Всегда недостаточно

– Вообще-то, я не даю на первом свидании. Эти слова Сукуна выдыхает дразнящим, низким, чуть задыхающимся шепотом, когда они вваливаются в его квартиру. И тут же, с порога – друг в друга падают. Хер знает, на самом деле, как вообще до порога выдержки хватило. Горячее дыхание щекотно и приятно опаляет кожу, когда Мегуми на секунду отрывается от вылизывания и покусывания шеи Сукуны, чтобы хрипло хмыкнуть. – Знаешь, твой образ невинной девственницы слегка подпорчен тем фактом, что мы трахаемся уже несколько месяцев, – легко и беззлобно-едко отбивает Мегуми таким голосом, что внутри Сукуны все к чертям переворачивается; ему требуется пара секунд, чтобы сконцентрироваться на смысле услышанного. Когда же наконец получается – Сукуна смеется весело, сипло и чуть безнадежно. Блядь. Как же он в Мегуми – тотально и неотвратимо. Ответную улыбку Сукуна ощущает в губах, вновь прижавшихся к его шее так нежно, что больно. Затем поцелуи соскальзывают на линию челюсти, на скулу. Еще секунда – Мегуми чуть отстраняется, перехватывая взгляд Сукуны своими потемневшими, голодными глазами. Улыбка все еще едва уловимо изгибает его губы, когда он трется носом о нос Сукуны и голосом на полтона мягче – на полтонны опаснее для сердечной мышцы – произносит: – Но если ты не хочешь – то все в порядке. Просто скажи. Даже само предположение о том, что Сукуна может его не хотеть – звучит до того нелепо, абсурдно, что из горла вырывается непроизвольное фырканье. А уж то, что Мегуми произносит все предельно серьезно – серьезность скрывается и в его хрипло-мягком голосе, и в его темно-голодных глазах… Это одновременно смягчает что-то внутри самого Сукуны – и возводит абсурд в какой-то абсолют. Все-таки, при всех своих мозгах и при всем своем здравомыслии, иногда Мегуми может быть поразительно слепым и очаровательным идиотом. А Сукуна даже от этого в нем тащится – вот настолько он вляпался. – Дело не в том, что я не хочу. Я всегда тебя хочу, Мегуми, – озвучивает Сукуна очевидное. – Просто… – и притормаживает, пытаясь понять, как продолжить; пытаясь нужные слова подобрать. – Боюсь, что ты можешь подумать, будто все это было только ради секса. Потому что – ну да, страшно же. До пиздеца страшно, блядь. Страшно обесценить весь этот восхитительный, идеальный день – сексом. Страшно, что Мегуми неправильно поймет, если все к сексу придет – и решит, будто для Сукуны это ни черта не значило; тогда как значило оно абсолютно все. Страшно проебаться там, где один шанс остался. А за ним – пропасть. И это такой пиздецнахуй, на самом-то деле – сколько лютой херни в жизни Сукуны происходило, но он не помнит, чтобы подобный страх испытывал. Ничего и никогда в этой ебучей жизни не пугало его сильнее, чем перспектива Мегуми потерять. Ну а то, что Сукуна опять себя ебланом перед ним выставляет… Хах. Да Мегуми и так уже видел худшие его проявления – в том числе и трусливо-мудацкую сторону. Лучше уж озвучить свой страх и опять наглядно продемонстрировать, какой Сукуна придурок – чем промолчать и всем рисковать. Но в выражении лица Мегуми не появляется ни осуждения, ни презрения. Его руки, успевшие забраться под рубашку Сукуны и горячо клеймящие его кожу – теперь выскальзывают наружу. Но Сукуна не успевает из-за этого разочарованно заворчать – потому что Мегуми уже обхватывает ладонями его лицо, ласково оглаживая скулы. И выражение лица у него становится таким, что – до разъеба под ребрами, столько в нем, обычно каменно-равнодушном, до костей прогревающего тепла. – Сукуна, чтобы развести меня на секс, тебе буквально не нужно было делать ничего, кроме как сказать мне, что ты хочешь потрахаться. Так что, нет, я не подумаю, что все это было только ради секса, – произносит