Всегда недостаточно

Это всего лишь какие-то считанные доли секунды. Но абсолютное счастье, которое Сукуна испытывал мгновение назад – вдруг схлопывается в ничто, оставляя после себя сплошь ужас. Такой же абсолютный. Хотя, вообще-то, по существу ведь ничего не меняется. Хотя, вообще-то, это счастье ведь никуда не девается – вот оно, здесь, в руках Сукуны. Потому что в руках Сукуны – Мегуми, уснувший, ткнувшись носом ему куда-то в ключицу, с непривычно умиротворенным и мягким выражением на лице, с ладонями, покоящимися на спине Сукуны, с их переплетенными ногами. Последние минуты Сукуна провел, благоговейно перебирая чернильно-черные волосы и через раз дыша, чтобы не разбудить случайно. Но все же – дыша, дыша, дыша. А еще – наслаждаясь. Пытаясь осознать. Поверить. Потому что это не может быть реальностью Сукуны. Потому что он не создан для счастья, для тепла и света. Потому что он не создан для кого-то, вроде Мегуми. Вернее, наоборот. Это Мегуми не мог быть создан для него. Мегуми создан, чтобы вселенную в ладонях держать – зачем ему кто-то вроде Сукуны? Но, тем не менее – вот же он, здесь. Потому что сам выбрал здесь быть. Потому что какого-то черта выбрал Сукуну – выбрал дать ему шанс. И подарил ему сегодняшний абсолютно идеальный каждой своей секундой день – с того момента, когда с нежностью в глазах принимал все сотворенные Сукуной глупости, костюмы-букеты-рестораны; и до того, когда втрахивал его в эту кровать так, что трахом это называть – греховно. За ребрами оседает немного болезненная и ломкая, но теплая, целительная надежда, что похожих дней у них теперь может быть столько, сколько они захотят сами – множество, множество, множество. А теперь – вот это. То, с какой доверительностью Мегуми прижимается к нему. То, как он во сне бессознательно трется носом о горло Сукуны, заставляя дрожь пробежать по позвонкам. То, что Мегуми показывает себя вот таким – расслабленным. Мягким. Разморенным и уязвимым. Сукуна не лгал, когда говорил, что в восторге от сильной и стальной стороны Мегуми. Но также он бесконечно ценит тот факт, что здесь и сейчас, перед ним, Сукуной, Мегуми разрешает своим стенам пасть – разрешает себе быть собой, разрешает себе не ждать удара, не ждать того, что в любую секунду придется обороняться и защищаться. Да, Сукуна этого не заслужил – он осознает. Осознает и то, что понадобится вечность времени и тонны усилий, чтобы заслужить. Осознает и то, что, на самом-то деле, Мегуми ничего подобного от него не ждет. Не требует. Что ему достаточного Сукуны такого, каким он есть здесь и сейчас – просто позволившего себе немного открыться, побыть искренним, показать то, что там, за ребрами. Скрытое и слишком долго отрицаемое. Осознает. И из-за этого Сукуне стараться хочется лишь сильнее. Лишь сильнее хочется доказать – он может это заслужить. Может по-настоящему заслужить Мегуми. Может по-настоящему заслужить его доверие, полученное безвозмездно, без требований и ожиданий. Не сейчас, конечно. Но – однажды. Спустя вечность времени и тонны усилий. И в эти самые секунды, когда Сукуна думает об этом; когда эфемерно и благоговейно скользит пальцем по виску Мегуми; когда сердце счастливо ломится в ребра, а дыхание приятно стопорится; когда Сукуна разрешает себе поверить, что такая вечность у него будет, будет возможность, будет весь чертов мир в руках. Потому что мир – это Мегуми… …случается это. Счастье, в считанные доли секунды сменяющееся ужасом, пробравшим до самых костей. Как мордой в асфальт – из сказки в реальность. И в кровавые сопли. В первые секунды Сукуна даже решает, что это просто вновь включилось его внутреннее дерьмо. Что опять накрыло теперь уже знакомыми паникой и страхом – не сможет, не справится, не заслужит. Проебется вновь – и проебет все. Проебет самое ценное, что когда-либо в руках держал. Опять сделает больно – когда готов разорвать на куски и