Améthyste noire

Niemend als du

      Любое движение отдаётся в груди тупой болью. На каждом языке можно подобрать верный эпитет описанию физических недугов, но если мы возьмём в расчёт душевную боль? — Как её объяснить? Как лечить? Какими таблетками заглушить?       Какие вообще есть слова, чтобы описать эту пустоту внутри? Как можно объяснить понятно и ясно то чувство, которое так тянет в сердце от непонятных разуму эмоций?       Красные пионы. Люди вообще по какой-то непонятной причине любят цветы. Дают им значения, проводят аналогии, сравнивают — проще сказать: ностальгируют и получают положительные эмоции.       Он крутит в пальцах один из цветков, оглядывает красные листья бутона равнодушно с отвращением.       И почему же цветы въелись в человеческую жизнь так тесно? — Их дарят на праздники, вручают ветеранам, тихо кладут на кладбищах, вплетают в свадебные арки. Почему этот простейший природы организм настолько тесно сплелся с жизнями обывателей? Почему люди вдыхают странные ароматы и каждый раз не могут надышаться?       Он прислоняет бутон к кончику носа и глубоко вбирает воздух. Пахнет — Ничем. Совсем ничем. Словно цветок был искусственным, но на деле он не так давно был сорван с какой-то клумбы. Тогда, когда парень шёл по узкому тротуару через старый район Йокогамы, в воздухе витал сильный запах чего-то приторно-сладкого: от этих самых пионов под окнами желтого дома. Но оказалось, что цветы давали такой дурманящий аромат лишь в совокупности с другими пахучими растениями и ветром. Прям как люди — воняют сильнее лишь тогда, когда их много.       Проводя мерзкие сравнения, он откидывает цветок от себя на стол и поднимается со скрипучего стула — с противным звуком ножки деревянной мебели разъехались по полу, раздражая слух. Сморщившись, он больше ничего не делал. Так и стоял по середине небольшой кухни, глядя в открытое на распашку окно. Там, на улице, детвора играла во что-то на подобии футбола, а девочки сидели на лавке и вклеивали на скотч веточки и листики в свои цветные альбомы. Может, ему пора снова задуматься о том, чтобы сохранить свою жизнь? Уйти наконец из мафии, стать свободным человеком пускай и с особенностями. Он думал об этом ни раз, ни два, но всегда отступал от этих мыслей. То, что живёт в нем, не имеет права на свободу. То, чем он является, не имеет права называться человеком.       Солнечные лучи падали через окно на крохотную кухню с мебелью из светлого дерева, расставленную так, что иной раз приходится сильно задвигать стулья к столу и протискиваться до холодильника. Чуя пригладил копну рыжих волос пятерней, подцепил резинку ногтем и стянул, откидывая на столешницу.       На большое жилье у него деньги были. Ну знаете, чтобы жить где-то в многоэтажке с панорамными окнами, с высокими потолками, но почему-то не хотелось. Он и так чувствовал себя задушено среди этих огромных небоскрёбов. Всегда считал себя чем-то настолько маленьким и незначительным, что сердце заходилось в бешенном ритме, когда его взгляд падал на те самые огромные христианские и католические храмы во времена его командировок в Европу. Он и так был низок, а чувствовать себя ещё более придавленным к земле каким-то чужим Богом и вовсе не хотелось. Ему своего хватает: орущего, говорящего на разных языках. Громче всего оно, скалясь, злобно рычало на немецком языке, словно плюясь каждый раз в спину Дазая: «Rette und bewachre»*       Чуя все же закурил, хотя в квартире этого делать он не очень любил. Больше всего ему нравилось выбраться куда-то туда, где не будет ничего, кроме шелеста природы, и уже там портить воздух своим табачным дымом. Никаких звуков, никаких людей, никаких проблем.       