Мегуми с этой крышесносной улыбкой, притаившейся в уголках губ; со смесью предельной серьезности и мягкого подтрунивания в бархатистом, хрипловатом голосе. А затем подается вперед. Утыкается лбом в лоб Сукуны. Улыбается чуть шире и разрушительно мягче – эта улыбка доведет когда-нибудь Сукуну до сердечного приступа и летального исхода. Охренительная будет смерть. – Но не сказал бы, что мне не нравится тот вариант, где мы просто лежим всю ночь рядом, держимся за ручки и целуемся, как подростки, – вносит предложение Мегуми – и Сукуна ощущает, как улыбкой тянет и собственные губы. – Мне тоже такой вариант нравится. Вот только на этом все не заканчивается. Потому что Мегуми скользит пальцами дальше – проходится короткими ногтями по загривку Сукуны, заставляя мурашки горячо побежать по позвонкам. Ведет носом по его скуле, лбом по виску, пока наконец не утыкается в волосы на виске – и низко, сипло, упоительно опасно и жарко выдыхает Сукуне в ушную раковину: – Ну, или я мог бы вжать тебя в кровать, вылизать с головы до пят, а потом втрахивать в матрац медленно, глубоко и до взрыва чертовых звезд. Из горла вырывается шумный, дрожащий выдох. Это что-то новенькое, на самом деле. Никогда раньше ничего подобного Мегуми не произносил – в принципе он, всегда сдержанный и в целом, и на словах, не казался любителем подобных разговорчиков. Да и Сукуна до сегодняшнего дня думал, что к любителям себя не причисляет. Кажется, он мог бы потратить вечность на то, чтобы Мегуми изучить – а тот все равно найдет способ его удивить. Его восхитить еще сильнее, чем уже есть. Но не то чтобы случившееся открытие и в себе, и в Мегуми, ему сколько-то не нравится. – Блядь, – немного беспомощно хрипит Сукуна, и все, на что его еще хватает – это смесь нуждающегося и требовательного: – Пожалуйста, да. Мягкий смех Мегуми приятно оседает на барабанных перепонках – а потом они вновь целуются. И целуются. И целуются. Целуются так, что все благие намерения продолжить процеловаться всю ночь, как подростки, окончательно размалывает в труху. Это становится для Сукуны неожиданностью. Тот факт, что, оказывается, не только в нем самом днями, неделями, месяцами, копилось это. Копились тонны нежности. Потому что поцелуи их – они знакомо жадные, знакомо голодные. Но в то же время с оттенками того, чего раньше там почти никогда не было; чего они себе не позволяли. С оттенками мягкости. С оттенками ласки. – Ты охеренно горячий в костюме, – хрипит Мегуми ему в губы, прикусывая нижнюю. – Но ты наверняка и так об этом знаешь. Потому и надел его, да? Нет, нихрена Сукуна не знает. Но. Ох, блядь. – Теперь я определенно буду чаще носить костюмы, когда ты рядом, – бездумно шепчет он и ощущает улыбку Мегуми собственными губами. Вкусно. Сладко. – А ещё у галстуков есть одно отличное практическое применение, – не останавливается на этом Мегуми, продолжая говорить на полтона ниже, со скользнувшими в интонации рычащими нотками – такому его голосу противостоять совершенно невозможно. Да и нет никакого желания. И чуть тянет Сукуну за галстук на себя, начиная идти спиной вперед – а тот послушно и завороженно следует за ним, как на поводке. С абсолютной готовностью отправиться хоть в жерло вулкана прямым ходом, стоит только Мегуми приказать тем-самым-голосом. Да любым голосом, на самом-то деле. Снова – поцелуи. Знакомые и незнакомые. Жадные и мягкие. Острые и пряные. Они на что-то натыкаются. Что-то с грохотом падет – кажется, вешалка. Сукуна глупо хихикает Мегуми в губы – он не подозревал даже, что на такой звук в принципе способен. А потом поцелуй разрывается, и он открывает глаза, не в состоянии вспомнить, когда успел от удовольствия их закрыть. И проваливается в радужки Мегуми. И взгляд у того