Всегда недостаточно

Сукуна ощущает себя нервным влюбленным подростком – и это чувство не то чтобы из приятных. Потому что нервным влюбленным подростком он не был никогда – и проходить через такое дерьмо почти в тридцатник… Ну, приятного мало, да. Но Сукуна не может хоть о чем-то пожалеть. Не может пожалеть, когда ведет расческой по волосам, пытаясь придать им сносный вид; когда в тысяча тысячный, кажется, раз меняет рубашку; когда поправляет воротник пиджака, глядя на себя в зеркало. Это глупо? Это определенно до пиздеца глупо. Костюмы Сукуна не носит, терпеть их не может – и в душе не ебет, как один из них оказался в его гардеробе. Но теперь, вот он – весь такой в костюме. Весь такой причесанный-прилизанный. Весь такой при охуеть каком параде. Весь такой с букетом роз в руках. И он просто смешон. Нужно переодеться в обычные джинсы и футболку. Нужно выбросить букет к херам. Нужно. Вот только Сукуна не в состоянии себя заставить. Не в состоянии – потому что тогда этот день будет обычным. Рутинным. Всего лишь одним из тысяч. Но этот день обычным быть не может. Не имеет чертова права. Потому что от этого дня зависит, кажется, все. Зависит, будет ли у Сукуны возможность свободно дышать, по-настоящему жить и дальше – или ему остается разве что жалко существовать на изломе. При оптимистичном раскладе. Поэтому Сукуна остается в костюме, как бы по-идиотски себя в нем ни чувствовал. Поэтому Сукуна стискивает во вспотевшей ладони букет. Поэтому Сукуна сжимает губы в тонкую линию – и от зеркала отворачивается, подхватывая ключи и выходя из дома. Сглатывая сбивающийся в тремор и панику сердечный ритм. Все в порядке. В порядке. Всего лишь гребаная карма – крохотная плата за все проебы Сукуны, воплотившая в том, что он ощущает себя гребаным нервным. Влюбленным. Подростком. Когда же Сукуна наконец останавливает машину возле места их встречи и видит уже ожидающего Мегуми – изящного, стройного, сильного; одетого в обычные для него джинсы, футболку и кожанку; такого, нахрен, идеального, что вдох в трахее стопорится – то чувствует себя совсем ебланом. Ну вот нахрена он вырядился-то, а? Для кого, если Мегуми оно нахуй не нужно? Секунду-другую Сукуна испытывает соблазн сдать назад – и вернуться домой, пока еще не поздно, пока Мегуми его не заметил; пока окончательно не выставил себя перед ним жалким, отчаявшимся и к чертям ебнувшимся придурком – кем, в общем-то, Сукуна и является… …но на практике он лишь стискивает челюсть крепче, сжимая пальцы на руле до побелевших костяшек. Ну уж нет. Нахуй. Он не будет трусить. Он не проебет, блядь, вообще все, попросту сбежав – и так слишком долго бежал. Непозволительно, ломающе долго. Глубокий вдох – медленный выдох. Сглотнуть взбесившийся сердечный ритм и заставить себя, сука, дышать. Соберись, Сукуна, чтоб тебя. Гребаный ты влюбленный подросток, блядь. Приоткрыв дверь, он уже почти выбирается из машины – практически себя из нее выталкивает, – но взгляд падает на букет, лежащий рядом на сидении. Секунду-другую Сукуна колеблется, а потом все же импульсивно хватает его, заставляя себя не думать. Если уж позориться – то до конца. Если уж и есть кто-то, стоящий того, чтобы ради него позориться – то это точно Мегуми. Всегда был он. Всегда будет он – и только он. А стоит лишь наружу выскользнуть и выпрямиться, еще даже дверцу машины не захлопнув – как знакомые, пронзительные глаза тут же обращаются к Сукуне, безошибочно его находя. Взглядом Мегуми – внимательным, цепким и охуительным – тут же к месту пришпиливает, и Сукуна стопорится на шаге, едва не запутавшись в собственных ногах. Ебать жалкий-то, а – но сейчас как-то похуй. Похуй. Похуй, пока они на