бы – если бы тот только попытался роль вечной жертвы ему приписывать. Но и сам Сукуна – нихрена ж не рыцарь, чтобы спасать; к нему не прилагаются ни сияющие доспехи, ни хоть какая-нибудь всратая, побитая доблесть. В комплекте – лишь мудачизм да призрачная кровь, с кончиков пальцев капающая. Еще. Пожалуй. Давно проебанное, гнилое подреберье. Но сейчас Мегуми пьян – а Сукуна никогда раньше пьяным его не видел. Не знает, пил ли Мегуми до этого в принципе. Наверняка да – в конце концов, ему уже больше двадцати, а беспомощным, наивным ребенком он наверняка не был даже в детстве. В этом Сукуна отчего-то уверен. Но он ничего не может сделать со своим беспокойством – все нарастающим, давящим; где-то глубоко внутри гудящим. Сукуна ничего не может сделать с потребностью найти Мегуми и убедиться – он в порядке. В порядке. В гребаном порядке. Вот только, пьяный или нет – Мегуми остается Мегуми, и Сукуна ждет, что тот сейчас его с такими вопросами пошлет. Уже начинает мысленно перебирать варианты того, откуда именно поиски начать... Но вместо ожидаемого «нахуй» Мегуми вдруг говорит совсем другое – и опять эта горечь, которая мерещится Сукуне среди оттенков наигранного веселья. Разве что теперь в интонации также вплетается что-то игривое. Что-то интимное. Что-то по-настоящему, отчаянно пьяное. – Попробуй догадайся. Как часто мы оказывались вместе где-то за пределами твоей квартиры? – а затем Мегуми на секунду замолкает – и вдруг добавляет тише, на грани слышимости, на грани реальности. На грани пропасти. – Как много у нас общих мест, Сукуна? Сукуна моргает. В голове речитативом отбивается. Как много у нас общих мест? Общих мест. Общих… И вдруг – вдруг – там, за звуком голоса Мегуми, за звуком его дыхания, Сукуна наконец улавливает отголоски остального мира. Наконец улавливает приглушенные, отдаленные басы. Догадка вспыхивает, под язык просится – он открывает рот, еще не до конца осознавая, не до конца веря; ему бы спросить, убедиться... Но Мегуми уже бросает трубку. Отведя телефон от лица, пару секунд Сукуна пялится на потемневший экран невидящим мутным взглядом. В голове грохочет. Как часто мы оказывались вместе где-то за пределами твоей квартиры? И правда. Как часто? Так часто, что почти никогда. Потому что почти никогда – никогда, блядь, – Сукуна не пытался происходящее между ними за пределами этих ебучих четырех стен вывести; потому что имеющиеся ебланские, жалкие попытки – вроде той, в переулке – нихрена ж на попытки не тянут. Потому что в тот единственный раз, когда Сукуна сам пришел к Мегуми – он сдался и раны пополз зализывать после одного лишь короткого «не до тебя»; не попытавшись разобраться; не попытавшись понять. Потому что – какого-то хуя – он почти всегда только ждал, ждал и ждал, пока Мегуми придет, пока Мегуми сделает первый шаг; пока Мегуми в принципе – что-то сделает. Пока Мегуми… Сдавленно выругавшись, Сукуна весь встряхивается; засовывает телефон в карман. Он не будет сейчас об этом думать – не сейчас, блядь. Потому что сейчас есть дела во сто крат важнее того, чтобы опять увязнуть в своих ебучих сожалениях и рефлексиях. Подхватив ключи, Сукуна выносится из квартиры. И оставляет в голове только мысли о клубе, где не так давно – вечность назад – с Мегуми случайно столкнулся. Он почти уверен. Почти. Что это – ответ. Потому что, и правда. Как много мест, Сукуна, а? Приложил ли ты хоть сколько-то усилий. Чтобы такие общие места у вас были, ублюдок? И когда Сукуна паркуется возле клуба – то из машины он вылетает, едва не забыв вытащить ключи из замка зажигания. И, возможно, добирается он туда немного – или не немного – быстрее, чем можно считать адекватным. И в голове Сукуны все то время, что за рулем провел, продолжали проматываться и проматываться картинки того, как тем вечером, в клубе, Мегуми танцевал с девушкой. И будет ли это тем, что Сукуна увидит вновь, когда в клуб зайдет? И увидит ли он Мегуми, танцующим с кем-то? Флиртующим с кем-то? Целующимся с кем-то? От одной только мысли в глотке уже застревает скала, и Сукуна с силой сглатывает, пытаясь прогнать из головы вызывающие тошноту образы. Блядь. Сукуна ведь не имеет никакого права Мегуми что-то запрещать. Не имеет никакого права Мегуми даже ревновать... ...