одновременно такой родной – и совершенно непривычный. Там то, чего Сукуна никогда раньше не видел. Там то, что Мегуми никогда ему раньше не показывал. Требуется несколько секунд, чтобы понять. Требуется несколько вечностей, чтобы поверить. Чтобы убедиться – Сукуне не мерещится. Сукуна не навоображал себе лишнего. Сукуна не принимает за действительное – отчаянно желаемое. Потому что там. В глубине темных, завораживающих глаз Мегуми. Нежность. Та же нежность, которая ощущается в поцелуях. Та же нежность, которой пропитан весь этот совершенный день. Столько нежности, что Сукуна на секунду чувствует себя задыхающимся. Мегуми смотрит на него так, будто ничего важнее в его жизни нет. Будто ничего ценнее в руках не держал. Будто, если Сукуна сейчас исчезнет – он разрушится. На атомы разлетится. Это не может быть правдой. Это не может быть реальностью. Это не… Это – реальность. И в этой реальности они наконец добредают до спальни. И в этой реальности Мегуми падает спиной на кровать, контрольным потянув Сукуну за галстук – но предельно осторожно, поддев пальцем узел, что не проходит мимо внимания и заставляет что-то внутри приятно сжаться. И в этой реальности Сукуна послушно заваливается на Мегуми, приземляясь на руки, чтобы не придавить собой – и завороженно шепчет ему в губы: – А галстуки, кажется, вовсе буду носить круглые сутки. И наклоняется, чтобы сцеловать смех Мегуми. Охренительно вкусно. И они продолжают целоваться, целоваться, целоваться. И Сукуна целует Мегуми именно так, как, кажется, ему хотелось уже вечность; как он себе вечность запрещал – как вечность перед собой отрицал. Нежно. Медленно. Тягуче. Ловя губами сбивающееся дыхание Мегуми, вырывающиеся из него легкие хрипы; пробуя его на вкус снова, и опять. И Мегуми не остается безучастным, как тем вечером, в свете фонарного столба. И Мегуми не пытается все к привычной им ярости свести, как тогда, когда они были вместе в последний раз. Вместо этого он – целует также в ответ. В ответ выпускает собственную нежность наружу – соприкасающуюся с нежностью Сукуны. И столкновение двух сил такой мощи должно было бы породить взрыв – но порождает оно что-то теплое, что-то исцеляющее, что-то бесконечное. Сукуна задыхается. Сукуна. Дышит. И Мегуми в какой-то момент ловко меняет их местами, разрывая поцелуй и уже нависая над Сукуной сам – вжимая его собой в кровать, как и обещал. И пару секунд они сцеплены взглядами – у Мегуми глаза темные, завораживающие, когда он сипло и горячо шепчет: – Я хочу тебя. И Сукуна пропадает. Эти слова кажутся такими знакомыми. Сукуна слышал их уже столько раз – столько раз они рвали ему нутро. Своей невозможностью и необратимостью – тем, что за этим «хочу» не стоит ничего, кроме физического. По крайней мере, так ему тогда казалось – что за слепой идиот. Но здесь. Сейчас. Мегуми говорит это так, что внутри Сукуны что-то ломается – и тут же восхитительно склеивается. Мегуми говорит это так, будто в нескольких словах заключен весь смысл мироздания. Мегуми говорит это так, что Сукуна осознает. Может, он и не понимал. Может, не знал. Но в этих словах, в этих интонациях, в пальцах Мегуми на бедрах, в его губах на коже – в нежности, которая заключена в словах-интонациях-пальцах-губах. В этом Сукуна так отчаянно нуждался. Этого Сукуна так отчаянно ждал. Сукуна думал – ему нужны были другие слова, но нет. Нет. Дело не в словах. Дело в том, что за ними скрыто. И, да, сейчас далеко не первый раз, когда Мегуми эту фразу говорит – зато первый раз, когда она звучит вот так. Когда кажется, что в ней кроются тонны и тонны важного, невысказанного. Когда кажется, что это хочу – оно не только о сексе. Не в первую очередь сексе Когда кажется, что не только у Сукуны здесь мир на Мегуми