Накахара не считал себя человеком, скорее оболочкой, сосудом для чего-то более важного, чем его жалкое блеющее «я». Но в один прекрасный день он застал картину, которую хотелось стереть навсегда из памяти, заставить свой мозг никогда этого не запоминать, глаза не видеть, а ноги в тот самый день, чтобы никуда его не тащили. В тот день он понял, что не один такой:       «Это было вечером, двадцать седьмого декабря. Почему двадцать седьмого? — потому что его выдернули с заслуженных предновогодних выходных. Но не то, чтобы он жаловался, работа есть работа — делать нечего. В коридорах полумрак, за окнами валит снег, кувыркаясь в воздухе, он летит куда-то дальше вниз, на дороги и крыши. Чуя зимы не любил, он вообще не любил холод и эти пуховики, пальто, шапки с мехом и шарфы. Не любил мёрзнуть. Или не любило то, что сидит в нем — он уже давно перестал в этом разбираться.       Рюноске тогда взял на себя уж слишком много бумажной волокиты, и нужно было к нему зайти занести последние отчёты о затратах за прошлый год ящериц, но Накахара медлил, тянул время, постукивая иногда по стеклу пальцем. А может просто взять и пойти выпить где-нибудь в парке глинтвейн? Было бы не плохо.       Но время шло, стрелки начинали поджимать, голос в голове молчал, даже не сводил судорогами грудную клетку своими дотошными набатами. Во всем офисе мафии повисло странное, леденящее душу молчание. Словно кто-то помер. Кто-то дорогой и важный. Но кроме него, охраны и Рюноске, в кабинете, на конце коридора, никого нет. Чуя переступил с ноги на ногу, проверяя в пятый раз, все ли документы он взял, мысленно надеясь, что упустил какой-то и нужно будет все занести завтра, извиняясь и откланиваясь по телефону перед боссом.        С Акутагавой они общались мало. Не то, чтобы Рюноске ему был противен, нет, просто их на короткий месяц свёл уход Дазая, а потом они снова разошлись по своим делам. Чуя часто замечал, что будучи семнадцатилетним подростком, почти совершеннолетним, Рю вёл себя так, словно ему было лет четырнадцать. Возможно, поэтому он так часто молчит, боится, что все узнают о том, что он в плане простейших вещей крайне не далёк. И винить его в этом Накахара не имел права. Мальчишка вышел из трущоб болезненный, притащенный Осаму. Совсем уж хреново тот выглядел особенно тогда: долго не мог встать с кровати, вечно болел с температурой под сорок. Всегда кашлял, зарываясь в третье одеяло, щедро принесенное Чуей. Тогда, что и сейчас, не было времени учить этого мальчишку базовым вещам. Сестре его, Гин, в этом плане повезло куда больше. Перепадало ей крайне редко: девочкой она была послушной, но не спокойной, как брат, дерганная, тоже молчаливая. Но объединяло этих двоих одно: за показушным молчанием они бояться, что все узнают о том, что когда-то в детстве их не научили складывать цифры и не рассказали, что такое балет.       