Всегда недостаточно

Мегуми прекрасно помнит тот день, когда все случилось в первый раз. Часть его хотела бы забыть – но другая часть… Другая часть отчаянно цепляется. Цепляется за все – и за то, как охуенно это было; и за то, как это было больно. Не физически – даже если бы, физическую боль Мегуми давно научился молчаливо сносить. Но вот то, что внутри? Это может разрушить его до самого основания. Мегуми – не наивный идиот. Он прекрасно понимал, на что идет, когда трахался с Сукуной. Прекрасно понимал, что для Сукуны это ничего не значило, что Сукуна после – равнодушно пожмет плечами, обольет ядом и пойдет дальше, дважды на Мегуми даже не взглянув. Мегуми понимал. Но абсолютно безразличное, пусть вместе с тем и странно напряженное, прилетевшее в него после… …думаю, тебе пора. Оно ударило так мощно и так филигранно попало в цель, что Мегуми все еще отчетливо помнит, как покачнулся тогда и схватился за стену. Конечно же, он тут же ушел. Конечно же, он не собирался навязываться, не собирался устраивать сцен и требовать чего-то, на что права не имел. Конечно же. Но иногда Мегуми кажется, что в тот самый день, вместе с «думаю, тебе пора» – что-то крохотное внутри него умерло. И продолжало умирать снова и снова, захватывало новые и новые территории внутри, все больше, все масштабнее – с каждым ядовитым словом Сукуны, с каждым едким его оскалом, с каждым его новым… …думаю, тебе пора. Потому что Мегуми, конечно же, с тех пор всегда пытался уходить первым. Не дожидаясь, пока в очередной раз вышвырнут, не дожидаясь, пока прилетит ментальным ударом в диафрагму, а внутри – что-то умрет. Умрет. Умрет. Но иногда. Лишь иногда. Мегуми забывался. Мегуми задерживался – лишь какие-то считанные минуты, даже секунды слабости. Считанные секунды, когда он безвольно и нуждаясь утыкался лбом Сукуне в плечо, или прижимал его к себе ближе, или поддавался чему-то, в грудной клетке растущему и плохо контролируемому после оргазма – и целовал на сотую долю нежнее, чем обычные их грубые, жадные поцелуи. Но этих считанных секунд хватало, чтобы в диафрагму прилетало. Чтобы внутри умирало. Чтобы по изнанке прилетало очередным… …думаю тебе пора. Сукуна никогда не делал шаг первым. Сукуна никогда первым не приходил. Сукуна редко первым целовал. Сукуна… По всем признакам – Сукуна не хотел Мегуми. Просто все это, очевидно, было для него удобно – Мегуми сам приходил, сам подставлялся. Их секс был хорош – лучше, чем хорош – и Мегуми знает, что Сукуне тоже нравилось, у него не было ни единой причины притворяться. Но – секс оставался лишь сексом. Мегуми приходил – Сукуна не прогонял его. Потому что – ну а с хера ли ему от хорошего траха отказываться-то, да? Сукуна не хотел конкретно Мегуми – Сукуна просто был не против неплохой ебли. Потому что Сукуна никогда. Не приходил. Первым. И это, в целом, все, что Мегуми нужно было знать. И этого, в целом, должно было стать достаточно, чтобы все происходящее прекратить. Чтобы перестать приходить к Сукуне. Чтобы завязать с этой еблей на грани. Чтобы перестать изнутри себя ломать. И Мегуми тысячу тысяч раз говорил себе это – что пора завязывать. Что он становится жалким и мерзким. Что продолжать возвращаться к человеку, которому он так очевидно не нужен – это пиздец. Что нужно хоть немного себя, черт возьми, уважать. Но потом случалось… что-нибудь. Случался взгляд Сукуны, от которого внутри все сжималось. Случался поцелуй Сукуны, от которого дрожь кусала позвонки. Случались совсем крохотные детали. Признаки. Что-то, мелькавшее в мимолетных касаниях, в обычно мрачных, опасных глазах. Что-то, что Мегуми, скорее всего, себе просто надумывал – но этого хватало, чтобы из затвердевшей почвы внутри него что-то проклюнулось и надежда робко коснулась изнанки. Глупая