схлопнулся. Вот только. Есть еще кое-что. Если бы Сукуна не знал Мегуми так хорошо – он бы не заметил. Поверил бы в абсолютную уверенность, в непоколебимость. Но он знает. Поэтому видит. Видит оттенки неуверенности там, за жаждой, темнотой и нежностью – будто эта фраза не столько утверждение, сколько вопрос, сколько просьба о разрешении, и сквозь собственную жажду Сукуны пробивается удивление. Когда Сукуна впервые предложил Мегуми себя трахнуть – это должно было стать для него самого как минимум неожиданностью; в конце концов, ни с кем до Мегуми такого желания не возникало. Вот только оно не стало. Не удивило. Не испугало. Не оставило сомнений – разве что в том, захочет ли Мегуми в ответ, потому что принуждать его Сукуна никогда ни к чему не хотел. Но даже эти сомнения успели пройтись разве что по касательной – потому что Мегуми хотел. И все оказалось настолько охуительно – как и всегда с ним, – что пожалеть Сукуна об этом не смог бы, даже если бы попытался. А он не пытался. Речь ведь шла о Мегуми – и теперь Сукуна наконец целиком и полностью осознает, что с ним попросту хочет всего. От дна и до самого края. От сейчас – и до вечности. И после того случая они никогда больше не говорили о том, кто и когда будет сверху – потому что не появлялось такой нужды. Потому что всегда были на одной волне. Потому что слишком хорошо считывали желания друг друга – и слишком хорошо в них синхронизировались. Потому что с полувзгляда, с полувдоха друг друга понимали. А тут вдруг – неуверенность. Скрытый вопрос. Будто Мегуми думает, что существует вселенная, где Сукуна может не хотеть его в ответ. Будто Мегуми думает, что существует вселенная, где Сукуна может ему отказать. И разве его нуждающееся «пожалуйста, да» уже не прозвучало достаточно однозначно? Но сейчас кажется, что Мегуми это важно. Важно убедиться. Важно не просто ощущать – а точно знать, что, да, Сукуна тоже хочет. Хочет того же. Хочет всего, что Мегуми готов ему дать. И всего, что Мегуми жаждет от него получить. Поэтому Сукуна разводит ноги шире и за бедра притягивает Мегуми ближе; поэтому закидывает лодыжку ему на поясницу и сверкает улыбкой – что-то между нахальством, нежностью и жаждой, – хрипло выдыхая ему в губы: – Ну так бери. Весь – в твоем распоряжении. У Мегуми глаза вспыхивают – облегчением и огнем. Вспыхивают – темнотой и жаждой. Вспыхивают – нежностью. Тлеют – уязвимостью. И Сукуна уже видел эту уязвимость, Мегуми уже ему свою уязвимость показывал – но все равно это так непривычно. И так ценно. Особенно сейчас, когда Мегуми больше не закрыт от него своей обычной сталью и обычной невозмутимостью. Когда Мегуми показывает ему все – до страшного открыто. И Сукуна показывает в ответ. А в следующую секунду губы Мегуми вновь накрывают его – коротко и почти невинно на контрасте с их предыдущими поцелуями, но до одури сладко, до разрушения нежно. И, вновь счастливо засмеявшись, Сукуна зачарованно, не переставая улыбаться, смотрит на нависающего над ним Мегуми, и благоговейно тянется вперед, и проводит пальцами по чертам знакомого лица – все еще выдающим внутреннюю остроту и сталь, потому что это же Мегуми, и другого Сукуне совсем не нужно. Но вместе с тем под его пальцами – углы лица Мегуми такие сокрушительно мягкие. И они опять целуются. И снова. И еще раз. Глотают воздух из легких друг другу – исцеление в глубине друг друга находят. И Мегуми спускается цепочкой поцелуев на подбородок; на шею; ласково прикусывает кадык. И Мегуми нетерпеливо стаскивает с него рубашку, отшвыривая ее куда-то в сторону – и принимается губами-зубами-языком исследовать тело Сукуны, обстоятельно, вдумчиво. Выполняя очередное свое обещание – вылизать с головы до пят. Обрушивая тонну-другую нежности, под