Améthyste noire

«Cirque du Soleil» и Белый тигр

Неполное продолжение главы «Черный Аметист»

      «О Господине А. — владельце крупного и легализованного государством Казино.       Вы просили рассказать все то, что нам известно: при расследовании его нашли мёртвым в камине собственного загородного дома (город Осака). Он спекся заживо. Следствие предполагает, что погибший напился и случайно свалился в камин". — Почти все надписи были на французском. Он пытается нас запутать? — Сидевший в темном кабинете мужчина щурил глаза, перебирал пальцами фотографии, сделанные на полароид сегодня ночью. — Спросим у господина Рампо? — Белобрысый юноша потер руки друг о друга в жалкой попытке согреть замерзшие пальцы. Он глядел со всей серьезностью на сидевшего в кресле коллегу и старался не поддаваться царствию Морфея. — Он почему-то не говорит —

1

      Дожди приносят людям самое великое облегчение. Я бы мог сравнить это с обнулением настроек: когда проходит дождь, он сносит с собой весь зной, пыль и грязь, оставляет после себя приятное послевкусие свежести и свободы.       Именно поэтому многие люди так любят летние дни после дождя. Но нельзя сказать наперед о том, что любит или не любит именно он. Это так поверхностно и нечестно — определять заранее увлечения человека, основываясь на характере и первом впечатлении. Поэтому он — в противовес всему, о чем вы могли подумать — так любит классическую музыку, новеллы и сигареты. — Здравствуйте, — Ноги у него длинны и, не смотря на средний рост и малый возраст, создавалось впечатление статности и болезненной, по старым меркам аристократии, — Я немного опоздал. — Проходи-проходи, — В комнате, на обшитом красным бархатом кресле, сидел пожилой мужчина. Он держал сигарету большим и указательным пальцами, глядя неотрывно в окно, на сад, — Я слышал, какой-то философ недавно задал людям вопрос: «В чем ценность человеческой жизни?». Что думаешь?       Юноша прикрыл за собой дверь и пройдя по комнате, наконец сел во второе кресло напротив старика. Лицо мужчины было сморщено, седина охватила волосы, но во взгляде все еще виднелась искра диковиной жизни, которую люди путают с «душой». — Я не вижу ценности в человеческих жизнях. Только органы имеют какую-то стоимость в нашем мире, — Парень тряхнул копной черных волос, потянул свои тонкие пальцы к помятой пачке сигарет, лежавшей на столе, но нахмурился и одернул руку. Он так и не притронулся к сигаретам, — А еще сексуальное рабство — если бы людям нельзя было назначить цену, то его бы и не существовало. — Вот оно как. А мое мнение таково, когда умирает человек, его ценность заключается в том, сколько людей помнит его и любит после смерти. Но если тебя будут любить тысячи — это ведь не повод считаться хорошим. Но если тебя забудут даже единицы, прожил ли ты плохую жизнь? Если мы последуем моему старческому мнению, какова стоимость твоей жизни? Если отбросим ценность человеческих органов и не будем оценивать то, на сколько йен ты бы мог удовлетворить чужие физические и сексуальные желания. — Старик усмехается и выдыхает дым в лицо юноше напротив, отчего тот морщиться прикрыв глаза и тихо кашляет. — Один сен. — Юноша говорит спокойно, но начинает поглядывать в окно на сад, от накатившей нервозности.       В этом саду дорожки из мелкого щебня, растут груши слева и слива справа. Посажены клумбы у самого бережка искусственно сделанной речки — все это - дело рук старшего сына старика. Безумная красота, которая летом и весной, зацветая, ударяет в голову разным благоуханием растений. Может, жизнь и в правду не имеет как таковой ценности. Может, рано или поздно, смысл существующих когда-то утеряется совсем, исчезнет с листов бумаги и навсегда затеряется в памяти еще живущих. — Насколько мало ты оцениваешь свою жизнь, Акутагава, — Старик выдыхает дым и, прикрыв глаза, по-доброму улыбается, — А ведь твое существование превышает миллиарды йен. — В ответ старику раздалось упрямое молчание. — Много лет пройдёт, пока до тебя наконец дойдет. И жизнь твоя, возможно, когда-нибудь уйдет. Бедный мальчик без имени. Что же тебя так гложет? — Мужчина наклонил свою голову, сощурил глаза, и по лицу его разбежались сеточками морщины, пролегли до этого незаметные черные синяки под глазами — Вы знаете, как переводиться словосочетание: Игнес Фатуи? — Рюноске, напугано и стыдливо опустил растерянный взгляд на пол, он с силой сжал пальцами ткань хакама в ожидании ответа на такое банальное незнание никаких других языков, кроме японского. — С латыни: Блуждающие огоньки —