надежда. Не имевшая смысла надежда. Но она была – и Мегуми возвращался. К оскалам Сукуны. К его яду. К их сексу на грани – отличному сексу, который изнутри травил. Потому что за этим сексом ничего большего не скрывалось – для Сукуны не скрывалось. Это было слишком. Слишком остро. Слишком больно. Слишком мощно. Этого было недостаточно. Недостаточно, потому что для Мегуми не предусмотрено было тепла, к которому он отчаянно хотел потянуться – потому что ему доставался лишь холод. Потому что ничего, кроме секса, Сукуне не было от Мегуми нужно. Ведь не нужно же было, да? Вот только оставались вещи, которые в общую картину не вписывались. Которые из нее выбивались, как части чьего-то чужого паззла. Вот только однажды Сукуна совершенно спокойно признал, что кроме него больше ни с кем не спит – и, опять же, у него не было никаких причин Мегуми лгать. Они друг другу никто. Сукуна ничего Мегуми не должен. Он мог бы продолжать трахать всех налево и направо – и Мегуми, даже если ему нутро одной мыслью выжигало, не имел бы права ничего сказать против. И не стал бы говорить. У Сукуны не было причин лгать – а значит, если бы он трахался хоть с кем-то еще, то прямо это признал бы. Но – он не трахался. А Мегуми не понимал. Но он решил, что, может быть, это просто Сукуна. Может быть, Мегуми кое в чем ошибался и для него это нормально – заниматься сексом только с кем-то одним, даже если они не в отношениях, даже если никаких клятв-обещаний друг другу не давали. Мегуми повторял себе это снова. И снова. И снова. Потому что надежда – мразь такая – так и хотела укорениться внутри, разрастись, как чертов сорняк, а у Мегуми не было сил это вынести. Не было сил с этим бороться. Он знал – если позволит идиотской надежде расцвести и самостоятельно задышать внутри себя, то после, когда эта надежда сгниет. Мегуми сгниет вместе с ней. Поэтому он говорил себе, твердо и безапелляционно – да, может быть, Сукуна больше ни с кем, кроме него, и не трахается. Но это ничего не значило. Ничего не значило. Ничего не значило то, что слово «нет» из уст Мегуми, казалось, было для Сукуны законом. Как бы они ни рычали друг на друга, как бы ни скалились – если Сукуна порывисто целовал Мегуми, что было для него редкостью, а рассерженный Мегуми отталкивал его, потому что – какого хуя? – Сукуна останавливался. Всегда останавливался. Ничего не значило то, что Сукуна никогда не причинял физического вреда Мегуми и – эта абсолютная уверенность жила внутри – никогда не причинил бы. У Мегуми не было никаких иллюзий насчет Сукуны. Мегуми знал Сукуну годами – и прекрасно понимал, что тот из себя представляет. Оскаленный. Яростный. Опасный. Острый. Как двуручный смертоносный клинок, тяжесть и сила которого почти никому в руки не дается – и который в любой момент может под ребра пырнуть. Может голову отрубить одним взмахом. И, тем не менее, Мегуми знал – Сукуна его не тронет. Не потому, что в целом не может – Мегуми видел его в действии, видел, как он амбалов штабелями укладывал. Если бы Сукуна этого захотел – гора мышц и литая мощь, – Мегуми, пусть и далеко не слабак, мало что мог бы ему противопоставить. Но, тем не менее, Сукуна никогда не ставил его в такую ситуацию, где Мегуми физически пришлось бы обороняться от него. Он никогда не поднимал на Мегуми руку – даже когда был зол настолько, что Мегуми видел, как стискиваются его кулаки. Справедливости ради – Мегуми тоже на него руку не поднимал. Вот только он по определению в драки себя швырял только с теми, кто заслуживал и сам нарывался; только тогда, когда что-то мрачное и яростное наружу выплеснуть нужно было. Но в повседневной жизни. Рядом с близкими ему людьми. Мегуми мог ограничиться разве что безболезненными подзатыльниками для Юджи, когда тот