Améthyste noire

Сегодня красная луна, черное небо и молчаливые звезды, которые заслоняют темнеющие облака. Скрипит старый военный склад, шумит река. Он снова маленький, ему снова по пояс трава, а в темных углах прячутся монстры, которые хотят сожрать и напугать ребенка.

— Здравствуйте, господин Дазай! — Мальчонка кланяется низко, криво постриженные пряди черных волос падают неаккуратно на лицо, прикрывая большие совиные глаза и худые скулы. Тонкое и миниатюрное тельце дрожит от холода, одежда еще не подсохла после дождя.       В ответ ничего не раздается, только эхом отскакивает от стен цокот каблуков сапог. Сегодня луна красная, она багровыми пятнами растекается отражением в реке, ненавязчиво гудит, отдавая легкой болью где-то в груди. Но мальчишка улыбается, черный зрачок заполоняет чуть ли не всю серую радужку и блестит, когда он, маленький ребенок, глядит на своего обожаемого учителя. Махнув головой, взъерошив свои и так непослушные взмокшие волосы, мальчик делает шаг вперед, ближе к мужчине напротив, протягивает к нему грязные руки. Рваная накидка слегка развивается из-за шагов и сквозняка, по складу вновь разлетается цоканье каблуков. Где-то с пробитой крыши капает на бетонный пол, скрипят стены, а гуляющий ветерок заносит свежесть с улицы. В помещение попадает тусклый свет от луны и фонарей, падает косыми линиями на людей. — Сегодня тренировка будет не со мной. — Мужчина с темными каштановыми волосами отходит в сторону, показывая всему миру беловолосого оборотня.       Парень-тигр улыбается, смотрит своим животным прищуром и недоброжелательным взглядом в ответ на изумление маленького ребенка. На нем бежевый плащ, такой же как и на Дазае, на его (мальчика), любимом учителе. Только вещь укорочена под небольшие габариты восемнадцатилетнего юноши. Сквозняк взъерошил тому волосы и черную прядь. Между ними словно проходит электрический разряд. Глаза Ацуши горят недобрым фиолетовым огнем, опаляют и прожигают насквозь таившейся ненавистью. — Но… — Зрачок сужается от ужаса, руки тронула сильная дрожь. В голове заворочались вопросы, на которые никто не даст ответа. Из-за заминки — резкий удар в нос. Голова мальчишки дернулась в сторону, а руки автоматически прижались к лицу, словно так можно унять боль и хлынувшую кровь. Ребенок задушено задышал, пряча накатившие слезы под отросшей челкой. Обида и злость, хохоча, вбежали через уши, кровь, приоткрытый рот, начиная танцевать в мозгу, кричать и визжать, привлекая к себе внимание юного обладателя Расёмона.       Беловолосый оборотень делает шаг назад и снова резкий выпад вперед, занося руку, ударяя ребенка вновь по лицу, но на этот раз попадая в скулу. Мальчишка запнулся о собственные ноги после второго удара, упал на бетонный пол и захныкал, сжимаясь в комок. Это не драка — это избиение. Но он не мог двинуться, чтобы дать сдачи, Расёмон продолжал прятаться в накидке жалобно скуля, раздаваясь эхом по черепной коробке. Ноги стали ватными, не позволяя мальчику найти точку опоры, чтобы перекатиться на другой бок. Тело свело судорогой от пинков железным носком ботинок Ацуши. Белобрысый попадал по ребрам, чудилось, словно их разбивают в крошку и перемешивают с внутренностями.       Рюноске, он вспомнил свое имя, его зовут Рюноске Акутагава. Железный носок ботинка прошелся в голову, застревая в затылке на долю секунды, разбивая череп и вдавливая его вовнутрь. Имя, которое он вспомнил, которое было его, не придало никаких сил, никаких чувств кроме отвращения и накатившей тошноты. Может, было бы лучше, если вообще не вспоминать собственных инициалов, за которые придется платить всю свою жалкую жизнь.       