которой задыхаться бы – но на деле захлебывающиеся воздухом легкие дышат свободнее, чем когда-либо прежде. Темные, мрачные глаза следят за Сукуной хищно и внимательно, пока ногти Мегуми ласково проходятся по ребрам – заставляя пальцы сжаться на простынях, на широких плечах, на чернильно-темных волосах. Пока зубы Мегуми игриво прикусывают сосок – заставляя из глотки вырываться полустон-полурык. Пока губы Мегуми скользят по дорожке волос, уходящей от пупка под пояс брюк, лишь едва, дразняще касаясь – заставляя горячечную дрожь вгрызться в позвонки. Брюки и белье Сукуны отправляются вслед за рубашкой – и приходит окончательное понимание, что Мегуми совсем не шутил, когда говорил про взрыв звезд. Он еще даже к члену Сукуны не притронулся – а тот уже чувствует себя так, будто его сейчас на атомы к чертям разнесет. Кто бы мог подумать, что такое может быть от поцелуев, касаний; от ласки и нежности, смешанных с упоительной жаждой. Где-то по краю сознания мелькает недовольство тем фактом, что Мегуми все еще полностью одет – и скрывает от него шикарный вид. Но это недовольство легко перекрывает наслаждением, которое заставляет мысли сбоить и не позволяет сосредоточиться. Тем более, что даже в одежде вид – все еще очень и очень. Когда Мегуми устраивается между его разведенных ног и целует внутреннюю сторону бедра, продолжая взгляд Сукуны своими охеренными глазами удерживать – тот не вывозит. Это слишком – охуительно слишком. Слова вырываются изо рта раньше, чем он осознает. – Если ты задался целью свести меня с ума от удовольствия, – беспомощный сиплый выдох. – То ты на правильном пути. Губы Мегуми изгибает короткой улыбкой, в которой опасности и нежности поровну – и из-за одной только этой улыбки Сукуна уже мог бы с ума сойти. А затем Мегуми закидывает одну его ногу себе на плечо. И утыкается носом куда-то под коленку, прикрывая глаза. И на несколько секунд он вот так застывает – а Сукуна, слишком завороженный чем-то неуловимым, сокрытым сейчас в Мегуми, какой-то эмоцией, которой от него веет. Даже не может заставить себя возмутиться возникшей паузой. Но, тем не менее, в поплывших и мутных мозгах немного проясняется к тому моменту, когда Мегуми, глаз все еще не открывая, трется носом о коленку Сукуны и едва слышно шепчет: – Я так давно и сильно хотел этого. Исследовать тебя медленно, обстоятельно, довести одними поцелуями и касаниями до грани, а не делать все быстро и второпях, постоянно боясь, что в любую секунду ты можешь меня прогнать, – и голос его немного разбитый, немного болезненный – будто сами слова боль причиняют, вбиваются во внутренности осколками собственных же ребер. Что-то внутри сжимается. Обрушивается. В мозгах окончательно проясняется, отодвигая взрыв звезд на задний план – Сукуна с силой сглатывает. Блядь. Он ведь даже не может ничего оспорить – понимает, что именно так для Мегуми все и выглядело. Черт. Да ведь именно так и было – хотя в процессе Сукуна никогда его не отталкивал и не гнал, и никогда не стал бы. Но вот после… А откуда Мегуми было знать, что это «после» не превратится однажды в «во время»? Откуда Мегуми было знать, что, стоит ему перейти грань их обычной ярости-грубости, ступить на территорию чего-то более открытого, уязвимого – и Сукуна его не пошлет? …да Сукуна и сам не уверен, что еще несколько недель назад – не послал бы. Не потому, что не хотел бы – а потому что отрицал, как сильно хочет. Потому что с высокой вероятностью испугался бы собственный ощущений, рождающихся под ребрами от нежности Мегуми. Ему и сейчас все еще немного страшно. Но теперь от этого страха бежать совсем не хочется. Этот страх перекрывает всем остальным – нежным, теплым, уязвимым, жаждущим, принадлежащим Мегуми, Мегуми, Мегуми… – Мегуми, – сипло