а он ревнует? Он определенно, до одури ревнует. Но не имеет на это ебаного права, и в любой другой ситуации должен был бы – обязан был бы – закусить нити нервов, сжать себя в стальной кулак. Немного сдохнуть там, внутри – но просто пройти, сука, мимо. Хотя рациональная часть мозга Сукуны – та, которая Мегуми знает – понимает. Это же Мегуми. Пьяный или нет, причинил ему боль Сукуна или нет – он не стал бы трахаться с первым встречным хоть назло, хоть чтобы боль ответную причинить. Хоть даже и просто так. Он же не Сукуна, бля. А заставить Мегуми делать что-то насильно... Ну, тот, кто попытался бы – быстро о своей попытке пожалел бы; этот засранец более чем в состоянии за себя постоять – Сукуна знает, черт возьми. Вот только остается одно «но». Мегуми пьян. А Сукуна понятия не имеет, в состоянии ли он постоять за себя, когда в хлам. И ни одной гребаной мрази Сукуна не позволит состоянием Мегуми воспользоваться – будь то виснущая на нем девица, будь то вылизывающий ему шею мудак. Когда образы опять затапливают сознание – Сукуна рычит и с силой захлопывает дверь машины, ключи наконец вытащив. У клуба – привычная очередь, испуганно шарахающаяся от него и покорно вперед пропускающая. И вот Сукуна уже оказывается у двери, уже собирается внутри войти – когда взгляд сам собой притягивает туда, в сторону от толпы. В тишину, в темноту, где Мегуми стоит, привалившись к стене, чуть запрокинув голову назад и невозмутимо наблюдая за Сукуной мрачными внимательными глазами. Стоит только его силуэт взглядом выхватить – и что-то внутри тут же расслабляется. И что-то обозленное. Рычащее. Готовое глотки рвать и реки крови проливать. Тут же притихает, тут же бритвенно-острые клыки прячет – и на внутренностях укладывается, готовое в любую секунду вновь вскочить и зарычать. Образы Мегуми, с кем-нибудь сосущегося – медленно размываются в сознании, и Сукуна шумно выдыхает. Мегуми не там, не внутри; не среди потных тел и рвущих барабанные перепонки басов. Мегуми здесь, снаружи. Мегуми. Кажется. Сукуну ждет? Или Сукуна сейчас охеренно желаемое за действительность выдать пытается? Медленно, с силой выдохнув, он заставляет себя не думать. Не мечтать. Не хотеть. Сукуна здесь, чтобы доставить Мегуми домой в целости и сохранности. Это все. И ничего больше. И не будет Сукуна сейчас думать о том, когда именно для него забота о другом человеке – забота о Мегуми – взобралась туда, на самую верхушку потребностей. И это у него-то. Ублюдка по призванию. По профессии. Бля. Шумно вдохнув, Сукуна делает шаг по направлению к Мегуми – и пытается не развалиться к хуям. Они не виделись уже черт знает сколько – но, конечно же, Сукуна не смог бы забыть, какой он, Фушигуро Мегуми; даже в теории такой расклад звучит абсурдно. Прошло бы несколько лет – не забыл бы. Прошло бы несколько веков – не забыл бы. Накрыло бы амнезией, деменцией – все равно там, глубоко внутри. Не забыл бы. Можно ли в принципе совершенство забыть? Но дело все в том, что под дых в любом случае бьет тем, насколько же Мегуми красивый. Всегда бьет. К такому невозможно привыкнуть. Бьет тем, как тени играют на его острых скулах. Бьет тем, как свет фонарных столбов путается во взъерошенных чернильно-черных волосах. Бьет тем, как