весь мир, и себя самого, чтобы больше никогда, никогда, никогда. Потому что собственная боль – ничто, только пусть это будет не боль Мегуми. Но проходит секунда. Другая. Сукуна осознает – нет, дело здесь не в его внутреннем дерьме. Это что-то другое. Что-то более мрачное, топящее. Что-то затертое и полузабытое, и в то же время – предельно, каждым оттенком своего ужаса знакомое на уровне инстинктов. Этого не может быть, – пытается твердо сказать себе Сукуна, судорожно, до рези в сетчатке вглядываясь в лежащего перед ним Мегуми. Все еще спящего. Все еще расслабленного и умиротворенного. Этого не может быть. Не может быть. Не может… А затем, вдруг – хмурая складка между бровей Мегуми. Его сжатая челюсть. Тяжелый выдох, вырывающийся из его горла. Сукуна смотрит на свою руку – и понимает, что прижал к себе Мегуми слишком крепко. Лихорадочно. Будто боится, что тот сейчас развеется, как мираж. Что испарится. Растает. Что… …его у Сукуны отберут. Блядь. Он нехеровым усилием воли заставляет свою хватку разжаться. Осторожным и мягким движением скользит по спине Мегуми ладонью – игнорируя то, как все внутри вопит и требует прижать его к себе так близко, как возможно. И увести. И спрятать. На другой конец мира. На другой конец гребаной вселенной. Далеко. Далеко. Далеко. Так далеко, как возможно – и как невозможно. В конце концов, касания Сукуны срабатывают. Хмурая складка между бровей разглаживается. Острые, настороженные углы лица смягчаются. Мегуми не просыпается, вновь постепенно расслабляясь. Одновременно с этим Сукуна напрягается лишь сильнее. Ужас впивается в изнанку ржавыми зубьями. Капкан, в который попал Сукуна – накрепко сжимает внутренности; до порванных связок и сухожилий, до проткнутых насквозь легких. Он смотрит. И смотрит. И смотрит. Пытается насмотреться на вечность – на несколько вечностей вперед. Острые скулы. Тонкие губы. Веер пушистых ресниц. Мрамор кожи и антрацит волос. Красивый настолько, что. Дышать. Сложно. А там, глубоко внутри – красивый настолько, что дышать попросту невозможно. Потому что Мегуми – мечта, о которой Сукуна не мечтал даже, о которой не имел права мечтать. Мечта, которая месяцами была в его руках – а он не понимал. Не замечал. Не ценил. Не знал. Мечта, к которой он по-настоящему прикоснулся лишь сегодня, этим сказочным днем. У Сукуны в грудной клетке болит. Сукуна вдруг отчетливо вспоминает, почему не должен был. Не должен был. Не должен был. Почему нужно было там, у клуба – Мегуми отпустить. Почему нельзя было останавливать его. Почему не должно было случиться сегодня. Почему его уродливое гнилое нутро никогда не должно было соприкасаться с чем-то таким совершенным, как Фушигуро Мегуми. Свидания – это не для таких, как Сукуна. Нежность – это не про таких, как Сукуна. Долго и счастливо – это не для таких. Как. Сукуна. Не для тех, у кого руки – по локоть в крови. Не для тех, у кого прошлое – кровавой и мрачной тенью за спиной. Об этой тени можно забыть. Можно решить, что сбежал от нее. …но от тени еще не сбегал никто. Этого не может быть – но это есть. Инстинкты никогда Сукуну не обманывали, тем более – в том, что он ощущает сейчас. Да, он не чувствовал этого присутствия годами; да, он решил, что и впрямь смог сбежать, избавиться, что наконец обрел свободу. А здесь и сейчас, рядом с Мегуми – вовсе разрешил себе глупую, невозможную мысль, что это может стать его реальностью. Что он может это заслужить. Идиот. Какой идиот. Пальцы, почти не касаясь, скользят по волосам. По виску. По скулам. По крыльям носа. По щетке пушистых ресниц. Все, чего Сукуна когда-либо хотел. Все, что Сукуна не сможет получить. Всего лишь одно ощущение присутствия – ржавчиной по коже – отчетливо Сукуне об этом напоминает. Напоминает о том, чего он не должен был забывать никогда. Считанные минуты назад в его руках был весь мир – а теперь фундамент под ногами рассыпается