секунду застывают, друг на друга глядя; пока взглядами надежно сцепляются – и весь мир, кажется, застывает следом, и Сукуна мог бы сказать, что пропадает в эти мгновения в Мегуми. Если бы не пропал в нем давным-давно – гораздо раньше, чем хватило яиц это осознать. Принять. Признать. И вот так, в глаза Мегуми падая, перед глазами Мегуми благоговея, вечность бы провести – охренительная была бы вечность, – но окружающий мир уже врывается в сознание вместе с протяжным гудком машины какого-то еблана; Сукуна едва не вздрагивает. Заставляет себя встряхнуться. Из оцепенения себя вырывает. Уже хочет захлопнуть дверцу – но вспоминает, что так и не вытащил ключи из зажигания. Блядь. Блядь. Блядь. Да какого ж черта у него все сегодня настолько через… ну, через? Ключи отправляются в карман. Дверца машины захлопнута. Все это время Сукуна взгляда от Мегуми не отводит – не может, не хочет, – а тот пристально и завораживающе смотрит в ответ. Шаг вперед. Еще один. Где-то на полпути к Мегуми до Сукуны доходит, что тот, наверное, его машину сразу заметил – просто виду не подал. Это же Мегуми; он не заметить не мог. И если бы Сукуна и впрямь трусливо уехал… Ну, Мегуми определенно понял бы все неправильно, в очень хреновом – но самом очевидном ключе. И никто не смог бы его за это винить. Поэтому Сукуна распрямляет плечи, заставляет свой шаг стать тверже; поэтому Сукуна продолжает под нечитаемым взглядом Мегуми идти вперед – идти к нему, – пытаясь ничем не выдать то, каким придурком себя чувствует. В конце концов, Мегуми уже видел худшие его проявления – по-настоящему худшие. Можно ли отпугнуть его каким-то идиотским костюмом или тупым букетом? Здравый смысл подсказывает – едва ли. Влюбленный подросток жалобно, испуганно скулит. Ну, может, Мегуми хотя бы поржет над тем, какой Сукуна нелепый еблан – тоже неплохой вариант. Вот только это вряд ли. Потому что Мегуми не из тех, кто будет смеяться над чужими стараниями – какими бы идиотскими они ни были. От понимания этого под кожей неконтролируемо разливается тепло. Вот только внутренний влюбленный подросток все равно продолжает истерить. Поэтому, когда Сукуна останавливается рядом с Мегуми – он все равно ожидает либо приговора, либо благословения от своего бога. А тот пару секунд с ног до головы осматривает его потемневшими глазами. В завораживающих радужках что-то вспыхивает, когда Мегуми наконец останавливается взглядом на лице Сукуны и предельно серьезно, и впрямь без намека на веселье или иронию говорит низким, чуть сипловатым голосом: – Тебе идет. И Сукуна ничего не может поделать с тем, что у него шумный выдох вырывается из горла; ничего не может поделать с тем, что у него и от этого голоса, и от искр в глазах Мегуми – жаркая дрожь по позвонкам стекает. Ох. Что ж, может быть, костюм все же того стоил. Но в следующую секунду, не успевает Сукуна мгновением насладиться – Мегуми вдруг отворачивается. Но в следующую секунду Мегуми вдруг зарывается пальцами себе в волосы жестом, который кажется каким-то очень несвойственно ему неловким; вдруг говорит уже куда менее уверенно: – Нужно было предупредить, – а затем опускает взгляд на собственную одежду – и недовольно морщится. – Я бы что-нибудь получше выбрал. У Сукуны сердце спотыкается, ухает и рушится. Короткая мысль заставляет все внутри него сжаться и страшно, незнакомо затрепетать – там, по ощущениям, птеродактили крыльями о ребра бьются. Потому что, кажется. Кажется. Не один он их свиданию так охеренно много значения придает. Ух ты. Это могло бы быть почти до восторга. Почти до благоговения. Если бы следом за вот этим вот, трепетным и испуганно-обнадеженными – тут же не пришло и понимание того, что