темные мрачные глаза затягивают в себя Сукуну, на поводке тащат его к себе ближе. И ближе. На секунду Сукуна скользит взглядом ниже. Скользит по распахнутой кожаной куртке с задранными до локтей рукавами, облегающими крепкие бицепсы Мегуми. По белой тесной футболке, сквозь которую проступают сухие мышцы. По узким джинсам, обтягивающим сильные длинные ноги… Бля. И Сукуна вдруг отчетливо вспоминает, что трахались они в последний раз, кажется, где-то вечность назад; и Сукуна вдруг отчетливо вспоминает, что здесь, в этом самом клубе, были не только танцы Мегуми с какой-то девицей и собственная, бессмысленно отрицаемая ревность. Была еще уборная. Был еще Мегуми, прижимающий Сукуну к стене кабинки, вжимающийся бедром ему в пах; горячий настолько, что удивляло только то, как Сукуна не сгорал, просто к нему прикасаясь. Были еще глаза Мегуми – жадные, голодные, мрачные; завораживающие. Был еще сам Сукуна, из-за этого мудака в штаны обкончавшийся, как подросток – и ни о чем нихрена не жалеющий. Блядь. Блядь. Блядь. С силой сглотнув, Сукуна заставляет себя вернуться взглядом к лицу Мегуми. Загоняя свое желание в глубину, в клетку его запирая. Не сейчас. Не сейчас. Никогда больше – на самом-то деле. Потому что теперь у него нет права даже хотеть. А никого другого – Сукуна не хочет. А никого другого – Сукуна не хочет хотеть. Кажется, без Мегуми ему предстоит жизнь почтенного монаха, соблюдающего вечный целибат – ебучая ирония, – и проблема в том, что совсем не это ужасает его сильнее всего. Скажи Мегуми: рядом он останется при условии, что у них секса больше не будет никогда, что он больше никогда к себе прикоснуться не позволит – Сукуна бы без сомнений согласился. Сукуна бы свою жизнь в целибате радостно принял. Только бы Мегуми рядом был – в любой роли. Только бы Мегуми рядом хотел быть. А вот мысль, что рядом Мегуми не будет… Именно она ужасает по-настоящему. До тремора. До оглушительной паники. До желания вбить себе стигматы в запястья, содрать с себя кожу, нутро свое наизнанку вывернуть – что угодно, блядь, если это к Богу Сукуны сможет воззвать. Если это – то, благодаря чему Мегуми рядом остался бы. То, чего Мегуми хочет. Вот только Сукуна осознает – нет, Мегуми не захотел бы. Нет, о таком не попросил бы. Нет. Рядом он не останется, сколько нутро себе не выдирай. Черт. Сукуна сглатывает острую резь боли, наконец оказываясь в считанных футах от Мегуми – и тот отрывается от стены. Делает шаг навстречу – но путается в ногах и начинает заваливаться вперед; Сукуна едва успевает его подхватить. Беспокойство возвращается, заталкивая проснувшуюся жажду вглубь куда надежнее, чем любое самовнушение Сукуны. Никогда в жизни видеть ему не приходилось, чтобы Мегуми в ногах путался. Сколько же он выпил-то, а? А Мегуми тем временем вместо того, чтобы ожидаемо отшатнуться – лишь приваливается к Сукуне сильнее. Лишь пьяно, незнакомо хихикает ему куда-то в шею, заставляя табун мурашек горячо побежать по позвонкам. – Все-таки догадался, да? Пришел спасать меня, как рыцарь на... черном... На чем ты там ездишь? Беспокойство чуть смазывает нежностью. Черт возьми. Черт. Хихикающий Мегуми – это запрещенный прием, к такому Сукуну жизнь не готовила. И руки его сильнее обвиваются поперек спины Мегуми; и носом он начинает против воли Мегуми в висок тыкаться. Страшная нежность затапливает грудину. Как же Сукуна все-таки по Мегуми соскучился. Соскучился по ощущению его тела в своих руках. Соскучился по его голосу. По преисподним в его глазах. По хихиканью его тоже соскучился – хотя до сегодняшнего дня даже не знал, что Мегуми хихикать умеет. Мегуми в его руках – и Сукуна умирает. Потому что на самом деле Мегуми от него на расстоянии тысяч и тысяч пропастей. Усилием