пеплом. Сердце заходится галопом в груди – но теперь уже вовсе не от счастья. Хоть это последнее, что ему хочется делать – но Сукуна все же осторожно выпутывается из чужой теплой, такой нужной хватки. Выбирается из постели. Оставшись один, Мегуми опять хмурится. Складка между бровей. Сцепленная челюсть. На секунду в голове Сукуны мелькает трусливое, жалкое желание, чтобы он проснулся. Чтобы спросил. Чтобы остановил… Мегуми не просыпается. И это охренительно много говорит об уровне его доверия. Мысль одновременно приятно перехватывает ребра и изрядно горчит – нихрена Сукуна такого доверия не заслужил. Что собирается доказать прямо сейчас. …и теперь уже не заслужит. Вспоминается обещание, которое он дал Мегуми – вспоминается все, в чем успел поклясться себе сам. Блядь. Блядь. Блядь. В конечном счете единственное, в чем Сукуна когда-либо был хорош – это проебываться. Наскоро тихо одевшись, он заставляет себя отвернуться – выдирает себе нутро наживую – и выскальзывает в коридор. На секунду замирает в дверном проеме – но стискивает челюсти; с силой, но неслышно выдыхает. Если бросит еще хотя бы один взгляд на Мегуми – не уверен, сможет ли сделать то, что должен. Кровь на руках Сукуны тянет его к земле. А Мегуми… …ему бы летать. Дверь за спиной неслышно закрывается. Что-то обрывается. Падает. Рушится. Сукуна уверен – много времени не понадобится, чтобы найти и увидеть того, кого ожидает; кого пиздецки надеялся никогда в жизни больше не увидеть; из-за кого пиздецки надеется, что его инстинкты впервые проебались, что он ошибался, что... Но когда это надежда Сукуны хоть чего-то, сука, стоила? Конечно же, он оказывается прав – его инстинкты оказываются правы. Потому что, когда Сукуна выходит из дома. То первое, что видит. Это холодный и мрачный оскал человека, который приходится ему старшим братом. История их семьи – это не то, что Сукуна хотел бы Мегуми рассказать. История их семьи – это не то, что Сукуна сам хотел бы помнить. Его брат мало чем изменился за те годы, когда они не виделись. Все те же уродливые татуировки под веками, имитирующие два дополнительных глаза. Все тот же извечный пиджак, на плечи накинутый, создавая иллюзию четырех рук. Когда-то, когда Сукуна был маленький – его эта иллюзия нехило пугала. Когда-то, когда Сукуна был маленьким – ему снились кошмары с четырехглазым, четырехруким чудовищем, у которого было лицо его брата, голос его брата. Ублюдский характер его брата. Жестокость его брата. У этого чудовища были и татуировки, осевшие нитями на чужом лице – которые теперь Сукуна видит каждый раз, заглядывая в зеркало. Когда Сукуна повзрослел, их старший брат лично сделал ему такие же татуировки, как у него самого – это признак принадлежности к их семье, говорил он. Этим нужно гордиться, говорил он. Сукуна ненавидел эти татуировки всю свою гребаную жизнь. Но сегодня, когда их касался Мегуми, касался нежно и мягко, касался тепло и сладко. Когда целовал так, будто в них нет ничего ужасного и уродливого, будто они лишь часть Сукуны, такая же, как и любая другая – будто любой из его частей Мегуми бесконечно дорожит – об этой ненависти оказывалось так просто забыть… …нет. Сукуна не может об этом думать. Не здесь. Не сейчас. Нельзя позволить заметить. Нельзя позволить отобрать. Не думать. Не думать. В тот день, когда получил их, было до пиздеца больно – Сукуна неоднократно делал татуировки позже, но та боль не повторялась никогда. Юджи он увел из их дома раньше, чем такие же татуировки клеймили и его. Юджи был единственным рычагом давления когда-то, единственным, с чьей помощью Сукуной можно было управлять. Но только до тех пор, пока их старший брат не понял – Юджи не получится перековать. Только сломать. А ломать он не хотел – о чем Сукуна прекрасно знал. Не из-за каких-то сентиментальных чувств или родственной привязанности, конечно – а потому что в Юджи течет та же