Всё ещё больше осложнилось, когда Акутагава впервые закурил и зашёлся в приступе кашля. «Плеврит сигаретами не лечат» — но исполнителя никто и слушать не стал. Потом Рюноске прикладывался вместе с ним на пару к бутылке, всхлипывая каждый раз, когда тема подходила к обсуждению Дазая. И Чуя не дурак, знает ведь, что этот мальчик привязался к наставнику, как к кому-то очень родному, но говорить что-то по этому поводу рыжий не решался. Пускай все останется так, как есть.       «Так как, есть» и привело к этому: в маленьком кабинете был перевернут стол, чёрное пальто валялось в центре, листы с отчётами разбросаны. Если Рюноске снова просто психанул, то с рук ему уже это не сойдёт, но расшитая рубашка в готическом стиле с кровавыми подтеками оказалась прям под ногами, когда он решил войти глубже в тёмный кабинет. — Уходи. — голос черноволосого сильно дрожал, а на последней букве перешёл на противный визг. Когда глаза привыкли к темноте, Чуя смог разглядеть, как Акутагава стискивает ладонями уши и вертит головой, как прижимается к углу кабинета. В одних штанах и шейном платке, истерично хватает ртом воздух, словно его душат.       Не всегда все идёт в нашей жизни так, как нам хочется. Не всегда то, чем мы гордимся, является нашей настоящей силой. Иногда, совсем иногда, нас убивает то, на что мы так надеемся. — Хэй, Рюноске? —       Голос Чуи потонул в темноте кабинета, а подчинённый даже не отреагировал. Он все шептал, чтобы кто-то ушёл. Не то, чтобы Накахаре было интересно разглядывать людей во время приступов, но кровавые подтеки по всему телу парня нельзя было не заметить. Словно кто-то кусал. Исполнитель поежился, чувствуя лёгкий страх от происходящего. Он знал, что происходит. Это происходило с ним самим:        Сперва голос в голове твердит о своих желаниях, а ты, маленький человек, ничего не можешь с этим сделать. Ведь что ты, жалкое существо, сделаешь против Божества? А потом оно начинает действовать отдельно от тебя, словно вы делите тело на двоих.       Чуе искренне было жаль Рюноске, но он был бессилен. Когда ушёл Дазай, ушло и их лекарство в виде пустоты в голове, минимума приступов, отсутствия кровожадности. Оно ведь берётся не от самого человека, а от навязчивой мысли. Боги говорят самые прекрасные слова, самые отвратительные слова, и ты с этим ничего не сделаешь. Остаётся лишь ждать, лежать голым в пустой ванной, заранее закрутив вентили крана так, чтобы нельзя было открыть, и всё режущее спрятать тоже заранее.       От мыслей его отвлек дикий крик, сразу перешедший в хрип и задушенный кашель. У Чуи уже были подозрения, что этот «плеврит» взялся не только от жизни на сырых улицах. Отслоение лёгких обычно не берётся с пустого места.       Накахара не мог ничего сделать. Вмешается — отхватит сам. Он стоял. Просто стоял, пока подчинённый не отключился, пока его ослабшее тело не упало и не замерло, как мёртвое. Чуя правда не мог ничего сделать.       Пошевелить пальцами руки он смог через пять минут, двинуть ногой — через десять. Повернуть голову — ещё через пять. «Положи документы и уходи». И он ушёл, навсегда закрывая дверь в кабинет Рюноске для самого себя. Он не должен был видеть этого. Не должен был знать, что он не один такой. Он должен молчать и никогда не говорить, что смотрел на все это. Смотрел, но не двигался. Потому что, если он однажды проговориться, то кто-то может узнать о том, как он равнодушно оглядывал кричащего парня, которого жрёт пасть появившееся из шейного платка».