какую-нибудь особенную дичь творил. Но всерьез ударить? Никогда. А вот Сукуна всегда казался Мегуми куда менее сдержанным – но опять же, может, Мегуми ошибался. Может, это было нормально для Сукуны – такой уровень контроля. Может, это не значило н и ч е г о. Ничего не могло значить то, что, когда Мегуми был снизу во время их всегда грубого, хаотичного, сносящего крышу секса – Сукуна всегда оставался осторожным. Сукуна – жадный и нетерпеливый – никогда не вставлял ему, пока не убедится, что Мегуми готов. Что причинит Мегуми минимум боли. Ничего не могло значить то, что, да, в первые их разы Сукуна довольно четко давал понять, что он всегда – сверху. Мегуми не был против. Безусловно, он бы с удовольствием Сукуну трахнул, безусловно, он неоднократно об этом думал – но настаивать и принуждать того к чему-либо никогда не хотел; не то чтобы Сукуну в принципе можно было принудить, конечно, но суть в том, что Мегуми не стал бы в любом случае. Его вполне устраивал и такой расклад, как есть. Но потом Сукуна попросил сам. Полупросьба-полутребование. Его рука, схватившая Мегуми за запястье – и направившая его пальцы себе между ягодиц. Его широкий оскал и дразнящее, непривычно лишенное яда: – Справишься, Фушигуро? Если судить по тому, как Сукуна реагировал, как сам насаживался, как царапал Мегуми спину и как хрипел стонами; по тому, что они все чаще повторяли это после – справился Мегуми по крайней мере неплохо. Но тогда Сукуна только хмыкнул после. Просто отвернулся. Даже если мир Мегуми немного к чертям перевернулся – для Сукуны это не значило ничего. Просто секс. Просто еще одна его грань. Это не могло ничего значить – потому что Сукуна никогда не приходил первым. Потому что в тот единственный раз, когда все же пришел – у Мегуми дома вся компания собралась: Юджи, Нобара, Сатору; всем, сука, составом. И даже если часть Мегуми хотела тут же выставить их вон, как только Сукуну увидел, чтобы затащить его внутрь и к стене прижать – он не мог этого сделать. Никогда не стал бы вышвыривать дорогих людей только для того, чтобы, сука, потрахаться. Как бы пиздецки раздражен ни был. Как бы пиздецки ни хотел. И, когда Мегуми сказал ему уйти – что-то в выражении лица Сукуны промелькнуло. Что-то болезненное. Что-то уязвимое. Промелькнуло прежде, чем он развернулся – и, ничего больше не говоря, ничего не спрашивая, тут же молча ушел. Но Мегуми, конечно же, померещилось. Это, конечно же, ничего не значило. Как ничего не значило и все остальное. Потому что Сукуна никогда – никогда – больше не возвращался. Никогда больше не пытался первый шаг сделать. Не может так быть, чтобы Мегуми, выставивший его один раз – и по объективным, блядь, причинам – настолько Сукуну задел, что он больше пытаться не стал. Не в то время, когда Сукуна столько ебаных раз прогонял Мегуми – он не имел чертова права после всего этого что-то Мегуми предъявлять. Пусть даже Сукуна прогонял уже после секса – но никогда до. Так было только хуже. Хуже, блядь. Потому что, если бы он хоть один гребаный раз прогонял до – может быть, у Мегуми наконец мозги на место вправились бы. И он перестал бы жалко к Сукуне таскаться. Но Мегуми все еще приходил – первым. Мегуми все еще предлагал – первым. Мегуми все еще – чаще всего – первым целовал. Мегуми открыто говорил, что хочет Сукуну – потому что это, блядь, единственное, что ему позволено было открыто говорить; потому что это единственное, что Сукуна принял бы; единственное, из-за чего почти не было больно, даже если в ответ получал – ядом и оскалами. Мегуми все еще приходил. И все сильнее рушился. Он пытался уходить первым. Он пытался оставаться в рамках их обычной грубости-ярости. Он пытался быть именно тем, чего Сукуна от него ждал, чего Сукуна от него хотел – всего