2

      Возможно, если найти точку опоры и встать так, чтобы никогда не падать, то можно сделать пару выводов: 1. Никуда ты дальше расти не будешь; 2. В подвешеном состоянии можно задохнуться.       Он оглядывал грязные руки, смотрел на свое уставшее отражение в витрине, считал на пальцах, сколько времени у него осталось. Он делает пару шагов в сторону остановки и вновь оглядывает себя в отражении. На секунду, совсем на секунду, но ему показалось, будто за его спиной стоит он сам и смотрит черными, впалыми глазами, хищно улыбаясь и скаля зубы.

— Aujourd'hui —

      Это отражение шепчет на ухо самые прекрасные, самые отвратительные слова: «Ты лучше всех», прерывается: «Ты хуже всех».       И даже если его заставят, сплевывая кровь, снова и снова двигаться в бой, он пойдёт. Окунется в плен злобы с головой. И даже если его не заставят, он готов.       Стараясь смотреть на белобрысого парня со всей внутренней ненавистью, он поднимает руку к воздуху и на мгновение усмехается. И эта усмешка — отражение тысячи и миллионов Богов, когда Великий вершит правосудие над бедными грешниками. Из взметнувшегося подола плаща вырывается черное нечто, оно рвет на куски плоть, отрывает зубами ногу и проглатывает, не заботясь о размерах пищи. Оно прожорливо, как кот, оно — страшный сон для снежных-белых-тигров.       И черное нечто возвращается в плащ, раздается грозным хихиканьем в голове своего носителя. Оно шепчет: «Еще». И ему нельзя отказать. — Еще — так еще. — И вновь из рукава пальто вырывается хохочущая морда.       Оно — это тень. несущая загробный страшный мир. Оно — это демон, червь, который сидит внутри хозяина. Крики Ацуши не волнуют и не смущают Рюноске, но сердце пропускает один удар и начинает обливаться кровью. Оторванная нога уже проглочена демоном его трепещущего детского сердца, и вырывается судорожный вдох. Но «еще» и «еще» отдается эхом от стен домов, создавая мышинный писк в переулке. Залившийся кровью асфальт, скачущая по нему черная тень. Она смеется, неистово кричит и строит гримасы тому, кто покорно лежит. — Жалкое зрелище. — Двойными набатами вырывается из груди, он хрипит, задыхается. Демон ворчит.       И выскочившая иллюзия тигра, честное слово, демона нисколько не напугала. Такая еда — сытное мясо кошака — ему, прожорливому, самое то. И может ничего, но голос исчез, демон пропал, затерялся в ткани пальто, даже не заскулил обиженно на мир, как это бывает. Позади раздался охрипший и раздраженный голос Хигучи, перед ним вырос, словно из земли, бывший учитель. Рюноске повертел головой; остатки крови стерлись с пальто. Демон не наелся, голодным волком завыл внутри головы, но как-то тихо. Слишком. Тихо. — Зачем ты меня позвал? — Раздавшийся голос за спиной отвлек от неопределенных воспоминаний, которые вызывали такие же непонятные чувства в сердце. Вымокший под ливнем и уставший Накаджима чуть пошатывался от быстрого бега, — Ты сказал, что это о-о-очень срочно. Я надеюсь, это по нашему делу о «Черном Аметисте»?       Если смотреть вперед, то не увидишь того, что происходит под ногами и сбоку. Любой фанатизм приводит к провалам в логическом мышлении — так работает любой детектив, разве нет? Фанатские письмена ни к чему не приводят, а вот точная цепочка событий может вывести на нужную дорогу.       Люди смотрят на конечный результат, не интересуясь проделанным путем, даже если этот путь пролегал через отвратительные методы по достижению цели.       Дождь льет как из ведра. Он чувственно поджимает губы, оглядывая потемневшие вечерним небом улицы. Красиво и темно, но сердце юноши ныло от страха перед могуществом неизвестности.       Некоторые люди прячут свои руки от людских глаз: засовывают в карманы, заводят за спину и нарочно не снимают перчаток даже в самые жаркие дни. Этих людей гложет чувство стыда. Они скрывают от чужих глаз давно смытую кровь и шрамы, стараются не показывать, как именно они измывались над собственным телом и другими для того, чтобы на их результаты смотрели во все горящие очи. Каждый раз в ночи они разглядывают пальцы, а кровавая иллюзия стекает по их рукам до локтя и капает на вымытый с хлоркой пол.       Наверное, самая последняя точка истории поставлена только тогда, когда главный герой прольет кровь за свободу и испытает всю сладость великого страдания. Страдай с гордостью mon ami, страдай с гордостью. — Да, я кое-что узнал. — Рюноске так и продолжал сидеть, не обернувшись на званного гостя, все так же смотрел на темнеющие улицы через окно дешевой кафешки.       