Rette und bewachre

0

Поднятые флаги не спасают погибших на войне.

— Пора вставать. —       Женский голос отвлекает от долгого сна. Практически вырывает своей знакомой нежностью и лёгким прикосновением ко лбу. Девушка перед ним, одетая в военную форму, все ещё прекрасна и юна, как подснежники среди летних сорняков. — Где я? —        Голос хрипит, в глаза бросается белизна потолка больничной палаты, приходится сощурить глаза. Повернув голову вправо, он увидел сидящего на стуле, одетого так же, как и родная сестра, в военную форму Ацуши. Парень, склонив голову к грудной клетке, устало и сонно глядел на лежащего в койке. — В больнице. Нечего было лезть туда, куда не просят. Благо, что тебя врачи вытащили. —       Голос у него почему-то очень серьёзный, словно отчитывает нашкодившего мальчишку, но глаза добрые. Смотрит так заботливо и где-то в груди у Рюноске екает, отзывается приятным теплом. — Что происходит? Почему на вас такая странная одежда? —       Ацуши и Гин переглядываются, слышится тихое: «Кажется, он сильно приложился тогда головой, да?», но адекватного ответа нет. Его ещё не нашли и старательно выглядывают среди медикаментов и капельниц. — Война происходит, Рю. Странный тут ты: провалялся в коме почти три недели. Тебя уже хотели от капельницы отключать. — Накаджима почему-то обеспокоенный, глаза у него горят и таким живым он кажется, словно живее никого больше на свете нет.       Война значит. Рюноске ещё никогда не слышал в своей голове такую приятную тишину. Никто не требовал крови, никто не говорил отвратительных вещей. Вообще, ничего и никто не говорил. Мысли текли спокойно пускай и очень медленно. Гин тоже выглядела обеспокоено и чуть сжала руку Рюноске в своей. Она казалась почему-то совсем иной. Взгляд не такой пустой да и жизни в ней намного больше обычного, нет того шутовства в примеси сарказма. — Ты поправишься, Рю, обязательно. — девушка склонила голову, улыбаясь. Он ещё никогда не видел такой нежной улыбки у своей сестры, никогда ещё не чувствовал, что за его жизнь беспокоятся настолько сильно. — Да и выбора у тебя нет: скоро нас опять отправят. — Накаджима тоже улыбнулся, заботливо так, с какой-то серьёзностью. Взъерошил волосы больному и сел совсем рядом.       Почему-то у Ацуши нет этой чёрной прядки. Почему-то на Гин нет той странной маски и почему-то у него самого нет этих длинных прядей с белыми концами. Почему-то от этого стало даже капельку легче и Рюноске, откинувшись поудобнее на подушки, смог только снова заснуть, разморенный таким странным поведением давно знакомых людей.

Однажды я услышал, что когда-нибудь все заканчивается: боль, счастье, жизнь, эмоции. Но, наверное, это было неправдой.