кровь, что и в нем самом. Это – единственное, что их старший брат когда-либо ценил. И ломать Юджи попросту было бессмысленно – потому что не дало бы никакой реальной выгоды. В отличии от их старшего брата и самого Сукуны, Юджи всегда был сыном их отца – мягкого и доброго, а не их матери – ебанутой на всю голову. Но, также, как не замечал силу их отца за всей мягкостью – брат не смог заметить и силу Юджи. Когда-то они оба считали Юджи слабым – сейчас Сукуна прекрасно знает, как сильно ошибался. Но просвещать своего братца на этот счет не планирует. Сукуна больше не ребенок. Сукуна больше не боится его. Сукуна больше не собирается подчиняться… – Значит, Фушигуро Мегуми? – слышит Сукуна знакомо скрипучий, холодный голос брата; годы прошли – но эти интонации вбиты ему глубоко в подкорку. И внутри что-то обмирает, в пепел смазывает; едва удается удержаться от того, чтобы вздрогнуть. Ответ Сукуна знал с самого начала – с той секунды, когда ощутил знакомый ужас. Конечно же, блядь, знал. Знал, почему его брат здесь. Знал, почему именно сейчас. Но все равно – слышать имя Мегуми, произнесенное этим голосом… Руки сжимаются в кулаки. Сукуна оскаливается. Сукуна расслабился – там, где не имел права расслабляться. Сукуна забылся – там, где не имел права забываться. Годы тишины заставили думать, что братец вовсе забыл о его существовании… Но братец всегда был расчетливой, терпеливой мразью. И он, черт возьми, дождался. Хуже обычного, бессмысленного садизма, может быть только продуманный и хладнокровный садизм – и в этом братец хорош. Был ли на самом деле хоть день, когда Сукуна оставался предоставлен самому себе? Когда собственной жизнью управлял? Когда был по-настоящему свободен? Или за ним наблюдали каждую минуту? Каждую чертову секунду? Выискивая возможную слабость, любую гребаную брешь? И сегодняшний день. Там, в забегаловке. И в парке аттракционов. И… Сукуна отгоняет от себя мысль о присутствии чьи-то чужих, расчетливых, омерзительно преследующих глаз – глаз того, кого братец мог к нему приставить. Потому что – нет. Нахрен. Он не позволит этому ублюдку испортить лучший день всей своей гребаной уродливой жизни. Тем более, что этот день. Все, что у Сукуны скоро останется. Очевидно, почему его брат здесь. Очевидно, что его брат знает. Очевидно, что он выжидал, пока Сукуна окажется на вершине. На самом пике. Чтобы потом его оттуда обрушить. Потому что ради Мегуми Сукуна пойдет на все. Ради его спасения. Ради его безопасности. И он видит во мрачном взгляде брата – тот тоже это знает. Отрицать уже поздно. Пытаться обезопасить Мегуми, делая вид, что тот не имеет значения – слишком, блядь, поздно. – Чего ты хочешь? – рычит Сукуна, продолжая бессильно сжимать кулаки. Ощущая, как ужас пропускает внутренности через мясорубку при одной только мысли о том, что эта сволочь прикоснется к Мегуми, что эта сволочь сделает что-то с Мегуми, что эта сволочь просто на Мегуми посмотрит… Сукуна давно не боится своего старшего брата. Думал, что в принципе бояться разучился. Но теперь в его жизни – Фушигуро Мегуми. И с ним Сукуна заново вспомнил, что такое страх – с ним страх на новый уровень вышел. Страх его потерять. Вот только одно дело – если бы Мегуми послал Сукуну, как и должен был, но при этом остался бы с ним на одной планете. Ходил бы с ним по одной земле. Да, отсутствие Мегуми в собственной жизни сожгло бы Сукуне нутро. И все-таки, знание того, что он все еще дышит, все еще живет, все еще может быть счастлив где-то там, за пределами видимости – дало бы возможность научиться существовать на изломе. А вот та угроза, та вероятность потерять, которая замаячила сейчас, вместе с появлением брата, вместе с именем Мегуми, вырвавшимся из его глотки… Нет. Нет. Нет. Сукуна не может о таком раскладе даже думать – развалится же к чертям. Это – больше, чем просто страх. Глубже, чем просто страх. Это что-то