За сиим действием, наблюдавший мужчина чуть повертел головой и махнул рукой, давая отмашку старшему и более любимому ученику. Он направился к выходу из склада держа ровной спину, расправляя плечи, показывая все свое превосходство в сложившейся ситуации. Его не волновала дальнейшая судьба ученика, не волновало нечестное нападение — ведь о начале боя никто и словом не обмолвился. Разочарованно выдохнув, темноволосый бросил последний холодный взгляд на валявшегося в собственной крови ребенка: — Сколько красок не добавляй, а чёрный так и останется грязью. — — Дазай! —       Рука Рюноске вскидывается вперед, на исчезающий в лунном свете улиц силуэт. Он хотел достать до учителя, попросить понять его, но кроме стона боли, утонувшего в стенах заброшенного темного склада, ничего более не последовало. Тело вновь свело судорогами, заставляя мальчишку закашляться, отхаркивая кровь и один из передних зубов. Оказалось, что второй удар прошел не по носу, который съехал вбок, а по зубам. Луну закрыли облака. Здание погрузилось в кромешную тишину, вода больше не капала с крыши, доски не скрипели, а ветер не гулял по бетонному полу. Все пришло в поглощающее молчание. Слышалось только, в почерневшем складе, эхо ударов собственного небольшого сердца. — Сколько не пытайся, сильнее ты не станешь. Средний уровень, Рюноске, средний уровень. — Оборотень одарил мальчишку презрительным взглядом. Пнул еще раз в хребет и, хмыкнув, направился к выходу.       Дикий крик проходится по комнате и сразу перерастает в задушенный кашель. Его трясет, по лбу стекает холодный пот, а по спине пробегает табун мурашек. Слезы неприятно жгут и стекают по щекам. Грудную клетку пробивает от мысленной и физической боли, заставляя сжиматься в комок на кровати. Сколько бы он не убил, сколько бы не выиграл — все это ничтожно по сравнению со стандартами силы окружающих. И дело даже не в силе эсперов, дело в слабости его самого, как человека. И пускай эта комната никому не расскажет о слезах и криках, пускай она никому не прошепчет, сколько раз парень, дыша через рот, рвал волосы на голове, трясущимися руками делал себе петлю из ремня. Он знал: комната его презирает, фыркает и одаривает лишь холодом пола и стен, минимумом мебели и тишиной. В этой комнате столько всего произошло, оно — все, случившееся здесь — и заставляло мозг стирать из памяти происходящее вместе с остатками понятия слов «дом» и «уют». Он бился в конвульсиях, смеялся, стараясь убедить себя: завтра станет лучше. Рыдал, глядя в окно. И никому, совершенно никому нельзя сказать о том, что чувствует заблудшая душа, которая меркнет и гаснет с каждым днем. Даже убить себя было тяжело — Хотелось как герой, хотелось на последок испустить последний грозный вздох, но увы: повторись все опять, он бы снова и снова снимал с себя петлю. Он рвался в бой не для того, чтобы выиграть, а для того, чтобы умереть. Столько слов отдавались в голове эхом: «Хочешь вернуться к жизни в трущобах?» — не то, чтобы он вообще помнил что там было, просто сердце обливалось кровью, а на глаза накатывала пелена ужаса, которую люди путают с гневом. «Вот почему тебя бросил Дазай!» — все верно и вернее уже не будет. От слов прошлого, которые отдавались возгласами в черепной коробке, стало до того тошно, что трясущимися руками он схватился за волосы, завывая и напрягая пальцы. Хотелось спрятаться, хотелось не просыпаться и не видеть больше никаких кошмаров, некоторые из которых раздирали неокрепшую и побитую психику. У него остались только нервы — он уже не мог пялиться в пустоту в своей душе. От него сбежали даже демоны, не выдержав той боли, которую приносит хозяин физической оболочки.       Он так старательно закрывался в себе. Со страхом слушал шепот, топот, скрежет — все те звуки, которые раздавались тихо, в небольшой квартире. Тени скакали по потолку, а вечерами, — Когда он собирался на работу и с облегчением понимал, что ночью не выжил бы в этой серой коробке — с потолка падали черные черви, сочилось из щелей полов что-то грязное, липкое и воняющее трупами (Такие трупы долго лежат на солнце, разлагаясь и воняя сильнее). Погружаясь все больше в эту кромешную пустоту, привыкая ко всей этой живности, ему становилось до того больно, что с ним не беседуют его же мысли. Он сам презирает себя. Мысленный он — силуэт, который когда-то воплотился в жизнь воспаленным мозгом — очень скоро скрылся в темноте переулков и слился со стенами домов.