      Он проснулся на поляне, окружённый солнечным светом и приятной тишиной. Рюноске поднялся рывком, садясь на траве и глядя перед собой удивлённо, — он же засыпал в больнице. Там вдалеке виделись поля, леса и река. За горизонт уже садилось солнце, озаряя все красным цветом. — Ты проснулся, — позади раздался шелест травы и до боли знакомый голос, — мы за водой ходили, а ты уснул.       Не то, чтобы Рюноске не доверял своим глазам, но увидеть перед собой ненавистного напарника и родную сестру — было чем-то странным. Особенно странно выглядела военная форма на них. Особенно странно отозвалось в сердце набатом из-за того, что он уже видел их такими в больнице. — За водой? — — Да, сейчас её тяжело достать, но нам повезло. Пей давай. — Накаджима бросил ему флягу и почти сразу опустился на траву рядом, привалившись к плечу.       Очень странно получается: они вроде одного роста, но сейчас Ацуши казался намного шире в плечах и выше. Акутагава сильно опешив, сделал небольшой глоток. Бывает же иногда такое, когда ты вроде ничего не хочешь, но делая, осознаешь, как сильно этого хотел? Оказывается, Рюноске очень сильно хотел пить и опустошил флягу за считанные секунды. Гин присела рядом с ними, глядя перед собой на горизонт, и задумчиво свела тонкие брови. — Хэй, Рю, — Накаджима навалился на чужое плечо, словно специально вжимаясь посильнее, заставляя пошатнуться, — как думаешь, мы выживем?       Почему-то ему впервые не захотелось язвительно плюнуть ядом. От такого вопроса внутри все застыло, превратилось в лёд и стремительно начало таять, а где-то в сердце стало мучительно болеть. — Какие-то странные вопросы ты задаёшь. Видимо быть тупым, для тебя — призвание. Конечно, выживем. — Но для вида и пущей самоуверенности он все же выдал саркастичную речь. — Вот таких, Акутагав, я и люблю! А то ходите уже несколько дней с такими лицами, что мне уже дурно становиться. — Ацуши широко улыбнулся, повернув голову к закатному солнцу.       Почему-то у Накаджимы не было этой бесячей прядки. Почему-то он казался куда более взрослым, чем обычно. Сбоку послышался тихий смех сестры, девушка прикрыла глаза, падая спиной на траву. И Рюноске стало вдруг страшно, обеспокоенно заглянув в глаза вынужденного напарника, он смог проговорить на одном дыхании только: — Обещаешь, что мы выживем? — — Обещаю — — Я хотел извиниться — — За что? — — На самом деле, за многое. Мне правда стыдно, но я не мог набраться смелости и сказать тебе это в глаза… Сегодня я впервые ничего не слышу в своей голове, я бы хотел… Хотел знать, что ты меня простишь. — он смотрел ему в глаза на расстоянии пары миллиметров от лица до лица. Ему было так стыдно произносить такие простые слова в слух, что щеки и кончики ушей покраснели неровными пятнами. — Дурак, я никогда не держал на тебя зла. А быть тупым — это призвание, да? —       Ацуши щёлкнул его по носу. Не то, чтобы Рюноске не верил своим глазам, но ему стало так дурно от всего, что происходит. На мгновение прикрыв глаза и отдаваясь этому странному порыву, он поддался вперёд.       Ацуши оказался не плохим человеком. Рядом с ним Рассемон стал затихать, и чем чаще они видятся, тем дольше молчит существо. И в голове туманно, и руки дрожат, и глаза хочется спрятать за рукавом. Накаджима ведь его спасал, если не учитывать первых битв, а если ещё и вспомнить тот сон, где белобрысый танцевал с ним в доме у реки. Рюноске на секунду затаил дыхание и подался полностью вперёд, без остатка отдавая себя этому порыву поцеловать белобрысого хоть в щеку. Но вместо губ, или хотя б щеки, он уткнулся ему в плечо.       Не то, чтобы Рюноске не верил своим глазам, но небо было черно-красным, что-то гудело с такой силой, что дрожала земля, а воздух сотрясался. Послышались громкие маты со стороны Накаджимы, он схватил Акутагаву за запястье, начиная тянуть в сторону какого-то окопа, которого не было до того, как он закрыл глаза. Весь вид Ацуши так и сквозил страхом. Небо сотрясалось под гулом летевших самолётов, перехватило дыхание и на секунду, совсем на секунду, ему показалось, что ничего больше нет. — Чего ты стоишь?! Беги, если жить охота! — Парень с силой потянул его на себя и побежал. Куда только можно убежать от несущейся стаи военных бомбардировочных самолетов? Но видимо, Ацуши верил, что можно.       И захотелось поверить, что это возможно.       Ноги быстро стали болеть, запястье заныло от сильной хватки чужой руки. Страх подступил к самому горлу. Он так мечтал умереть, что сейчас ему просто страшно прощаться с жизнью. Что дальше? Если их просто подорвут? А ведь он мог наконец научиться считать. Мог бы поговорить с сестрой ещё раз. Мог бы постирать того плюшевого тигренка и перештопать ему лапку. Он мог бы банально ещё раз позвать Ацуши в кафе или увидеть новый сон с его участием. Он мог бы, но сейчас, когда свист раздался почти над ними, когда выросли дома из-за тонких почерневших от копоти деревьев, ему так захотелось просто жить.       