лишь тело для ебли, удобное, само приходящее. Не больше. Не меньше. Ничего из происходящего не имело для Сукуны значения – потому что Сукуна продолжал скалиться, продолжал лить ядом, никогда ни единым словом не давал понять, что все это что-то большее для него значит. И Мегуми подстраивался. И Мегуми тоже становился мудаком – равнодушным. Циничным. Холодно бросающим… …я хочу тебя. И уходящим сразу, как они потрахаются. Не целующим больше необходимого. Не ласкающим больше необходимого. Даже если хотелось до одури, до легкого помешательства. Мегуми не нравилось то, кем он становился. Мегуми все больше отвращения испытывал, на себя в зеркало глядя. Но, чтобы вывезти мудака – нужно самому быть мудаком. Но, чтобы вывезти чужое равнодушие – надо в себе равнодушие взрастить. Хотя бы фальшивое. Хотя бы. А чтобы избавиться от этого – Мегуми нужно было перестать приходить. Он не переставал. Не переставал, блядь. И весь его мудачизм, кажется, достиг своей высшей точки сегодняшней ночью. Сегодняшней ночью, когда Мегуми позвонил Сукуне – и он не планировал всего, что случилось после. Он не хотел обманывать. Не хотел разыгрывать ебучий спектакль. Мегуми даже не понимает, почему позвонил – это минута глупости. Минута слабости. Мегуми мог бы сказать, что приходил к Сукуне ради секса – но самообман никогда не был в числе его любимых развлечений. Поэтому приходилось признать – хотя бы перед собой, за неимением других вариантов. Мегуми приходил. Ради Сукуны. Это попросту оставался единственный вариант, при котором он мог быть к Сукуне ближе. Очень жалкий вариант, делавший его самого жалким. И сейчас, без Сукуны… Блядь. Ладно, Мегуми на самом деле прекрасно понимает почему позвонил – он скучал. Он, черт возьми, скучал. Скучал, блядь, даже после того, чем закончилась их последняя встреча. Скучал, потому что на самом деле знает, каким Сукуна может быть. Знает, что он – это не только угроза, ярость и оскал. Знает, что, сколько бы ни плевался на Юджи – на самом деле кому угодно глотку за младшего брата порвет. Знает, что хорошего в Сукуне на самом деле куда больше, чем он пытается показать; больше, чем он когда-либо признает – вероятно, даже перед самим собой. В конце концов, на себе Мегуми тоже это прочувствовал – в куче тех самых мелочей, которые очень легко можно было бы принять за что-то большее, за что-то личное. Будь он лишь чуть большим идиотом. А если Сукуна такой со всеми – пусть Мегуми и все сложнее в подобную версию верит, но других у него попросту нет, – то это только доказывает, что он совсем не плохой человек. Мудак? Безусловно – но не по определению. Просто разный. Просто кто-то, у кого уйма граней – но лучшие из них скрыты в тени и показываются крайне редко, крайне немногим; а о те, которые напоказ и которые занимают больше всего места, можно легко убиться. Очевидно, Мегуми именно такие грани и достаются. Если бы все происходящее между ними и для него тоже было просто-сексом – все стало бы настолько, блядь, проще. Но Мегуми знает Сукуну разным. И он… Черт возьми. Он в это по самую макушку вляпался – хер выберешься. Что ж, пожалуй, Мегуми все-таки идиот – но не абсолютный. Так что не собирается Сукуну в собственной голове идеализировать, не пытается представить его кем-то лучшим, чем тот есть на самом деле. Просто осознает, что в их случае дело не только в Сукуне. Дело в самом Мегуми. В том, что лучших граней Сукуны он не заслуживает. В том, что он ничего для Сукуны не значит. И, ладно, да, Мегуми немного выпил, из-за чего, вероятно, его обычный контроль ослаб – и он все-таки набрал номер, который не должен был. Которого даже не знал до тех пор, пока Сукуна сам недавно ему не позвонил – мудацкий звонок посреди ночи, из-за которого Мегуми, видимо, должен был