Améthyste noire

Милые звезды задушит рассвет

Я живу в мире, которого нет

Слышишь прибой сквозь свой ужасный сон

      Вы слышали о подавляющем числе? — оно является приоритетным в обществе. Подавляет количеством и силой.       Так и с ним, с его жизнью, с его судьбой. Он — цифра с минусом. Такие цифры никогда не перерастут в плюс, никогда не станут подавляющим числом, ведь за ними никто не пойдет. Никогда, но если найдется число с большим плюсом, которое по какой-то причине последует за минусом… — Я вообще не понимаю, что происходит с моей жизнью… Я безумно устал стараться в никуда. Я не жду, что кто-то по щелчку пальцев вдруг поймёт мою боль, я хочу остаться в ней одиноким. Мне не нужны люди, просто иногда становится невыносимо… Редкая грусть, может, хронический стресс. Я не врач и ставить себе диагнозы не намерен. Я здоров, живее всех живых…       Вы слышали о людях, которые сильны настолько, что ни один, живший давно и родившийся в будущем, не станет сильней? Я стремлюсь стать таким, но никуда не расту. Оно убивает меня, оно словно режет душу на маленькие-маленькие части…       Помните, вы спрашивали меня про ценность жизни? Вы не правы — моя жизнь ничего не стоит. Слабая бездарность не может превышать даже одного сена, Вы обманули меня. Однажды, я уверен, так и умру, не добившись ничего. Если оглянуться назад, на прошлого меня, то можно понять одну простую истину: нисколько я не изменился с тех давних лет. Остался таким же, каким и был… —       По гостиной разносится громкий и усталый вздох. Черноволосый опускает голову и на короткий миг ловит серыми глазами добрый взгляд старика напротив себя. — Любовь бессмысленна, как и дружба, — оно отягощает, делает бессмысленным существование и притупляет взгляд. Я не вижу никакого смысла во всех этих эмоциях, которые даже не могу описать. Мне просто больно, понимаете? Мне уже невыносимо мучительно от всех тех чувств, которые я не могу понять. У меня болит сердце, его словно тянет вниз к желудку. Отказывают по утрам ноги, и жжёт сильнее лёгкие. Адские муки — это когда эмоциональная боль превращается в физическую, потому что её попросту некуда девать…       Я обещал одному человеку не убивать и стал хуже видеть. Мне некуда деть все то, что так жрёт изнутри. Мне больно… Мне очень больно, а я даже не могу объяснить эти чувства, из-за которых сердце бьётся чаще, но почему-то я насчитываю ровно 55 ударов. Не могу понять, почему в последнее время так хочется плакать от того, что какой-то бездомный кот мяукнул и вылез из переулка, потянулся своей мордочкой к моей ноге. Я не понимаю, почему у меня темнеет в глазах из-за простых вещей, на которые раньше не обращал внимания. И знаете, знаете что! Тот человек в плаще все ещё стоит у вас на пороге дома, пожалуйста, закройте дверь, он смотрит на меня… Налейте ещё чаю, господин Нацуме-сенсей…       Я недавно читал русских поэтов девятнадцатого века. Перевод на японский, конечно, не такой хороший, каким его хотелось бы видеть, но знаете что? «Исповедь хулигана», читали когда-нибудь? Нет? Почитайте. Я уже не могу стремиться в те дали, в которые меня так громко звали. Не могу… Хотите нарисовать мой портрет? Рисуйте, но пожалуйста, без головы, повешенным в Англетере, как тот великий поэт… —       Он сидел за столом впервые опрятно одетый: рубаха с расшитыми рюшами по грудине и длинным воротом, прикрывающим горло, галстук-боло на шее с камушком зелёного цвета, на завышенной талии классические брюки. Он впервые решил выйти из дома хоть немного лучше, чем был вчера, даже нашёл силы умыться после кошмара       И было бы прекрасно объяснить старику, почему ему, Рюноске, так важно рассказать все это, но он и сам не понимал что именно нужно выделить из потока своих мыслей. Он говорил, говорил — впервые говорил так много после того монолога в кафе, — и ему с каждым словом совсем немного становилось легче пить чай из фарфоровой чашки — Скажите, что со мной не так? Почему я не могу стать лучше, сильнее? Почему я всегда, каждый раз, сколько бы ни старался, оказываюсь никем в глазах окружающих? Почему? В чем моя проблема? Я тоже хочу быть счастливым! Да! Я боюсь остаться один, мне страшно, очень страшно! Это невыносимо, когда у тебя нет абсолютно никого, кто бы смог выслушать твои мысли и принять тебя любым. Не согласиться с тобой, а просто по-человечески понять. Пускай, называют убийцей, но я… Не поверите, тоже человек и умею чувствовать все это!       Я тоже хочу, чтобы, глядя на меня, люди видели хоть что-то, кроме чёрного пятна! Я просто… Я просто хочу… Мне правда очень мало надо для счастья. Так почему же, почему я не могу стать лучше? Все эти потуги в никуда, письма в неизвестность, громкие слова… Зачем я молюсь каждый год, зачем надеюсь на понимание важных для меня людей? Я иногда забываю, забываю, что даже я сам не вижу отражения в зеркалах — пятно. Нацуме-сенсей, вы тоже видите пятно? Не важно, где бы я ни был и с кем, я все равно чувствую себя безмерно одиноким. Мне больно… Моё сердце бешено стучит, но я насчитываю всего 55 ударов в минуту.       Господин Нацуме-сенсей, вы знали, что идиотизм не болезнь, а призвание? Ацуши позвал меня в цирк, не хочу туда идти. Это снова домой, потом снова на улицу… Дома отвратно: постоянно какие-то тени топают рядом с кроватью, вечно падают чёрные черви и эти колеса… Колеса с зубами! О боже… Если Каннон-сама и вправду послала мне счастья в том сне о доме, то она меня знатно… Ну знаете… Обманула, — черноволосый вздрагивает выпрямляя спину, и оглядывается на порог, — закройте двери, пожалуйста. Он смотрит на меня зелёными глазами. Мне немного, наверное, страшно… —