Мегуми может сейчас о чем-то переживать; что может сейчас ощущать себя в чем-то неуверенным – перед ним, Сукуной, неуверенным. И вот оно уже самому Сукуне не нравится совершенно. Потому что не Мегуми здесь тот, кому стоит переживать. Потому что не Мегуми здесь тот, кому стоит неуверенным себя ощущать. И Сукуна непроизвольно подается вперед. И рука его сама собой поднимается; сама собой тянется туда, вперед, к Мегуми – но Сукуна успевает остановить себя на половине движения, сжимая ладонь в кулак; успевает вовремя вспомнить – все-таки, они посреди улицы. И если ему самому абсолютно плевать, кто и как посмотрит, кто и что скажет – пусть попробуют в лицо сказать, он поржет над такой попыткой, – то вот в том, как к подобному отнесется Мегуми, нельзя быть уверенным до конца. Нет, он никогда не был из тех, кто придавал слишком большое значение мнению безликой, безымянной толпы. Но вместе с тем также никогда не был и фанатом излишнего внимания, всегда предпочитая оставаться в тени – в тени себя прятать, даже если на деле заслужил свет софитов и внимание всего мира. И кто Сукуна такой, чтобы без спросу и без разрешения выставлять его своим касанием под прицел хер знает скольки глаз? Тем более. Если Мегуми от этого касания увернется… Сукуна эгоцентрично не уверен, что вывезет. Нихрена он не вывезет. – Ты выглядишь восхитительно, – в конце концов, ограничивается Сукуна лишь словесным и хрипловатым – но предельно честным. – Не нужно ничего другого. В ответ Мегуми только закатывает глаза – жест кажется скорее нежным, чем раздраженным, от чего в грудной клетке приятно скребет, – но не спорит. А потом его взгляд опускается вниз, на чем-то задерживается – Сукуна его прослеживает и морщится, наконец вспомнив про идиотский букет в другой своей руке. И вдруг отчетливо осознает, какой глупостью было его покупать. Блядь. Но Сукуна совершенно во всей этой теме со свиданиями не разбирается. Он никогда и ни с кем на свидания не ходил – не было желания, не было нужды. Заинтересован Сукуна всегда оставался только в сексе – и выбирал тех, кто мыслил также. И только с Мегуми в этой всегда работавшей системе произошел сбой. Потому что Мегуми стал первым – и, как Сукуна уверен, будет единственным, – от кого сам Сукуна всегда хотел куда большего, чем просто гребаного, пусть и лучшего в жизни, секса. Даже если для признания этого ему понадобилось так дохуя времени. А, как следствие – все знания Сукуны о свиданиях ограничиваются каким-то популяризированным, повсеместно встречающимся дерьмом, которое он случайно выхватил. И если так задуматься… Букеты вот, наверное, девушкам дарят, да? Мегуми с его острыми взглядами, сухими мышцами, узкими бедрами, сталью в глазах – далеко не девушка; даже если очень захотеть – все равно не получится спутать. А Сукуне ведь и не хочется. Никогда не хотелось ничего в нем менять – в том числе пол, гендер, или хер знает, что еще. Хотя где-то по краю мелькает мысль – Сукуна пропал бы в Мегуми, кем бы он ни был. Парнем. Девушкой. Пришельцем, прилетевшим сожрать мозг Сукуны на живую. Хм. Детали. Суть вот в чем – Сукуна не хочет, чтобы Мегуми был каким-либо другим; и не хочет, чтобы Мегуми неправильно его понял. Дарят ли цветы парням? И даже если дарят… Мегуми попросту не похож на того, что в восторге от цветов будет. Бля-я-ядь. И вот какого хуя Сукуна дошел до этой гребной мысли только сейчас, когда уже поздно? Какого хуя раньше головой не подумал, слишком зациклившись на попытках какому-то идиотскому стандарту соответствовать, а? Не то чтобы Мегуми хоть когда-то стандартам подчинялся, ну! Поэтому Сукуна приподнимает букет – и поджимает губы. И говорит, на Мегуми старательно