1

— И куда мы идем? — Ветер приятно обдувал лицо и проходился по коже легкими, ненавязчивыми касаниями. Сейчас было тепло и даже по своим соображениям уютно на тихих улицах города. Осень только входила в силу и пока не собиралась одаривать землю дождями с грозой, а это приносило душе свое успокоение о небольшом продлении теплых «летних деньков», пускай таковыми они и не являлись. — В храм. — Рядом с черноволосым парнем шла девушка. Она чуть встряхнула такой же копной черных волос, вот только синева отражалась на солнце и казалось, словно на девушку положила глаз сама Госпожа Ворона, обрамляя ее длинные волосы своим темно-синим блеском. — И зачем нам туда? — Юноша крутил в руках небольшую фигурку Манэки-нэко*, перебирая ее тонкими пальцами, немного потирая поднятую лапку белой кошечки, — Глядя на нашу работу, поход в храм — кощунство. —       Спутница его лишь тоненько хихикнула, но отвечать не стала. Они удалялись все дальше от шумных дорог, уходили вглубь дворов, вдаль от моря. Там — вымощена была брусчатка, а дети катались на велосипедах, с криками догоняя друг друга и исчезая из вида в закоулках и поворотах. Внизу с холма, где-то там, вдалеке, виднелась синева моря. Двухэтажные дома придавали этому дню своего блеска: манили остаться, забыть о прошлом и обернуть весь свой взор на новые города, новые возможности и дали, в которых он с сестрой никогда не был. — Все равно не понимаю, почему надо было тащиться на электричке около пяти часов до другой префектуры ради храма. —       Но это была приятная поездка. Они уже вышли к приветливо шелестящему лесу, начали подниматься по каменистой лестнице вверх. Не факт, что тот самый храм все еще стоит и не факт, что об этой одинокой постройке вообще кто-то знает. Жаль, правда, ответа на все свои вопросы он так и не получил от своей спутницы, только загадочную улыбку и тихий смех. Знал бы кто, проходящий мимо, что эта бестия режет людей без особого сожаления и проблем с совестью. Знали бы они, что каждый год она ездит в этот храм, который все еще не опустел по непонятным причинам. Скромно улыбается проходящим мимо детишкам и сводит ладони перед лицом.       Сейчас ведь Боги — лишь часть изучения мифологии и истории, а не что-то взаправду религиозное. Особенно с приходом буддизма и небольшого ознакомления с Христианской и Католической верой, с приходом новых веков — Боги утеряли всякий смысл в сознании живущих. Ведь существуй хоть один Бог из тысячи мифов и вер, он никогда бы не позволил людям сотворить столько грехов на бедной планете Земля.       Поднимаясь выше, становится проще дышать. Тут, хоть и на небольшой высоте, но воздух казался чище, легкие черноволосого парня не гудели, не отзывались жжением в области груди. Даже тело расслабилось, но ворчать он не заканчивал: — В Йокогаме тоже есть храмы, почему мы не пошли туда? — — Потому что только в этом городе ты дышишь, а не задыхаешься. — Тот же самый ответ, на точно такой же вопрос, как в прошлом и позапрошлом году, но улыбку на бледном лице все равно это вызывало. Знать, что о тебе заботятся, пускай так своеобразно и странно, но все равно приятно. Наверное, ему стоит хотя б раз обратить внимание на слова девушки. Хотя б раз задуматься, но он снова пропускает все мимо ушей, словно ответа от дорогой ему сестры не существовало, а колебание звуков — галлюцинация. — И дала тебе Каннон-сама** счастья? — Но ответа не будет. Кому, как не ему, знать, что никакие боги счастья не посылают. Даже во сне и за оплату. Кому, как не ему, знать, что сколько бы они с сестрой не молились, счастья так и не последовало.       Но храм уже виднелся из-за деревьев и кустов. Небольшой совсем, по всем старейшим стандартам архитектуры подобных сооружений: прямоугольное, небольшое оно сливалось с листвой. Выступающий козырек был поддет солнечными лучами, которые неровными пятнышками ложились на зеленую черепицу.       