1

И мы будем плакать от счастья Жить — это тоже искусство

      Он смотрит на красно-жёлтый шатер, на развивающийся по ветру флажок на куполе. Рюноске стоял все в той же одежде, в которой приходил к старику. Натягивая на лицо маску невозмутимости, он осматривался вокруг в поисках белобрысой головы. Накаджима и впрямь либо безумно тупой, либо гениальный: так угадать с местом встречи. Сердце отстукивало набатами в черепной коробке, надоедливый монстр молчал в голове, хотя минутами ранее тихо нашептывал заклятия на временного напарника. Гневно так, противно скрипя зубами. — Акутагава! Не знаю, какое мороженное ты любишь, но я купил на свой вкус и цвет, — Ацуши появляется из толпы снующих и ждущих начала клоунады людей. Он и впрямь чуть подрос с последней встречи в кафе и встал прям перед ним в белом бомбере и простых синих джинсах. Протягивает шоколадное мороженое в рожке, держа его аккуратно салфеткой, чтобы ненароком не прикоснуться к еде пальцами. — Отвратительные у тебя вкусы. — — Если так не нравится, то сам съем! — — Отдай. —       Акутагва быстро ухватил мороженое двумя руками. Применять Расемон среди простых людей не хотелось, особенно тогда, когда демон тихо-тихо поскуливает в голове, словно напуганный чем-то извне. Черноволосый съедает мороженное быстро, кое-как не пачкая лицо. Ему понравилось. Понравилось, что Ацуши купил ему тоже что-то, как в свое время Кёке. Тогда ему было завидно: «Именно эту игрушку я и хотела». Парень дёргает острыми плечами и замечает на себе пристальный взгляд фиолетовых глаз. — Ты чего? — — Одежда — — Что одежда? — — Красивая, тебе идет, — белобрысый пожимает плечами и ещё раз оглядывает кружева на грудной клетке напарника с золотыми пуговицами, завышенное горло, галстук-боло с зелёным камнем, — пойдём, я купил нам два билета. Раз меня поперли с морга со словами: «Приходите ночью», предлагаю подождать немного здесь. — он улыбнулся, протягивая Рюноске все такой же блеклый билетик с номерком, как много лет назад ему его протягивал Дазай. Как много лет назад Чуя протягивал ему мороженое. — В цирке? — мафиози вскидывает редкие брови и берет бумажку кончиками пальцев, чтобы никто из присутствующих вокруг людей не заметил, как сильно у него трясутся руки. — А в чем проблема? — Ацуши хлопает в ладоши два раза и складывает их в молящем жесте перед носом напарника, — ну Акутагава, я ведь вижу, что ты хочешь, так чего припираешься?       Закат алеет с каждой минутой сильней, теплый ветер стал ворошить волосы и играючи улетать туда, где его не достать. На афише все так же, как в детстве: слон, белый тигр, рыжий лев и обезьянка. Дети смеются и носятся, сбивая всех прохожих и зевак, а Накаджима забавно фыркает прямо над ухом и широко разводит руками. Шатер такого же цвета как раньше, на улице приятно и тепло, хотя пару дней назад шел дождь. — Не знал, что ты добрый человек. — — С чего ты взял? — — Потому что глаза у тебя на самом деле добрые. Акутагава, будь добрее к людям, и они станут добрее к тебе. —       Хотелось, конечно, что-то ответить на такую чушь, но Рюноске промолчал. Сердце и так уже начало стучать в ушах, прерывая даже скулеж в голове. Почему-то стало приятно: сладкое купили, в цирк привели, комплимент по поводу глаз сделали, так ещё и вкус в одежде оценили. Превосходно, в прочем, на этом день можно и завершить, лучше он уже не станет, а портить его совсем не хотелось.       Но прислушиваясь к своему сердцебиению, он смог насчитать ровно 55 ударов в минуту. Хотя именно сейчас, когда его потащили под локоть в шатер смотреть представление, ему было глубоко плевать на то, сколько ударов производит его жалкое сердце, которому нужно так мало для счастья.