не глядя: – Это тебе, но… это глупо. Можешь просто его выбросить. Он уже задумывается о том, чтобы сделать это за Мегуми, начиная выискивать взглядом ближайшую урну – как вдруг длинные сильные пальцы выпутывают букет из его хватки. И Сукуна наконец переводит взгляд на Мегуми. На Мегуми, который смотрит непривычно мягко; который так же непривычно мягко говорит: – Вообще-то, я не особый фанат цветов, – признает он, как всегда убийственно честный – и, да, вот оно; мог бы и сам раньше понять, черт возьми. И Сукуна уже хочет извиниться, хочет выхватить букет обратно, боясь того, что проебался, не успев даже выпрошенное свидание начать; но раньше, чем успевает это сделать – Мегуми вдруг добавляет еще мягче, с ощутимым теплом в интонациях: – Но мне нравится. И глаза его при этом – знакомо твердые и незнакомо ласковые, немного настороженные, но пылающие так, что это ощущается объятием, а не ожогом. И Сукуна, в эти глаза глядя. Разлетается на куски – и тут же собирается обратно, цельнее, чем когда-либо прежде. И он думает о дурацком костюме, который напялил, думает о букете в пальцах Мегуми, думает о брони в дорогом ресторане, думает обо всех своих планах на сегодня – и понимает, насколько все это бессмысленно. Нелепо. Мегуми не нужны букеты. Не нужны костюмы. Не нужны дорогие рестораны. Скорее всего, он примет все это, да – больше из-за того, что не захочет обижать Сукуну, чем по каким-либо еще причинам, – но на самом деле ничего из этого ему не нужно. И, снова – зачем там Сукуна вообще хотел подбить сегодняшний день под какой-то фальшивый шаблон? Ах, ну да. Потому что он еблан. Очевидно же. Но этот факт не оседает внутри ни тяжестью, ни паникой. Потому что в Мегуми все еще – ни следа осуждения или насмешки. Потому что, пока Мегуми смотрит на него этими искрящимися, мягкими глазами; пока сам Сукуна приходит к осознанию того, что никакие шаблоны, никакие стандарты им не нужны. Нервный влюбленный подросток внутри него вдруг перестает быть нервным. Но остается все таким же влюбленным. Становится лишь еще влюбленнее – до оглушения. До бесконечности – и дальше. – Я заказал бронь в дорогом ресторане, но это не обязательно. Я могу ее отменить, – честно признает Сукуна, понимая, что сюрприз-то хуевый, если он предназначен тому, кому не нужен. Пару секунд Мегуми внимательно на него смотрит. Затем спрашивает серьезно: – Ты хочешь пойти? Сукуна не может ничего с собой поделать, когда ощущает, что уголки губ дергаются – и вдруг улыбается, как дурак. Потому что – вот же оно. То, о чем он только что думал. Мегуми согласится и пойдет, даже если идея ему не нравится – но не ради себя. Кажется, все, что нужно было сделать Сукуне – это полагаться на инстинкты. Полагаться на то, что он сам о Мегуми знает – а не на тупые, нихрена не работающие клише. Потому что – господи – он ведь и правда, кажется, Мегуми знает. Всегда ведь наблюдал за ним куда пристальнее, чем готов был признать. Всегда считывал его мелкие реакции, его привычки, ответвления его характера. Да, Сукуна все еще знает о нем катастрофически мало, потому что внутри Мегуми – огромная вселенная, и Сукуна бы все свои жизни на ее изучение истратил бы. И этого едва ли хватило бы. Но все-таки – Сукуна кое-что о Мегуми знает. И это гораздо больше, чем любые стандарты, шаблоны, клише. И что-то внутри расслабляется окончательно. И, отрицательно качнув головой, Сукуна легко, честно отвечает: – Я просто хотел, чтобы этот день был идеальным. Пару мгновений внимательные, острые глаза в него вглядываются. И эта острота совсем не ранит. И от этой остроты совсем не хочется спрятаться – ну, если только чуть-чуть. Но этот порыв оказывается очень