животное, отчаянное, злое. Безнадежное и сломленное. Пусть Сукуна не будет Мегуми нужен – только пусть Мегуми будет. Больше ничего не нужно. И ради него Сукуна – на все. – Ты знаешь, – коротко говорит брат, и, да, знает. Сукуна, чтоб его, знает. Кровь на руках делает их вновь свинцовым, вновь к земле тянет – под землю тянет. Вот он, тот самый, продуманный и хладнокровный садизм, направленный на реализацию собственных планов. Но вместе с тем – и на корм внутренней, неистребимой мрази братца, питающейся любым видом чужой боли. Физической. Ментальной. Боль Сукуны всегда была одной из любых его разновидностей. Сука. Брат хочет, чтобы он вернулся – годами ждал возможности, мразь такая. Потому что брат не проигрывает. Потому что брат никогда никого не отпускает. Юджи – исключение. То самое, которое правило лишь подтверждает. Потому что, если Юджи с его ясной и неоспоримой картиной мира сломается раз и навсегда, то Сукуне можно ломать хребет столько, сколько вздумается – в конечном счете он схаркнет кровавую пену, вправит кости, поднимется, оскалится. И приспособится. Как удобно, а? Сукуне хочется зарычать – обозленно, отчаянно. Хочется обрушиться под мощью этого отчаяния на асфальт. Он бежал от этого годами, блядь. Он думал, что сбежать сумел… Реальность, оказавшаяся лишь иллюзией. Он ведь помнит, что когда-то ему даже нравилось. Он ведь стал почти таким же, как брат – кровь на руках не тяготила его. Кровь на руках насыщала. Он научился кровью наслаждаться – приспособился, чтоб его. Позволил себя перековать. Он ушел, когда появилась возможность уйти. Когда стало ясно, что Юджи может лишь сломаться – но он не подчинится, не подстроится; не приспособится, как Сукуна. Когда стало ясно, что управлять Сукуной через Юджи больше не получится – а других причин оставаться у него не было. На то, что будет с ним самим, Сукуне всегда было плевать – и других рычагов давления у их старшего брата не осталось. Сукуна ушел. Сбежал – или думал, что сбежал. Но лишь от своего брата – не от самого себя. Не от того, кем к тому моменту стал – почти тем, кого сильнее всего ненавидел. Сукуна пытается вспомнить – в какой момент это изменилось? В какой момент изменился сам Сукуна? И вдруг он вспоминает. Он вспоминает пацана, с которым еще мелкий подросток Юджи подружился. Он вспоминает пацана с темными взрослыми глазами и упрямо вздернутым подбородком. Он вспоминает пацана, который всегда смело дерзил Сукуне, который спорил с ним, который противостоял ему. Он вспоминает пацана, который, будучи совсем еще тощим паршивцем, уже заставлял себя уважать – а потом годами вытягивался и взрослел на глазах Сукуны, обрастал сталью, становился мужчиной; и этот мужчина заставил в себе пропасть. Сукуна вспоминает – и Сукуна даже пошатывается от мощи этого осознания. Потому что еще тогда. Еще тогда, когда только встретил этого пацана – теперь мужчину. Еще тогда – кровь на собственных руках стала казаться Сукуне омерзительной. Как же давно Фушигуро Мегуми настолько тотально влияет на его жизнь? На его нутро? Как Сукуна мог не замечать? – Дай мне поговорить с ним, – резко говорит Сукуна, вновь возвращая внимание брату. И задумываясь над тем, а вышло ли так, что этот ублюдок заметил все раньше, чем он сам. Заметил – а потому терпел, выжидал. Знал, чем однажды это обернется – что однажды получит свой рычаг гребаного давления. Свой способ Сукуной управлять. Сука. Какая же сука. Сукуна вдруг думает – может быть, им с Мегуми нужно было остаться в рамках их секса-без-обязательств. Может быть, тогда у Сукуны был бы шанс и дальше Мегуми касаться. Мегуми видеть. Рядом с Мегуми быть. Хотя бы так. Хотя бы что-то. Может быть… А. Может быть. Сукуне попросту никогда нельзя было к Мегуми свои руки протягивать. Потому что, гребаный же ты пиздец – нихрена не должно было у них все оставаться так, как происходило до недавнего времени. Мегуми