воли взяв себя, сука, в руки, Сукуна отрывается от виска Мегуми. Сукуна заставляет себя выпрямиться, продолжая Мегуми бережно поддерживать. Сукуна хрипит: – Пойдем. Нужно отвести тебя домой. Но когда Сукуна делает шаг по направлению к машине, осторожно утягивая за собой Мегуми – тот вместо того, чтобы подчиниться, вдруг тащит Сукуну на себя. И вдруг лицо Сукуны оказывается в его ладонях. И вдруг Сукуна падает в его глаза без предупреждения – и сразу в бездну. И вдруг одним только Мегуми затапливает весь мир Сукуны. И вдруг Мегуми становится слишком. Слишком. Слишком много, чтобы дурное, с ума сходящее от этих глаз сердце Сукуны могло выдержать. Но. В то же время. Это все еще – так отчаянно недостаточно. Никогда не будет достаточно. Потому что Сукуна жадный. Потому что Сукуна всегда хочет больше. Потому что Сукуна хочет Мегуми. Себе. Всего. До самого края. – К тебе домой? – одуряюще низким голосом спрашивает Мегуми, горячо выдыхая слова Сукуне в губы; прижимаясь к нему теснее и вполне однозначно трясь пахом о его пах. Желание вспыхивает наново. Огненное, обжигающее. Целиком и полностью на Мегуми заточенное. На Мегуми, который льнет к нему – непривычно податливый, непривычно мягкий; но вместе с тем – знакомо жаркий, знакомо опаляющий. Впервые так открыто и бесстыдно предлагающий себя Сукуне. Мегуми – воплощение самого сладкого, самого желанного для Сукуны греха. И так хочется к этому греху потянуться. Так хочется этого греха вкусить… – Нет, – выдыхает Сукуна так твердо, как может, переступая через себя, выдирая себе глотку наживую, с мясом. И впервые. Впервые, блядь, с самого первого их раза говоря Мегуми «нет». И, господиблядьбоже, Сукуне кажется – это «нет» стоит ему выжженного нутра. А у Мегуми в выражении лица что-то ответно искажается, ломается – что-то внутри Сукуны чуть-чуть ломается ответно, от незнания, непонимания, в чем дело; но Мегуми уже – раньше, чем понять получается – поджимает губы; уже прикрывает глаза, уже чуть отстраняется. Сукуна ощущает, как ладони Мегуми с лица стекают ему на плечи. Ощущает, как знакомые длинные пальцы комкают его рубашку, когда Мегуми говорит незнакомым, чужим голосом, криво ухмыльнувшись стальной линией своих охуенных губ. – Что, больше не хочешь меня? Сукуна моргает раз. Моргает второй. Что? Но затем услышанное до него наконец начинает медленно доходить – и он едва сдерживает порыв болезненно, горько расхохотаться. Не хочет? Не хочет, блядь? Да как вообще можно было решить… Черт возьми. Бережно прижавшись ладонью к щеке Мегуми, Сукуна благоговейно скользит пальцами по острым углам его лица, нежно убирает прядь непривычно длинных волос ему за ухо – так бережно, так благоговейно, так нежно, как ему нихрена не позволено. Как ему отчаянно хочется. Мегуми подается его касанию. Ластится к его руке, глаз не открывая – и Сукуна восторженно это мгновение ловит. Пытаясь не думать о том, что, будь Мегуми трезвым – он бы от касания увернулся, а не ему поддался. И смеяться уже совершенно не хочется. Хочется на колени падать, стирать их в молитвах до крови. – Я всегда хочу тебя, Мегуми, – беспомощно хрипит Сукуна. И что-то внутри рушится от этого признания – признания, которое совсем не об одном лишь физическом. Которое о столь многом, многом, многом, что словами выразить – черт знает, как. И имя Мегуми так правильно, так приятно на язык ложится; и Сукуна ведь все еще по пальцам пересчитать разы может, когда имя его вслух произносил – и это не должно быть важным. Это ощущается – пиздецки важным. И предыдущий раз, когда он по имени Мегуми звал – был той ночью, когда попросил его остаться. Той ночью, когда Сукуна едва ли не единственный – определенно единственный – раз в своей жизни сделал что-то