Не то, чтобы он не верил себе самому. Не то, чтобы он лгал себе самому, но когда, свалившись в окоп, он обернулся и увидел, как Ацуши замер на месте, глядя на него стекленеющими глазами — стало страшно ещё больше. Ему очень хотелось закрыть глаза и проснуться у себя в чёрной комнате с ненавистными тенями, топотом в коридоре и скрежете по стеклу. Он хотел умереть настолько, что сейчас обезумивши хотел жить. — Эй? Ацуши? — Рюноске поднялся с земли, стараясь дотянуться до замеревшего парня.       Белобрысый качнулся и, подставив руку ко рту, плюнул на неё кровавый сгусток. — Беги — «Я ненавижу в тебе все: как ты ходишь, как говоришь. Я ненавижу в тебе то, как ты глупо улыбаешься и в шутку кланяешься. Я ненавижу в тебе все: как ты заставляешь меня улыбаться, но больше всего я ненавижу, когда ты заставляешь меня плакать. Я ненавижу в себе то, что не ненавижу тебя, Ацуши».       От людей, подорвавшихся на противопехотных минах ничего не остаётся. Совсем ничего, только пара конечностей если повезёт.       Волосы у Накаджимы в свете красного неба казались какими-то грязными, неправильно серыми и бардовыми. И улыбался он как-то болезненно-прощально. Его качнуло и на секунду парня пробила судорога. — Ацуши? —       Напарника повело вперёд, и он свалился на сидевшего в окопе Рюноске. На военной шинели расползлось кровавое пятно, прям там, где должно быть сердце. Всего за секунду его глаза закрылись и с губ сошла та самая прощальная улыбка.       От людей, в которых попадает снайпер, ничего не остаётся. Только мёртвое тело.       Всем людям страшно. И отзывается тупой болью в груди. Он обнимает умершего почти за секунду парня и, подняв голову, громко кричит. Ему страшно.       Акутагава убивал людей без сомнений и суеверия. Он ведь и сам хотел убить Ацуши. Так почему сейчас ему больно и страшно? Почему же он мечтающий о собственной смерти, делающий петлю из ремня и, закупая таблетки на «чёрный день», сейчас так захотел жить? И чтобы он был жив. — Ты обещал! —       Рюноске уткнулся в предплечье юноши, стискивая ещё не остывшее мёртвое тело крепче, надеясь, что все это глупая шутка, обернувшаяся так нечестно. Он готов был опозориться на всю оставшуюся жизнь, готов был больше никогда ничего не доказывать, лишь бы тот был жив. Просто жив. Просто дышал. Просто вздохнул бы.       Но тело не отзывалось. Акутагава вплел пальцы в белые, короткие волосы, которые окрасились в странный грязный бордовый цвет и, закинув голову к небу, снова закричал. Он ещё никогда так не рыдал. Такой боли, адской, отвратительной боли, он ещё не чувствовал. Голосовые связки начали болеть, шея быстро затекала и глаза свербели из-за того, что он сильно жмурился в надежде, что все это глупая шутка. — Пожалуйста… Ацуши… Проснись, — Рюноске стиснул в кулак пряди белых волос, взглянув хоть в последний раз на мёртвое лицо, — Пожалуйста, спой ещё раз ту песенку… Пожалуйста… Ацуши       Рюноске обнимал его в последний раз. Тело Накаджимы сильно навалилось, — давило своей массой — ноги ныли от мелких ссадин, спина отозвалась глухой болью — но это был такой пустяк по сравнению с теми эмоциями, которые он испытывал. Так хотелось извиниться, было так стыдно перед ним, было так отвратительно от себя. — Просто дыши… Пожалуйста, дыши. Я все могу изменить, прошу тебя, я все сделаю, Ацуши… Поговори со мной… —       Всего за секунду он охрип.       Всего за секунду он смог раскрыть глаза и с криком сесть на кровать, начиная трястись и хвататься за голову, продолжая орать, боясь увидеть белые стены больничной палаты. Тело сотрясло судорогой, он забился, словно в конвульсиях, начиная метаться по кровати, скидывая одеяло на пол. — Рю? — Знакомый голос не успокаивал, делал только больнее, словно все это было страшной правдой, — Рю? Снова кошмары? Рю! Посмотри на меня, что с тобой?! Рюноске! — Жива —       И звуки утонули в тишине осознания — он дома, с сестрой. Просто кошмар, один из тысячи и сотен таких же кошмаров. Они все живы, и нет никакой войны, специальной формы, крови, самолётов. Они дома. А он расследует убийство вместе с Дазаем, Чуей и Ацуши. Все нормально, и все живы. Но он почему-то в объятиях сестры все ещё не мог отделаться от чувства, что что-то безвозвратно сломалось в его сердце. И сестра без дурацкой маски выглядела так обеспокоенно и честно, как во сне.

Поднятые флаги не спасут

погибших людей.

Патриотичные песни не вернут

вам ушедших дней.

И пойте, друзья,

в похоронном марше

Восхваляйте убийц и героев.

Пойте, прошу Вас, последние песни

Детям, чьих имён не запомним