просто вглубь затолкать. А в следующую Сукуна вдруг ощущает руку Мегуми на своей руке. А в следующую Сукуна вдруг ощущает, как Мегуми переплетает их пальцы – вначале слабо, едва ощутимо, будто давая выбор; будто не уверен, что Сукуна этого захочет – так же не уверен, как недавно был не уверен сам Сукуна, когда остановил себя от касания, чтобы не причинить дискомфорт Мегуми. Ох. Ох. Когда Мегуми чуть хмурится и Сукуна ощущает, как он пытается руку убрать – то наконец осознает, что завис и на касание так и не ответил. И тут же спешит это исправить. Переплетает их пальцы сильнее. Сжимает ладонь Мегуми крепче – но со всей возможной бережностью. А замечает, как у того тут же линия широких плеч заметно расслабляется, как часть напряжения уходит из глаз. И в это же время у Сукуны от осознания того, что они держатся за руки посреди улицы – влюбленный подросток заходится восторженным визгом где-то внутри. И это почему-то вдруг не кажется жалким. Не кажется постыдным. Только не тогда, когда большой палец Мегуми ласково оглаживает костяшки, а сам он произносит, заставляя тепло заструиться по венам Сукуны: – Единственная нужная составляющая для идеального свидания уже здесь, – и внимательные, потемневшие глаза при этом смотрят на Сукуну серьезно, без намека на колебание – и приходится с силой пески в горле сглотнуть; приходится сжать не занятую руку в кулак, чтобы не потянуться к грудной клетке в попытке утихомирить взбесившееся сердце. А затем Мегуми вдруг приподнимает букет, показательно чуть им встряхивает – и добавляет с едва уловимой, хитрой ухмылкой; с чертями в глазах, охренительно сводящих с ума: – Я вот об этом. Сукуна моргает. Ощущает, как уголки губ дергает. А в следующую секунду он уже во всю, искренне смеется. И это так легко. Так свободно. Так идеально. Все-таки, Мегуми тот еще засранец – и это абсолютно восхитительно. И хотя он не подхватывает хохот Сукуны – ухмылка Мегуми медленно превращается в улыбку; мягкую, короткую, припрятавшуюся в уголках губ – и абсолютно прекрасную. Когда же смех затихает – Мегуми произносит с ощутимым теплом: – Но, думаю, нам все же лучше оставить его в машине. Не хочу его где-нибудь случайно забыть. Не «не хочу с ним таскаться». Не «не хочу с ним позориться». А «не хочу случайно забыть». Казалось бы – возможно ли еще сильнее вляпаться в Фушигуро Мегуми? Но раз за разом Сукуна убеждается – предела этому в принципе не может существовать. Хотя, стоит признать: если бы Мегуми потребовал затолкать этот идиотский букет в самую глубокую преисподнюю, потому что там ему самое место, Сукуна бы асфальт зубами грыз – но выполнил бы. И все так же восторженно на Мегуми смотрел бы, ожидая новых приказов. Но Мегуми не приказывает – Мегуми смотрит вопросительно; так, будто и впрямь считает, что Сукуна может ему хоть в чем-то отказать – тем более в такой мелочи. Блядь. Черт знает, как относиться к тому факту, что Мегуми, кажется, совершенно не понимает, какой эффект на Сукуну производит; какую абсолютную власть над ним имеет. Наверное, радоваться бы – но Сукуну осознание этого только в отчаяние приводит. Только в отчаяние приводит осознание того, что Мегуми своей властью все равно осознанно пользоваться не стал бы – даже знай он о ней. Но. Сукуна все равно хочет, чтобы – знал. Хочет, чтобы – понимал. Чтобы – пользовался, черт возьми, чтобы приказывал, требовал. Хоть чего-то требовал. Хоть, для начала – просил бы. Но до сих пор Мегуми никогда не просил. До сих пор Мегуми лишь отдавал – а Сукуна жадно брал, брал и брал, сам того не понимая. И теперь отчаянно хочется это исправить. Отчаянно хочется дать что-то в ответ – даже если гнилое нутро Сукуны мало что дать