взорваться ебучим восторгом и тут же примчаться, задницу подставляя. Суть в том, что они никогда не обменивались номерами – Сукуна никогда ему свой номер не говорил. Но при этом сам номер Мегуми знал. Не очень честная сделка, а? Да, Мегуми немного выпил – но он не был пьян. А Сукуна его за пьяного принял. И тут же ломанулся ехать к нему – от чего-то его спасать, откуда-то его вызволять. Какого хуя, Сукуна? Какого хуя? Это тоже ничего не значит? Это тоже – ради секса? Это тоже – для всех, с кем трахаешься? Всех, с кем трахаешься, ты так нежно целуешь? Так уязвимо смотришь, прося остаться? Так увлеченно отсасываешь? Так ласково улыбаешься, когда вы просыпаетесь в одной постели? Всем, с кем спишь, ты готовишь завтраки, да, Сукуна? Ничего особенно, правда, Сукуна? Просто секс. Черт бы тебя побрал. Гребаный Рёмен Сукуна. А потом Сукуна приехал – потому что все-таки понял, где Мегуми. Ну, либо понял сволочь – и, кажется, не только Мегуми этот клуб запомнился по вполне очевидным причинам, – либо кому-то позвонил и уточнил. Хотя никто не знает, где Мегуми – он никому не говорил, куда собирается, поэтому оставался лишь первый вариант. Ничего не значит, да, Сукуна? И клуб этот тоже ничем в память не врезался? И Мегуми смотрел на него, стоя в тени, в стороне от толпы. И Мегуми смотрел на него – мрачного, широкоплечего, охеренного; одним взглядом толпу перед собой заставляющего растечься в стороны, как Посейдон гребаное море. И Мегуми. Черт возьми. Мегуми. Скучал. Все эти дни он снова и снова прокручивал в голове их последнюю ночь – и последующее утро. Прокручивал в голове то, как от заискрившей надежды, которая особенно отчетливо, сволочь такая, дала о себе знать – его швырнуло в бездну и мрак. Прокручивал в голове то, как Сукуна в нежности топил, как мягко улыбался; как глаза у него горели – не темнотой и угрозой. Теплом. Светом. Прокручивал в голове то, что Сукуна сказал напоследок – контрастно жестко и мрачно в сравнении со всем, что было до. Прокручивал в голове весь яд, которым тот напоследок облил. Пытался переключиться, отрешиться; пытался забыть, черт возьми – вообще все, связанное с Сукуной, забыть, – но раз за разом к этому возвращался. Раз за разом мыслями к Сукуне возвращался. Значит, Мегуми и впрямь надумывал? Значит, это и впрямь ничего не значило? Значит, Сукуна и впрямь такой, черт возьми, со всеми, с кем трахается? Значит, Мегуми попросту видел то, чего нет? Может, ему и нежность померещилась, и тепло во взгляде, и мягкость в улыбке? И уязвимость в… …останься. В… …пожалуйста, Мегуми. И, очевидно, в том, как Сукуна его имя произносил – тоже не было ничего особенного; в том, что он в принципе имя Мегуми тогда впервые произнес не во время безумной ебли. Больно же, сволочь. Больно. Но теперь Сукуна был здесь. Примчался в рекордные сроки – явно же скорость превышал, придурок такой, – всего лишь потому, что сам себе выдумал, будто Мегуми пьян. А Мегуми… Мегуми – так же, как и все последние месяцы – просто дал Сукуне все, чего тот от него ожидал. Он притворился пьяным. Он притворился хихикающим дурачком, на Сукуну вешающимся. И именно вот такого его, пьяного и хихикающего – Сукуна нежно за торс придерживал. Именно вот такому ему, пьяному и хихикающему – Сукуна хоть немного открывался. Именно вот такому ему, пьяному и, сука, хихикающему, Сукуна говорил вещи, которые хотел услышать трезвый, черт возьми, Мегуми. И трахать его, пьяного, Сукуна отказался – и, конечно же, это ничего не значило. Конечно же. И Мегуми перестал выдерживать. Перестал вывозить. Собственное притворное опьянение горечью оседало на языке. Потому что Сукуна, хоть немного открытый – лишь рядом с ним пьяным. А трезвому остаются только оскалы и яд. Мегуми помнит, как притворяться перестал. Мегуми