Было забавно иногда закрывать глаза и мечтать, словно, родившись, много лет назад, он мог стать самураем, возможно, даже великим. Но вот открывать глаза приходилось потом с трудом, ведь в этом треклятом мире он собачка — и это осознание пришло к нему давно. Пешка, которая никогда не бьет назад. Но если бы они играли не в шахматы, а в шашки, может, все сложилось бы иначе. — На самом деле, она принесла мне счастье, — Остановившись перед самыми воротами в храм, девушка развернулась к брату, улыбнулась по-доброму и наклонила немного голову в бок, словно кошка, — Ты в тот день не умер. —       Ах, да. Точно. После боя с Тигром на грузовом военном корабле, когда Хигучи нашла его в море. Точно. Но Рюноске лишь мотнул головой и насупился, хмуря брови. Эти воспоминания он старался не ворошить, всем своим нутром отвергая, что такое вообще когда-то было. Да и верить, словно его спасла Богиня, которую им занес в Японию Китай, как-то не хотелось. — Пойдем уже. —       За любое счастье надо платить. И может он впрямь платит за крошки счастья непостижимым трудом? Может, не стоит больше молиться на малую долю во сне, с учетом того, что ему снятся кошмары и пустота. Может, ему и не нужны эти крупицы счастья? Но что делать, когда тело, доведенное до автоматизма, само решает, будто нужно пройти в храм, поклониться, и, сжав в руке фигурку белой кошки чуть сильнее обычного, произнести заученную мантру? Даже мысли в тот момент улетучились вместе со сквозняком в предгорный лес, сплелись с морским воздухом и помчались обратно, в Йокогаму. — Госпожа Каннон-сама, — Сидя на коленях пред небольшим столиком, на котором было несколько свечей и маленькая картина, он пел дальше, — Прошу Вас, хоть раз, один маленький раз, подарите мне счастье — крупицу. Дайте увидеть мне свет, дайте надежду на смыслы. Я устал делать все по идеальному кругу. Может, я и грешен, может, душа моя во тьме, но я бьюсь до последнего, несу свой еще не отяжелевший крест и надеюсь. —       Когда голос его утонул в тишине, когда погасла одна из трех свечей из-за резкого сквозняка, Рюноске поднялся и, поклонившись еще раз, вышел из храма. Каннон-сама не принесет ему счастья. Богиня, пришедшая из Китая в Японию, не сможет проникнуть в самые потайные уголки почерневшего грешного разума. Боги не несут счастье и ненастье. Только он сам решает, как жить дальше и какой путь будет перед ним. И никто не сможет переубедить его. — Пойдем, О-Гин. —

2

      Высокий дом из белого кирпича с уложенной красной черепицей, находился прям на берегу реки. Из него доносилась тысяча голосов, в окнах мелькали люди: танцующие, пьющие, счастливые. Они перекрикивали друг друга, стучали ладонями в дружеском жесте по плечам. Миллион сапфиров от подвесной люстры освещали это место не просто теплым желтым светом, а чем-то еще, не поддающемуся описанию. О каменистую пристань бьется деревянная лодка, привязанная швартовым канатом вокруг кнехта. Парень оглядывается, смотрит на другой берег, там — небольшие дома, огни, дороги, редко проезжающие машины и деревья. Там все было обычно, как во всех городах, но этот дом из белого камня, из которого доносились голоса и смех, — там веяло чем-то незнакомым ему, таинственным, странным и чем-то прекрасным.       Рюноске делает пару шагов по каменной лестнице ближе к распахнутым дверям двухэтажного дома. Люди почему-то не пугают, хотя их лица не запоминаются и быстро уходят из сознания. Проплывая по паркету в зал, выхватывая с подноса шампанское в бокале на тонкой ножке, его взгляд приковывается к платьям дам: кружевные, пышные, коктейльные. Они все разных цветов, размеров. Мужчины ходили в костюмах, с выбритыми затылками. Но только люди в традиционных кимоно запоминались, их лица выжигались в сознании и никуда не пропадали, их голоса были громче остальных, словно он когда-то и где-то видел их всех. — Дорогие гости! Прошу внимания! — Мужской громкий голос заставляет гостей замолкнуть в предвкушении, а самого черноволосого парня вздрогнуть от неожиданности. Хозяина басистого голоса нигде не было видно, но люди смотрели в разные точки. Словно говорящий был везде и нигде одновременно, — Сегодня к нам зашел важнейший гость, прошу вашего внимания, господа и дамы. Рюноске Акутагава!       