способно. Но понимание этого не помешает ему хотя бы попытаться. Больше – нет. Тем более, что внутри сейчас есть вот это – нежное, теплое и светлое, то, чего Сукуна в себе даже не подозревал; то, что руками, губами, глазами Мегуми порождено – и что лишь к нему тянется. Кому, как не Мегуми отдавать то, что Мегуми же за ребрами Сукуны и породил? Данность. Аксиома. Фундамент мира Сукуны – и все его существование. И они все же оставляют букет в машине. И Сукуна отменяет бронь. И они отправляются в уютную небольшую забегаловку. И хотя Мегуми кажется куда мягче и теплее, чем когда-либо рядом с Сукуной позволял себе быть – поначалу он все еще немного настороженный, все еще отдаленно-острый; все еще так явно готов начать в любую секунду защищаться – и не то чтобы его можно за это винить. Но постепенно Мегуми все же начинает расслабляться, постепенно его настороженность начинает сходить на нет – и в какой-то момент Сукуна вдруг осознает, что не только Мегуми здесь медленно себя отпускает. Вдруг осознает, что сам скинул пиджак, что закатал рукава рубашки до локтей, что они говорят, говорят, говорят. И улыбаются. И смеются. И это так хорошо. Так правильно. Так… …и д е а л ь н о. И Сукуна окончательно понимает, что не нужны им ни костюмы, ни букеты, ни дорогие рестораны для вот этого, идеального. И, когда он тянется через столешницу, чтобы накрыть ладонь Мегуми своей – тот позволяет это, не пытается свою руку убрать; даже не дергается. Лишь через минуту-другую переворачивает ее внутренней стороной вверх – и вновь переплетает свои пальцы с пальцами Сукуны. Внутренний влюбленный подросток – в восторженном обмороке. Кто бы мог подумать, что матерого мужика почти под тридцатник может так крыть от простого, почти детского держания за ручки? Но вот же он, Сукуна – здесь и сейчас. И его определенно, самым восхитительным образом кроет. И, когда в их диалоге наступает пауза, когда повисает тишина – она не кажется душной или тяжелой. Она не требует тут же ее заполнить хоть каким-то фоновым шумом – лишь оседает до щемления приятным уютом и теплом на внутренностях. И именно в этой тишине Сукуна едва слышно и полуосознанно, болезненно выдыхает то, что скребется за ребрами – не прекращая при этом нежно поглаживать костяшки пальцев Мегуми, в которые упирается взглядом. – Я должен был сделать это давным-давно. Должен был сделать все в правильном порядке. Сначала – свидания, разговоры, держания за ручку. Идиотские костюмы и букеты, выставление себя паникующим, нервным ебланом, который никогда и никого на свидания не водил. Должен был дать тебе все, чего ты заслуживаешь. А только потом, постепенно… – из легких вырывается шумный выдох, обрывающий фразу выдох. Это все еще до пиздеца сложно – говорить. Проговаривать словами-через-рот то, что даже от самого себя Сукуна так долго скрывал. Но… Оторвав взгляд от их сцепленных рук, Сукуна заглядывает в грустные и теплые глаза Мегуми – и понимает, что оно того стоит. Пока речь идет о Мегуми. Стоит. Поэтому он добавляет сипло, надломленно, признавая то, от чего виновато, надсадно болит: – Но я сделал все в неправильном порядке. Я вообще все к херам делал неправильно, верно? – к концу Сукуна и сам слышит, что начинает звучать совсем сбито, потерянно, и пару секунд Мегуми просто смотрит на него, и где-то там, на донышке его радужек, плещется боль – сейчас хорошо им контролируемая. Но для Сукуны теперь, когда знает, что она там есть – такая очевидная. – А если бы я пригласил тебя на свидание сам, – в конце концов тихо, с отрешенной задумчивостью говорит Мегуми. – После того, как мы впервые переспали. Или даже до этого. Ты бы согласился? Первый порыв Сукуны – безоговорочное, тут же наружу рвущееся «да». Разве могут быть другие варианты? Он же не настолько еблан, чтобы… За исключением того. Что Сукуна именно настолько еблан. Месяцами таким ебланом был, который проебывал свое единственное счастье, находящееся у него прямиком под носом. Возвращающееся к нему снова и снова – пока Сукуна, идиот такой, старательно его от себя прогонял. – Блядь, – в конце концов, лишь хрипло выдыхает Сукуна, и в глазах Мегуми – тоскливое понимание, будто он всегда знал ответ. Конечно же, знал, черт возьми. Как он мог не знать, если Сукуна сам заставлял его раз за разом с этим пониманием сталкиваться своим ублюдским «тебе пора»? Целым роем других поступков и слов, которыми, еблан трусливый, Мегуми ментально по ребрам въебывал? Да блядь же. Блядь. Но есть одна деталь, за которую мозг – и нутро – Сукуны против воли цепляется в словах Мегуми. И он не удерживается. И он спрашивает тут же, следом: – А ты хотел? – и даже чуть вперед подается – жадный и нуждающийся. А Мегуми, мимо внимания которого это явно не проходит – невесело фыркает. Без каких-либо раздумий спокойным, ровным голосом признает: – Хотел. Ох. Сердце – в истерику. Легкие – в черные дыры. Осознание того, что Мегуми так долго хотел от него не только секса – но Сукуна исключительно по собственной гребаной вине все проебывал; что так много времени впустую потратил; что через тонну дерьма заставил Мегуми пройти… Вот только сам Мегуми уже добавляет, не успевает Сукуна закончить мысль даже в собственной голове – не успевает на ней зациклиться и в вину обрушиться: – Но ты не был готов. И в этих словах нет ни осуждения, ни попыток незаслуженно Сукуну оправдать. Лишь простая – и горькая – констатация факта, болью оседающая в глазах Мегуми, за ребрами Сукуны. Да, не был. Но… – Но я готов сейчас, – тут же без сомнений сипит Сукуна, удерживая взгляд Мегуми – пытаясь звучать так уверенно и твердо, как только может, и приподнимая зажатую в своих пальцах ладонь, чтобы нежно прижаться губами к тыльной ее стороне. Грустные глаза Мегуми теплеют. Сукуна может дышать. Несколько секунд тишины, в которой таят отголоски сожалений Сукуны и общей тоски. А затем в радужках Мегуми вдруг что-то вспыхивает – и он чуть подается вперед; и он вдруг спрашивает ничего не выражающим голосом – но эти прекрасные бесы в потемневших глазах его выдают: – Значит, говоришь, никогда и никого на свидания не водил? О. Так вот оно что. Сукуна прокручивает в голове все, что сказал, припоминая – да, и впрямь проговорился. Но он не может об этом пожалеть – не тогда, когда Мегуми так провоцирующие, с очевидным вызовом на него смотрит; не тогда, когда бесы в его радужках восхитительно сводят с ума. Не тогда, когда атмосфера между ними из тоскливой – становится легкой и искрящейся. И Сукуна тоже подается вперед. И оставляет между их лицами расстояние в считанные дюймы. И произносит мурлычуще, с дрязнящей ухмылкой: – Я думал, ты и так все понял по тому, какой я нелепый и неловкий придурок во всем этом. – Ну, мне нравится эта твоя нелепая и неловкая сторона, – мягко произносит Мегуми в ответ, и завораживающие бесы в его глазах тоже смягчаются, радужки затапливает теплом и светом так, что Сукуну до самых костей прогревает. – Это хорошо. Потому что тебе явно еще не раз придется с ней столкнуться, – сбивается в легкий хрип Сукуна – и когда Мегуми отзывается приглушенным и коротким, сипловатым смехом. Едва удерживается от того, чтобы податься вперед – и сцеловать этот смех с его губ. – Ты единственный, кого я когда-либо хотел на свидание пригласить. И останешься единственным, – беспомощно признает Сукуна. Хоть и осознает, что, возможно, последнюю