выдыхает Сукуна, не зная, как, блядь, продолжить. И, видимо, что-то такое звучит в его голосе – что-то отчаянное и убитое, – но это заставляет Мегуми тут же открыть глаза. И в радужках его что-то смягчается, когда те сталкиваются со взглядом Сукуны. И он чуть встряхивает головой, будто пытаясь выбросить из нее лишнее. И губы опять касаются места у Сукуны под коленкой – а потом скользят дорожкой поцелуев ниже, вдоль внутренней стороны бедра. – Забудь, – сипло шепчет Мегуми уже более твердым, уверенным голосом, перемежая слова с поцелуями. – Это неважно. Важно только то, что здесь и сейчас. Что-то внутри Сукуны тут же возмущенно, недовольно вскидывается, взрыкивает – конечно же, важно, черт возьми! Но это действительно – не для здесь и сейчас. Не тогда, когда из Мегуми, по всей видимости, слова вырвались неосознанно – и теперь он явно пытается момент обнулить, возвращаясь к ласке и нежности. А у Сукуны храбрости нихрена не хватает на то, чтобы испортить этот восхитительный, идеальный день разговорами о его собственных проебах. И так весь этот день старательно о проебах не думал – и о том, сколько времени впустую потеряно. О том, что у них могло бы быть вот так, как сегодня, уже неделями и месяцами – если бы только у Сукуны яиц хватило сделать первый шаг раньше. В идеале – еще до того, как они впервые переспали. Не думал – чтобы этими мыслями не портить, не омрачать то, что имеет здесь и сейчас. Но теперь есть все время мира, чтобы об этом говорить, и говорить, и говорить. Ведь есть же, правда? А то, чего они оба сейчас хотят – это совсем не разговоры. Поэтому он трусливо позволяет Мегуми все замять. Поэтому зарывается пальцами в его волосы, мягко скребя по загривку и ощущая, как сознание опять заволакивает туманом возбуждения, наслаждения. Поэтому тянет его на себя – и наконец все-таки раздевает, немного слишком лихорадочно, несдержанно, жадный до его кожи, до касаний к нему. Все же бурчащий что-то о чертовой несправедливости – Мегуми до сих пор в одежде, что с тобой не так, вселенная? И Мегуми мягко смеется в ответ, помогая стаскивать с себя одежду – и этот звук тепло оседает на изрубцованной сердечной мышце Сукуны. И недавний момент окончательно забывается. Растворяется в том теплом и нежном, что ярко искрит между ними. Когда рот Мегуми накрывает его член – звезды возвращаются. Почти взрываются. Но, гребаным усилием воли – лишь почти. Рано. Еще слишком рано. И Мегуми растягивает его – медленно, обстоятельно, нежно; с выдержкой и терпением, даже для него поражающими. И руки Мегуми скользят по телу Сукуны – мягко и бережно. И губы Мегуми исследуют кожу Сукуны – ласково и тепло. И Сукуна продолжает путаться в волосах Мегуми пальцами, дразняще проходится ногтями по его коже, падает в его темные и жаждущие глаза – в этих глазах себя теряет. В них же – себя находит. Они оба тонут в нежности. Во взаимной. И в абсолютной. В тоннах, и тоннах, и тоннах ее – месяцами сдерживаемой, месяцами спрятанной за жаждой и грубостью. Абсолютно взаимные в своей потребности теперь, когда Мегуми себя отпускает – когда не пытается вернуться к привычному грубому и яростному. Сейчас Сукуна понимает, почему он тогда, в прошлый их раз – пытался. Понимает – не так уж много способов у Мегуми было от Сукуны защититься, и это один из них. А в том, что защищаться приходилось – виноват только сам Сукуна. Блядь. Не думать. Не думать. Не сейчас. Изо рта рвутся звуки – все более громкие, все более нуждающиеся. Что-то среднее между рычанием и скулежом, между стоном и хрипом, между требованием и мольбой. Наконец выпустив член изо рта и вытащив пальцы из Сукуны, Мегуми подтягивает себя руками вверх, целует – жадно-голодно-нежно, с собственным вкусом Сукуны