Это была захудалая круглосуточная забегаловка с тремя столами, порванными и потертыми временем диванами. Единственное, что было в этом месте приятно: тепло и дешевый чай. Хотя этот чай стыдно даже называть таковым, по всей мере аристократии напитка, ведь то, что они подавали в сколотых чашках, как свиной мочой, заваренной в кипятке, и не назовешь. — Помнишь, мы нашли надпись на флешке? «Ignes fatui», в переводе означает: «блуждающие огоньки», — Акутагва помолчал, погружаясь в свои мысли и наконец, после добавил, — Ты можешь не верить моим словам, можешь игнорировать их и выслушав — уйти. Но прошу, дослушай меня, пойми меня.        Все это странно, не находишь? Большое количество надписей кровью: отредактировано, господин А., блуждающие огоньки. Все это можно свести к одной точке — эти надписи относятся конкретно к убийце. В газетах вышла заметка о Господине А., директоре и владельце легализованного казино, но это ложный след, по которому мы с тобой сейчас не пойдем.       Как сказал Дазай, данные на флешке оказались отредактированы и изменены — édité, переводиться как «отредактировано». Значит, это относилось к данным на флешке. Каждая папка складывалась в слово, а каждый документ в папке складывался в одно словосочетание — «Qui n'a plus qu'un moment à vivre — N'a plus rein a dissimuler» — «Кому осталось жить одно мгновенье, тому уж нечего скрывать». Мне кажется, это далеко не ложный след. И вот, о чем я подумал:       Слишком много улик, которые имеют и не имеют смысла. Улики на каждом шагу, в каждой комнате, и путаница происходит не только в огромном количестве этих улик, но и в большом кругу подозреваемых, а так же, самое утомляющее: все сведения работников и свидетелей расходятся, но объединяет их одно — никто даже близко не смог описать убийцу или подозрительного человека. А если поглядеть на охранную комнату, в которой мы были, совершивший убийство прошел через все здание. Но ведь работники находятся на своих местах круглосуточно, только сменяются в определенное время, а значит, обязаны были видеть преступника хоть краем взгляда. Если улик много, то важных только пара единиц. Вопрос в том, какие из этих улик и в правду важные?       И если Рампо не говорит, кто убийца, что бы по-твоему это значило? Понимаешь, Чуя и Дазай ведут себя странно. Все это странно. И, — Юноша вдруг обернулся, заглядывая в удивленное лицо Ацуши, смотря на него со всей серьезностью, давая своим забытым чувствам и эмоциям волю на короткий миг, — Я не совсем понимаю, что происходит. Все, словно в тумане, словно все это - сон. Скажи мне, сколько стоит человеческая жизнь? Высока ли цена жизни той девушки, раз ее так отвратительно убили? Это было не быстро: она мучалась, это показала экспертиза со своими данными о наступлении смерти. Двадцать минут после нанесения телесных ран! Двадцать минут! Ацуши! Неужели, чем дороже человеческая жизнь, тем больше боли? Неужели мы даже не сможем найти того, кто ее убил? Неужели мы следующие? Неужели она… Неужели она следующая? Я не понимаю, не понимаю, почему они были так похожи, не понимаю, что происходит. —       После долгого монолога, Рюноске тяжело вдохнул закрывая серые глаза, чувствуя, как бешено бьется сердце в груди. Он закашлялся, закрывая рот руками, не в силах взглянуть на Ацуши еще раз, юноша отвернулся к окну. Что-то зловещее наблюдает за ними. И это зловещее - даже не его собственный демон, не вечно следующий попятам за Накаджимой Директор приюта. Нет. Это было нечто, которого страшились даже их общие с Накаджимой страхи. В подтверждение мыслей Акутагавы белобрысый юноша поежился и пару раз посмотрел по сторонам.       Они могли строить миллион фантастических задатков этой истории, могли даже придумать свою собственную концовку, будь они писателями-детективщиками или фантастами, конечно, но сейчас что-то неумолимо грызло душу, терзало изнутри, и в темноте улиц, на которые выходили окна кафе, Рюноске заметил мелькающие зеленые огоньки. — Рю, я… — юноша, обессиленный после речи вынужденного напарника, опустился на диванчик напротив. Он не знал, что сказать на такую эмоциональность вечно молчаливого и отстранённого юноши, — Не думай об этом, ты не спишь? Это видно по твоему лицу. У тебя руки дрожат. Рю, человеческая жизнь бесценна и, как бы ты не хотел считать, что у всего есть цена — это не так. И они не похожи, это совпадение.