фразу не нужно было произносить вслух – Мегуми не фанат слишком громких обещаний. Но он ничего не может с собой поделать. Потому что знает – это правда. Абсолютная истина. До Мегуми не было никого – после Мегуми не будет тоже. После Мегуми и самого Сукуны не будет – все бы сделать, чтобы это чертово «после» не наступило никогда. И хотя вслух Мегуми не спорит – по тому, как тепло и свет в его глазах размывает приливом горечи и грусти, Сукуна понимает. В последнее он не верит. В «но я готов сейчас», наверное, не верит тоже. Как минимум – не до конца. Опять же – кто Мегуми винил бы? С учетом всего, что сегодняшнему дню предшествовало? Уж точно его не винит сам Сукуна. И даже если от этого недоверия больно до скола ребер – ерунда. Главное, чтобы не болело Мегуми – а свою боль не так уж и сложно стерпеть. И. Что ж. Это лишь значит, что Сукуне нужно доказать – он не разбрасывается словами впустую теперь, когда наконец начал эти чертовы слова вслух проговаривать. Они все – до предела искренни. Они все – из-под ребер вытащены. И Сукуна докажет. Сделает все, чтобы доказать. И дальше они отправляются не к какой-нибудь пустой, безликой роскоши – а в парк развлечений; и почему-то Сукуне, зацикленном на дороговизне и идеальности, раньше это даже в голову не пришло – зато приходит сейчас. И они обходят глупые аттракционы, покупают глупые сладости. Делают глупые вещи, которые рядом с Мегуми – до глупого идеальны. И совсем не глупые. И Мегуми смеется, когда Сукуна выигрывает для него смешного и хмурого плюшевого кота, говоря, что он очень напоминает ему кое-кого. И этот звук – то, ради чего стоит жить. И этот звук – то, ради чего стоило бы стирать города в пыль и проливать реки крови. Вот только Мегуми не нужны ни города-в-пыль, ни реки крови. Вот только на деле ради этого звука достаточно просто выиграть одного хмурого плюшевого кота – а еще не быть мудаком. Вроде бы, простая логическая цепочка, верно? Тогда какого ж хера Сукуна так долго к ней шел?! И на закате этого абсолютно идеального, до невозможности восхитительного дня – они приближаются к самой верхушке колеса обозрения. И Мегуми смотрит сияющими глазами на мир за стеклом. И Мегуми говорит: – Красиво. А Сукуна забывает. Забывает о мире там, внизу. Забывает о том, кто он есть. Забывает, почему именно не заслуживает быть здесь и сейчас – не заслуживает совершенство перед собой. Забывает. Глядя лишь на Мегуми и вида за окном не замечая – Сукуна благоговейно, хрипло выдыхает в ответ: – Очень. Когда Мегуми оборачивается к нему – он замечает, куда именно обращен взгляд Сукуны, и хмыкает скептично: – Ты даже не смотришь. Потянувшись рукой к скуле Мегуми, Сукуна ласково ее обводит самыми кончиками пальцев и хрипло, с отчаянной нуждой, с незнакомой мягкостью выдыхает, не отрывая от него восторженного взгляда: – Я смотрю туда, куда нужно. Несколько секунд Мегуми бережно препарирует его недоверчивыми, уязвимыми глазами – а затем тянется вперед. И целует. Целует так нежно. Целует так трепетно. Что у Сукуны все внутри восхитительно рушится. И исцеляется. Исцеляется. Сукуна думает – в этих секундах, самых счастливых секундах его жизни, можно было бы остаться жить. Можно было бы остаться жить здесь, в небесах, далеко-далеко от всего остального мира – в идеальной вселенной, разделенной лишь им с Мегуми на двоих. В небесах, на самой вершине, на самом пике, где реальность до них никогда не дотянется. Где есть только губы Мегуми. И руки Мегуми. И искрящиеся нежностью глаза Мегуми. Где одним лишь Мегуми – Сукуна затоплен до самых краев. Но колесо обозрения продолжает свой путь, с вершины спускаясь. Сукуна остался бы, если бы мог. Если бы. Если бы.