пиздецки не заслуживал того, как Сукуна с ним поступал. И это в любом случае не могло продолжаться. Не могло, блядь. Но если бы только он Мегуми отпустил… – В последний раз, – цедит Сукуна сквозь стиснутые зубы. …но он не отпустил. Он не должен был никогда к Мегуми прикасаться – но он прикоснулся. Запачкал его кровью и грязью на собственных руках – на собственных внутренностях. Втянул его в то дерьмо, которым была жизнь Сукуны до Мегуми – а теперь… Теперь сделает все, чтобы свою ошибку исправить. Чтобы Мегуми защитить. Может быть, было бы лучше уйти сейчас. Может быть, это все упростило бы – если здесь вообще можно что-то, блядь, упростить. Как теплый и светлый идеал прошедшего дня превратился в тот ад, который происходит сейчас? Черт возьми. Но Сукуна думает об оставленном там, в постели Мегуми. О Мегуми, доверительно жмущимся к нему. О Мегуми, расслабленно утыкающемся ему носом в ключицу. О Мегуми… …о Мегуми, который не заслуживает того, чтобы Сукуна просто молча ушел. Не заслуживает проснуться в постели один – и гадать, а какого, собственно, хера. И гадать. Не в нем ли, Мегуми, причина. Одна только мысль о том, что Мегуми будет винить себя – вспарывает уродливое сердце Сукуны; пулевым навылет. Может быть, сейчас он совершает еще одну, очередную, сука, ошибку – может быть, самую большую. Но Сукуна старается не думать. Не думать. Не думать. Не просчитывать варианты того, чем это обернется. Не представлять себе, каково это будет, в последний… Блядь. Не думать. Он холодно и твердо смотрит в глаза брата – беспросветная чернота, ломающая бездна. И все мысли о Мегуми загоняет за ребра – чтобы не дотянулся, не омрачил, не загрязнил. Часть Сукуны хочет защитить любые воспоминания о Мегуми от брата – вскидывается иррациональный страх того, что он почует; почует свет, почует тепло. И даже то, что живет в голове Сукуны, отобрать сможет. Сможет обратить руинами и пеплом. А ведь это – память и мысли о лучшем, что в жизни было; о лучшем, кто в жизни был – скоро останется всем, что у Сукуны есть. И он ни за что не позволит это отобрать. Не позволит разрушить. Но сейчас Сукуне нужен последний чертов раз. Брат смотрит скучающе. Бесцветно. Сукуна ждет угроз. Ждет ультиматумов. Ждет, что его припрут к стенке. Но, очевидно, они оба понимают – Сукуна и без угроз знает, что будет, если он не послушает. Они оба понимают – ради Мегуми Сукуна пойдет на все. На все. Без секунды сомнений. Без тени колебаний. Без гребаных сожалений. Потому что Мегуми стоит всего – даже собственного сожженного нутра. Впрочем, лишь Мегуми – тот, кто в этом нутре зародил жизнь. Заставил пространство за ребрами Сукуны дышать вселенными. А значит, Мегуми эти вселенные и принадлежат. Значит, и уничтожать их тоже – лишь ради Мегуми. Совсем не цена. Лишь данность. Они с братом оба прекрасно все, блядь, понимают. Брат оскаливается. – В последний, – соглашается он удивительно миролюбиво – и это его миролюбие холодным потом прокатывается на спине; потому что Сукуна слишком хорошо знает, что за ним скрывается – лучше уж угрозы. – А затем ты – мой. Тяжелая ладонь опускается на плечо – Сукуну прошибает омерзением. А потом брат уходит. Когда чужое присутствие перестает ощущаться ржавчиной на коже – Сукуна обрушивается на колени. Обрушивается под землю. Обрушивается в преисподнюю. Сукуна остается в абсолютной, сгущающейся вокруг темноте. Смотрит невидящим взглядом перед собой и ему вдруг вспоминаются далекая, теперь уже почти чужеродная мысль о том, что Мегуми – его приговор. Мегуми? Нет. Мегуми – его благословение. Благословение, которого Сукуна не заслуживает. Если бы они жили в другом мире, там, где у него было бы право Мегуми любить – может, у Сукуны остался бы шанс доказать, что да. Заслуживает. Может быть, в другом мире он и впрямь сумел бы стать тем, кто заслуживал бы. Но в этом мире. …приговор был озвучен только что.