Они не похожи, Рю, они совсем не похожи.

      Они пили эту свиную мочу, заваренную в кипятке. Пили ее и молчали, не в силах сказать, что они видят эти зеленые огоньки на конце чернеющей улицы. Ацуши иногда в своей манере улыбался, чуть стучал пальцами по столу. Он тоже нервничал, но продолжал напевать услышанную от ребятни сегодня днем песенку. Акутагава иногда шикал на человека-тигра, чтобы тот был тише, и прятал улыбку за сколотым ободком чашки, подпевая.

3

      Его никогда не водили по музеям и зоопаркам. Эти, пускай и незначительные радости жизни, обошли его стороной. Он не ел мороженное и не держал родителей за руку, он не играл в игрушки.       В самые жаркие и холодные дни на рекламных щитках вдоль дорог и на домах, пестрела реклама о новых выставках в галереях, о балетных сценах и ярких — для просвещенных — танцорах. Но он помнил точно, во всех красках — яркая листовка, приклеенная дождевыми каплями к деревянной скамье: «Впервые в Японии! Cirque du Soleil!»*       Он помнил тот вечер, когда его за руку вел наставник, причитая об опаздывающем напарнике. Помнил, как затрепетало сердце в груди, когда они пришли к огромному красно-желтому шатру. И они не ограбили цирк. Дазай купил три билета. Они не ограбили цирк, никого не убили. Чуя купил мороженное. Рюноске дрожал всем телом, прижимал к себе далеко не такой уж и красочный листочек с номером его ряда. Он дрожал всем телом, держа второй рукой учителя за руку. Он плакал, когда рыжий напарник Осаму протягивал ему мороженное.       Ради этого представления Дазай отложил все дела, отменил последнюю тренировку и изрядно наврал Мори-сану. Этот жестокий, самый молодой исполнитель мафии тихо себе под нос говорил: «Все ради вас, необразованных детей. Последние деньги трачу»       И сердце затрепетало, начало биться еще сильнее. Толпы детей, подростков, взрослых. И на афише пестрел огромной белый тигр с оранжевым львом, а где-то сбоку — слон, обезьянка в шапке. И стало дурно от льющихся слез, от теплой руки наставника, от тонкого листочка-билетика, от неизвестных ныне чувств.       Когда прожекторы в шатре потухли, когда настала тишина и лишь изредка слышались где-то сбоку шелест курток, тихие перешептывания детей, он трясущимися руками схватился за скамейку, на которой сидел, глядел во все глаза на манеж, где уже виднелись выходящие белые и черные собачки. Они прыгали через обручи, ходили по бортикам, которые отделяли цирковую сцену от зрительных мест, расположенных полукругом. Потом были клоуны, которые его напугали. Был даже колдун, как обозвал его Рюноске: этот человек заставлял исчезнуть карты, появиться из шляпы голубей и вытащил даже зайца из своего плаща. «Колдун» — повторял он себе под нос — «Колдун. Тоже хочу колдовать»       И ноги у Акутагавы затряслись, когда он, случайно подняв глаза, увидел под самым шапито шатра двух голубей, которые вылетев из шляпы «колдуна», продолжали громко хлопать крыльями. Легкие сводило от предвкушения, ему так хотелось посмотреть на белого тигра. Его так влекло увидеть и выжечь в своей памяти все эти чудеса, которых он больше никогда не увидит.       И вскоре, в двух разных углах шатра, под самым шапито, появилось, словно ниоткуда, два парня, лет четырнадцати на вид, в белых атласных костюмах с блесками и большим вырезом на спине. Эти мальчишки бежали по канатам, как по земле, прыгали, цеплялись друг за друга, доверяя свою жизнь всецело и безоговорочно. На сцене под ними не лежало даже тряпок. Если падать, то насмерть. Но юноши летали под самым куполом так, словно они не бояться смерти, как белые голуби. Срывались резко вниз и подхватывали друг друга руками или ногами за торс, запястья и лодыжки. Всецелое доверие, нереальность происходящего, гул сердца и затопившая радость от того, что есть в этом мире человек, который будет держать тебя, летать с тобой и доверять всецело свою жизнь.       Он не мог заставить себя оторвать взгляда от манежа хоть на миг, он хотел увидеть все. Абсолютно все. И его детское сердце в подростковом теле так трепетало, что готово было выпрыгнуть из груди и больше никогда не вернуться, слиться с красными полосами шатра и навсегда остаться в нем бессмысленным смыслом. Оно готово было стать черными полосками на шкуре огромного белого тигра.       И тот самый белый тигр вышел в конце представления. Гордый, невозмутимый и опасный. От одного взгляда на него перехватывало дыхание, подкашивались ноги. Этот огромный кот глядел на людей с невообразимыми своими кошачьими эмоциями. Он словно смеялся над теми, кто пришел поглазеть на него. Но белая кошка, замерев, уставилась на Рюноске — словно силясь что-то сказать, но смогла только зарычать.       Дазай купил ему плюшевого совсем крохотного белого тигренка в цирке. Это была его первая и последняя игрушка. Этот белый тигренок, почерневший и посеревший с годами, — как бы его не стирали, он уже не станет белоснежным как раньше, — был напоминанием о том, что однажды, давным-давно, он был счастлив.

«Наша трагедия в том, что мы обречены на адские муки.

Наша трагедия в том, что адские муки мы не воспринимаем как муки.»

Акутагава Рюноскэ

«Десятииеновая бумажка»