на языке, – а затем утыкается носом ему в висок и низко шепчет, вновь пуская жаркую дрожь по позвонкам: – Обожаю, когда ты громкий. Нравится слышать подтверждение того, что тебе со мной хорошо. И Сукуна ничего не может поделать с тем, что в ответ на такое заявление из него вырывается совсем уж бесстыдный, сбитый стон-рык. Судя по тому, как Мегуми шумно выдыхает и опаляет дыханием шею – ему все нравится. А значит, Сукуна ни о чем не жалеет. Попытавшись кое-как сфокусироваться – он находит взглядом лицо чуть отстранившегося Мегуми, облизывает губы, не без самодовольства замечая, как тот отслеживает движение темными и голодными глазами. – У меня, блядь, голоса не хватит, чтобы показать, насколько мне хорошо, – едва выдавливает из себя Сукуна окончательно севшим хрипом – и сиплый, короткий смех, который вырывается из Мегуми в ответ, служит ему лучшей наградой. У самого Сукуны тоже смех начинает пузыриться в гортани – и он его с удовольствием отпускает. И, оказывается, вот так оно тоже может быть – не только с лаской и с нежностью, но со смехом и улыбками. Оказывается, оно охренительно, когда – вот так. Вот только Сукуна точно знает – ни с кем, кроме Мегуми, у него так быть не могло бы. Ни с кем другим в принципе не захотелось бы. И потом Мегуми входит в него – медленно. Плавно. И они взглядами сцеплены – глаза в глаза. И Сукуна падает. Падает. В небо почему-то падает. И Мегуми движется в нем – глубоко и неспешно. И это так непохоже на все, что было до – на все, что у Сукуны было в принципе. И их секс всегда был восхитителен. И он всегда думал, что «заниматься любовью» – просто слащавая пафосная фраза, пустая и ничего в себе не несущая. Думал – ее говорят всякие сентиментальные нытики-соплежуи, пытающиеся придать какое-то возвышенное значение чему-то такому простому и обыденному, как секс. Но то, что сейчас? Это сексом назвать сложно. Это трахом назвать – богохульство. Слишком священно. Слишком там, за ребрами откликается – и гнилое сердце Сукуны, тяжело и счастливо бухающее, вдруг не кажется гнилым. И уродливая душа Сукуны, к Мегуми в ладони просящаяся, вдруг не кажется уродливой. Вдруг забываются все рубцы, которыми сердце и душа исчерчены. Вдруг кажется, что здесь. Под губами Мегуми. Под руками Мегуми. С Мегуми глубоко в Сукуне. Эти рубцы исцеляются. И. Сукуна. Летит. И он не знает, как назвать то, что сейчас происходит – вот только три слова все настойчивее под язык просятся. Но не здесь. Не сейчас. Забываясь всем своим существом в Мегуми – в этом себе Сукуна забыться не позволяет. Не хочет говорить это вот так. Не хочет, чтобы Мегуми решил – слова сказаны под влиянием момента и ничего за собой не несут. Поэтому Сукуна сглатывает и запрещает себе. Топит слова на губах Мегуми, в которые впивается с нежностью и голодом. А потом они кончают – почти одновременно. И звезды наконец взрываются. Сверхновые вспыхивают – за ребрами Сукуны, а на их месте рождаются все новые и новые вселенные. И Сукуна притягивает Мегуми к себе, оплетая руками-ногами. И на какое-то время они так застывают, в унисон дыша. Но потом Мегуми все же отстраняется, все же выходит из Сукуны – тот позволяет это, недовольно ворча. Но затем, отбросив связанный презерватив куда-то на пол – Мегуми отворачивается и делает шаг в сторону от кровати, а в грудной клетке Сукуны что-то панически, испуганно сжимается, прогоняя посторгазменную негу; заставляя его выбросить вперед руку и перехватить запястье Мегуми. – Не уходи, – вырывается из горла почти отчаянное – или вовсе не почти. Потому что – нет. Пожалуйста, нет. Пожалуйста. Пожалуйста. Сукуна слишком часто видел спину Мегуми – слишком часто сам становился причиной того, что оставалось лишь наблюдать за его удаляющейся