правильно. Сделал так, что оно правильным ощущалось. Ощущалось единственно нужным, целительным. А теперь, здесь и сейчас, в полутьме улицы, в стороне от толпы, с этим непривычно мягким, пьяным Мегуми – Сукуна не может заставить себя остановиться. Не может не надеяться, что имя Мегуми сработает вновь – как молитва, как благословение. Не может. Не хочет. – Ты пьян и не понимаешь, что делаешь, – сипло добавляет Сукуна, потому что должен, потому что вот это – оно тоже правильно. Потому что с Мегуми – нельзя так. С Мегуми – нельзя воспользоваться слабостью, уязвимостью. Такого себе Сукуна никогда не простит. И, что гораздо важнее. Такого ему не простит сам Мегуми. И ладонью Сукуна продолжает прижиматься к прекрасному, знакомому лицу; и большим пальцем он ласково, зачарованно обводит стальную линию губ – под этим пальцем смягчающуюся. А затем Мегуми открывает глаза. И его черный взгляд в темноте ночи почему-то искрит Сукуне солнцем. Завораживает. Пленяет. Цепями окутывает так, что не освободится – но освобождаться и не хочется. – И что? Даже не воспользуешься ситуацией? – Я жадный и хочу тебя всего, Мегуми. И с тобой хочу всего. Секс по пьяни, о котором ты потом наверняка будешь жалеть – этого слишком мало. А ты… Ты заслуживаешь намного большего. И Сукуна сам удивляется тому, насколько честные, выдранные из глубины слова вырываются из него. И Сукуна не думал, что сможет когда-нибудь произнести их вслух – не мог ведь даже мысленно. И Сукуна думал, что если все же произнесет – то это будет куда больнее. Это легкие ему в лоскуты порвет. Но. Неожиданно. Слова отпускаются на волю легко, свободно. Они все еще – лишь крохотная часть того, что у Сукуны – к Мегуми; лишь крохотная часть необъятного, бесконечного, непостижимого. Но ему кажется – что даже дышать проще становится теперь, когда всего несколько слов произнесены. – Почему ты говоришь это сейчас? – тихо и сбито спрашивает Мегуми, очевидно, тоже такой искренности от Сукуны не ожидавший – и тот не выдерживает. Все же смеется коротким горьким смехом, подаваясь вперед и ко лбу Мегуми своим лбом прижимаясь. Отвечает надтреснуто – так же надтреснуто уголком губ улыбнувшись: – Потому что сам ты завтра, скорее всего, ничего из этого не вспомнишь. Был бы Мегуми трезвым – Сукуна бы никогда не решился. Сукуна – трус. Сукуна – ничтожество. Сукуна – Мегуми не заслуживает, его перемазанные кровью руки не должны Мегуми касаться, его гнилое нутро не должно Мегуми в себя затащить. Но здесь, в полутьме ночной улицы. С мягким, пьяным, податливым Мегуми. Слова просятся наружу – и Сукуна разрешает себе их отпустить. Один раз. Всего лишь один ебаный раз… …но в следующую секунду Мегуми вдруг отстраняется от него. В следующую секунду рука Сукуны беспомощно повисает в воздухе – а затем безвольно опадает вдоль туловища. В следующую секунду Сукуне становится так холодно, что льдом, кажется, обмораживает кости. Потому что Мегуми – твердо стоит на ногах. Потому что Мегуми – смотрит решительными мрачными глазами. Потому что Мегуми – ни следа наигранного веселья, ни отголоска пьяного хихиканья. Потому что Мегуми – сплошь острота. Ни тени мягкости. Ни тени уязвимости или податливости. И этот Мегуми горько дергает уголком губ, ядовито и болезненно произнося: – Значит, только со мной пьяным ты готов быть хоть немного честным. Сукуна ошарашенно застывает, происходящее все еще пытаясь осознать; пытаясь заставить свой дурацкий мозг работать и существующую реальность принять. Изо рта вырывается сломленный выдох. И тут же, за ним следом – вновь вырывается смех, теперь уже грохочущий, надорванный; такой, что внутренности – через мясорубку этого смеха. Гребаный Фушигуро Мегуми. Гребаный. Абсолютно трезвый. Фушигуро. Чтоб его. Мегуми.