И тысяча взглядов направилось прям на него, стоящего у длинного стола с разновидными блюдами. Оцепенение прошлось по рукам и ногам, когда голос назвал его имя, когда все уставились прям на него. Акутагава кланяется гостям неуверенно и напугано, замечая, что и сам стоит с босыми ногами и облаченный в черно-синее, традиционное мужское кимоно. Люди молчат, давят своими глазами, приковывая к одному месту. От этого парень теряется, трясётся и, когда зрачки мечутся, стараясь уцепиться за что-то помимо многочисленных гостей, ему попадается мужчина в плаще. Он стоит молча, чуть шатаясь прям у порога, но не заходит.       Раздался гогот, смех, и продолжилось веселье. Зазвучала живая музыка: в самом центре зала играл толстый мужчина на пианино, а рядом с ним крутился высокий и тощий скрипач. Пару раз моргнув и переместив взгляд на главный вход, на распахнутые двери, Рюноске не обнаружил человека в плаще, который до этого стоял у порога. И когда музыка перешла в медленный вальс, все дамы встали со своими кавалерами в центр зала, начиная танцевать. Акутагава выдыхает, плечи его опускаются, когда все сходит к тому, с чего началось. Он делает пару шагов к столу с фуршетом, кружит под музыку и ухватывает одну из многочисленных закусок. Вечернее небо красится в голубые и синие цвета, рассыпаются стайкой звезды и забавно подмигивают.       Его плеча касается чья-то рука, надавливая и поворачивая к обладателю, но Рюноске не нравится, что кто-то его отвлекает, прикасается. Да и все гости обращали на него внимание всего один раз из-за голоса. Чего же теперь кому-то понадобилось вновь глазеть на него?       Перед ним во всей своей красе стоял человек-оборотень — Ацуши Накаджима. В белом мужском кимоно, которое было обвязано черным оби. Ткань национального костюма была покрыта золотыми узорами, вырисовывающими на спине тигра. Он был выше Акутагавы, лицо его стало вытянутее, взрослее, а взгляд не сиял больше детской глупостью и добротой, обрел искренность и серьезность. — Хочу пригласить Вас на танец, не отпирайтесь от своего счастья. — Без разрешения и кивка. Не дождавшись никаких ответов от важнейшего гостя сегодняшнего банкета, оборотень потянул черноволосого за собой в центр огромного зала.       Глаза на миг ослепило светом софитов люстры, но открыв их вновь, перед взглядом Рюноске предстала толпа смеющихся и танцующих монстров. Головы их непропорционально большие для тела, шеи длинны. Они изгибаются, пляшут, хватают друг друга за плечи и руки. Тощий скрипач стал длинноногой цаплей, а на пианино теперь играла жаба, которая, пританцовывая, не отрывала передних лап от клавиш. Потолок заполонили тысячи существ, которые не поддаются описанию. Кто-то побольше, кто-то поменьше. Синие, красные. На некоторых были маски, на некоторых не было ничего кроме хакама****. Они начинали лезть руками к танцующим эсперам, старались толкнуть, позабавиться. Но оборотень, словно танцуя в этом зале не первый раз, умело уводил убыстряющим темпом вальса Рюноске. Где-то на улице послышалось трещание светлячков, скрипящие звуки кузнечиков и жуков. У самой реки заквакали лягушки, будто старались уловить ритм музыки. В зал проходил теплый ветер с улицы через открытые двери. Запрыгал по столам белый кот, валя еду на пол; и снова раздался дикий гогот тысячи голосов. Теперь-то они были разные: хрипящие, тонкие, басистые. Кот, помахав всем хвостом, ухватил упавшее мясо и ринулся под ноги гостям, пугая и вновь веселя непонятных существ. — Кто они все? — Злость так и не пришла. Не за то, что его схватили за руку, ни за то, что потащили танцевать, ни за то, что так плотно прижимают за талию. Страха перед чудовищами, которые он смутно помнил по описаниям, картинам в храме, старым иллюстрациями в книжках для детей, попросту не было. — Боги. — Единственный, помимо Рюноске, оставшийся в своем первоначальном человеческом обличии, Ацуши. Он склонил голову вбок, улыбаясь, одаривая словно светом, черные глаза напротив, — Ты же звал нас дать тебе счастья.