помнит, как что-то говорил. Говорил. Говорил. Мегуми помнит, как наговорил слишком много. Мегуми помнит боль в глазах Сукуны; помнит его горькое «мудак», которое очень точно, очень больно и очень куда надо прилетело. Сукуна – двуручный клинок… …у Мегуми между ребер. Потому что, и правда же – мудак. И от самого себя мерзко. И неважно, что Сукуна мудак еще больший, что Сукуна его к этому принудил… потому что нет, не принуждал. Ни к чему и никогда Сукуна его не принуждал, хотя очень просто было бы так думать; очень просто было бы себя этим оправдать. Но самообман – не в числе любимых развлечений Мегуми. И он прекрасно осознает, что все это было лишь его собственным выбором. Его собственный выбор – приходить к Сукуне. Ломать себя об Сукуну. Но – все. Хватит. Точно конец. Пусть лишь Сукуна исчезнет – Мегуми развалится, как только из его поля зрения выйдет. Это все – слишком. Слишком в своей недостаточности. Он не вывозит. Он не железный, как бы сильно ни хотел быть. У него сил только на то, чтобы уйти сейчас, держа спину прямо. Потому что Мегуми об Сукуну поломало и покорежело, об его оскалы и его яд, об его «думаю, тебе пора», об его «просто секс» – и виноват в этом только сам Мегуми. Но в тот момент, когда он уже попрощался. Когда уже отвернулся. Когда уже чертову точку поставил. Когда уже приготовился разрушиться – только за угол нужно зайти; только нужно от внимательного, в кости ввинчивающегося взгляда скрыться. …в тот момент – знакомая рука остановила. И превратила точку в гребаную запятую. А потом Мегуми осторожно развернули на сто восемьдесят. И был теплый лоб, прижимающийся к его лбу. И была мягкая хватка широкой ладони на запястье. И был мозолистый большой палец, с рассеянной лаской оглаживающий костяшку. И были темные, отчаянные глаза, в которые Мегуми падал – оттенки которых за годы их знакомства детально изучил. И был хриплый, надколотый голос, который говорил что-то о свидании. Чертовом свидании. А потом Мегуми… У него сил было – только чтобы уйти. А Сукуна уйти ему не позволил. Не позволил, сволочь такая – и теперь это как-то разгребать. Вывозить, когда силы уже – далеко в минус. И Мегуми. Остановился. Остановился – как набравший полную скорость локомотив, на пути которого оказалась литая стальная стена. И стоп-кран не поможет. И с рельс не съехать. И остается только разбиться. Разбиться. Разбиться. В крошево из костей. В кровавое месиво. Стена Мегуми – Сукуна. И Мегуми. Разбивается. Давно уже об эту стену себя разбивает, бессмысленно и мазохистски пытаясь чего-то от стены добиться; чего-то, отличного от равнодушия. Блядь. Даже если бы Сукуна его ненавидел – и то, наверное, было бы проще. Ненависть – хотя бы эмоция. Эмоции подвержены изменениям. С эмоциями можно сражаться. Как сражаться со стеной? Лишь попробовать взорвать ее. Разрушить – а рушить Сукуну никогда в планы Мегуми не входило. И вовсе не потому, что вместе с ним разрушил бы и себя. Просто Сукуна – далеко и глубоко, не вырвать. Просто для Сукуны хочется хоть какое-то «хорошо» во многие разы больше, чем для себя – но, кажется, «хорошо» Сукуны, оно ведь вдали от Мегуми. Но от этого вдали сам Сукуна – остановил. И теперь… Теперь, когда он вот так смотрел – казался чертовски далеким от равнодушия. Только казался? Мегуми опять – надумывал? Мегуми опять видел то, чего нет? Мегуми что, чертовски хорошо научился создавать для самого себя иллюзии там, где всегда предпочитал реальность, какой бы пиздецовой она ни была – и сам этого не заметил? И теперь все, что Мегуми мог – это беспомощно, бессильно выдохнуть; выдохнуть лишь один вопрос, на который его еще хватило. Потому что не срасталось же; картинка отказывалась складываться. Потому что – какого черта, Сукуна. Какого черта. Лишь