спиной. Сегодня все не может закончиться вот так. Пусть бы больше никогда вот так не заканчивалось. Но именно сегодня. После этого идеального дня. После этого секса, который сексом назвать невозможно. После того, как Мегуми все же чуть-чуть ему соврал – потому что он обещал в матрац медленно и глубоко втрахать, но у Сукуны язык не повернется оскорбить словом «трах» то, что Мегуми с ним творил. Вот только против такой лжи он совершенно ничего не имеет. И если Мегуми теперь уйдет… Сукуна не вывезет. Не сможет. Развалится здесь к херам на куски – песком и пеплом осыплется, если его вот так, с вершины неба, с пика счастья. И – еблетом о полыхающий асфальт преисподней. На оклик и хватку Мегуми тут же реагирует – оборачивается. Чуть хмурится. Но он всматривается в лицо напротив всего пару секунд прежде, чем хмурая складка между бровей разглаживается, и его вторая рука ласково накрывает пальцы Сукуны, сжимающие запястье. – Я просто хотел сходить за влажным полотенцем, – объясняет Мегуми непривычно мягким голосом – но, хоть часть Сукуны и выдыхает с облегчением, он все еще не позволяет себе полностью расслабиться. Отпустить его до ванной? Все еще слишком далеко. Все еще куда больше, чем то, на что Сукуна сейчас способен. – Здесь где-то должна валяться моя футболка, – ворчит он, продолжая запястье Мегуми бережно удерживать – а ну как убежит, стоит отпустить? – Вытрись ею. Плевать. – Какой ты чистоплотный, – фыркает Мегуми чуть язвительно, но все еще совершенно беззлобно; со знакомой Сукуне смесью раздражения и нежности – хотя до сих пор он слышал и видел эту смесь в нем, обращенной лишь на других. Годжо. Юджи. Но оказаться самому под ее прицелом? Охренительно. А затем Мегуми наконец все же поддается – скользит обратно в постель к Сукуне, в его распахнутые объятия. И впрямь вытирает их первой попавшейся под руку тканью – а потом устраивается рядом, в руках Сукуны, позволяя себя держать. До сих пор Сукуна никогда не был фанатом посткоитальных объятий – но Мегуми продолжает открывать в нем новые грани. Грани, лишь для Мегуми существующие – лишь из-за Мегуми появившиеся. И только зарывшись лицом ему куда-то под подбородок и глубоко-глубоко вдохнув – Сукуна наконец ощущает, как секундный ужас растворяется, размывается. Как отпускает напряжение. – Не хочу, чтобы ты когда-нибудь еще куда-либо от меня уходил, – на грани слышимости хрипит он Мегуми куда-то в ключицу, сильнее оплетаясь вокруг его торса руками и ощущая, как знакомые длинные пальцы принимаются чесать за ухом. От удовольствия Сукуна почти начинает урчать – или не почти. – Я не уйду, – так же тихо выдыхает Мегуми в ответ, и его слова должны бы успокоить – но есть что-то в этой фразе, что-то в интонациях, что-то в атмосфере. Нет, Мегуми не лжет, он говорит уверенно и твердо – просто Сукуне кажется, что он физически может ощутить оборванность предложения. Кажется – в воздухе повисает невысказанным… …пока ты не прогонишь. Но это ничего. У Сукуны теперь есть все время мира, чтобы доказать не словами – чтобы доказывать на практике снова и снова, раз за разом, что нет. Никогда больше не прогонит. За окнами сгущается чернота – а внутри Сукуны зарождается маленькое солнце и горит так ярко, что остается только удивляться, как оно не разгоняет ночь. Впрочем. Для него лично. Разгоняет. Прижимая к себе Мегуми ближе; зарываясь ему под подбородок сильнее; ощущая его пальцы на своей спине и в своих волосах; то и дело дотягиваясь до его губ, чтобы целоваться лениво, медленно и нежно – будто и впрямь все время мира в кармане. Сукуна думает – так вот ты какое, счастье. Сукуна думает – он сделает все, чтобы это счастье удержать. …но потом прошлое стучит в двери его жизни – и счастье сочится песком сквозь пальцы.