один вопрос прежде, чем рухнуть. – Зачем? – и разве что самый дальний угол сознания Мегуми царапнуло пониманием, что он, кажется, отзеркалил Сукуне его же недавний вопрос. Хах. Ебучая ирония. – Чтобы я показал тебе наконец, как бесконечно много ты значишь. И самым ужасным в тут же, без сомнений последовавшем ответе Сукуны было то, насколько искренним и уязвимым он казался, когда это говорил. Насколько казался разбитым – будто не только Мегуми здесь тот, кто разбивается. И этого хватило. И это стало последней точкой – тем краем, за которым бездна; тем краем, за который Мегуми рухнул. И он на Сукуну почти обрушился. И руки Сукуны тут же его обхватили, не давая упасть. И Мегуми ткнулся ему в шею носом, как дурной – и ждет сейчас. Ждет, когда Сукуна одумается. Когда оттолкнет, когда прогонит. Когда выплюнет… …тебе пора. И… …просто секс. Кажется, одно его движение назад, лишь один уклон от Мегуми; кажется, всего одно его чертово слово – и вот же оно. Мегуми… …р а з в а л и т с я. Потому что сил было – чтобы уйти, а теперь сил нет. Пусть Сукуна уже добьет. Это все – слишком. Слишком же, блядь. Мегуми. Не вывозит. Потому что недостаточно – совсем нет того, в чем нутро нуждается. Мегуми никогда не сдавался, он привык бороться, с чем угодно, с кем угодно; привык подниматься, стискивая зубы, игнорируя кости в крошево – но сейчас. Сейчас он не может. Просто не может, блядь. Не может, нахуй. Сейчас он – жалкий, разломанный. Каким никогда не был. Сколько бы дерьма ни валилось, как бы ни выкручивало – выбирался же, блядь, выбирался. А потом случился Рёмен Сукуна. И вот он, Мегуми. Тотальный пиздец. Масштабный разлом. И Мегуми знает, какой он сейчас ничтожный и разбитый – но ему уже как-то абсолютно похеру. Только пусть все закончится. Пусть… …Сукуна отстраняется. Мегуми смутно удивляется, как не падает тут же, сразу, когда державшие до этого руки Сукуны исчезают с его спины. Но он все же – не падает; он все же – стоит. Даже если ощущает себя так, будто проваливается в магму. Мегуми ждет, что Сукуна вот сейчас уйдет. Уйдет. Ждет – чтобы сдохнуть уже наконец. Сукуна не уходит. Сукуна отступает всего на полшага, на расстояние выдоха – и тут же останавливается; и выглядит так, будто в любую секунду готовится вперед ринуться, если Мегуми падать все же начнет. И они сцепляются взглядами. И Мегуми проваливается в его глаза, сейчас – совсем не угрожающие, не яростные, не опасные. Сейчас – болезненные. Разбитые. Уязвимые. Обеспокоенные. А потом Сукуна, ничего больше не говоря, лишь вытягивает чуть вперед свою большую, мозолистую ладонь – давая выбор. Выглядя так, будто если Мегуми эту ладонь не примет – он на месте сдохнет к чертям; но все же с его решением смирится. Будто не только Мегуми здесь тот, кто подыхает. Он с силой сглатывает. Стискивает зубы. И заставляет свою руку двигаться. И обхватывает ладонь Сукуны своей. Станет ли это самой большой ошибкой Мегуми? Ошибкой, перебивающей даже всю остальную херню, которую он за последние месяцы сотворил? Может быть. Но ему уже плевать. У него уже нет ни сил – ни желания себя спасать. Мегуми существовал в разломе месяцами – он хочет наконец немного покоя. Даже если покой этот придет лишь с летальным исходом. Шумный выдох, вырывающийся из легких Сукуны в ответ – до страшного похож на облегчение. А затем эта большая, грубая ладонь соскальзывает с руки Мегуми, чтобы тут же двинуться дальше; чтобы обхватить за торс так бережно – до боли за ребрами; чтобы придержать так нежно – до внутренней разрухи. И Сукуна наконец делает шаг вперед, осторожно ведя его за собой. Мегуми за Сукуной идет. Мегуми думает о том, что пойдет за ним сейчас куда угодно – и позволит ему что угодно. Даже если это самого Мегуми доломает. …пусть уже доломает.