2

И имя останется в прошлом

Под шум бесконечного моря Меня вспоминай, если любишь Слушать песни прибоя

      Дело было в том, что Рюноске всегда оставался слаб. Несмотря на то, что тренировки были не только ради укрепления силы самой способности, но и для физической составляющей: кардио, рукопашный бой, бой без правил, бег на длинные дистанции, стрельба, и даже, знаете, наверное, это смешно — танцы. Объяснялось все это просто: «— Ваша способность может быть хоть самой наисильнейшей в этом мире, но если ты сам слаб физически, то о каких результатах и победах может идти речь? — »       На танцы уделяли времени намного меньше, но они тоже были. Мори хотел, чтобы в мафии был не сброд дворовых псов и облезлых котов, а образованные люди. Акутагава поспорил, если б мог, ведь эта «образованность» была лишь блеском в глаза: их научили различать вилки, ножи и ложки для изысканных блюд, научили танцевать, держать осанку и даже правильным поклонам. Их научили всему тому, что пускает пыль в глаза, ведь самое главное Огай пропустил мимо себя: обычное образование. Пришедшие в мафию дети учились самостоятельно, либо им помогали наставники. Обладатель Расёмона, например, научился писать только в пятнадцать лет, и только тогда, когда потребовалось заполнять документы и составлять письма. Вот эти самые письма он расписывал под надзором Главы. Мори их не проверял, ведь они были пробою пера и отправлялись тому человеку, которого пишущий считал важным в своей жизни.       Рюноске отправил свое первое письмо Дазаю. Он старался сделать все правильно, по точной схеме заполнения. Мальчишка держал при себе словарь, но мало что понимал из начирканных в книжке иероглифов. На жалком клочке бумаги было много грамматических ошибок, но он все же его передал лично в руки наставника. Если уж говорить слишком откровенно, то у Акутагвы тогда дрожали коленки, а руки сильно тряслись:        «— Прочитайте. пожалуйста… Это задание от Мори-сана — написать кому-нибудь письмо. Но не читайте его при мне — »       Как бы так сказать? — Дазай был отвратительным человеком и наставником, но в тот день, — то ли от сильного удивления, то ли от резкого чувства сентиментальности, — он кивнул и убрал письмо во внутренний карман пальто. Рюноске стало интересно только через много лет спустя, прочитал ли Осаму те каракули. — И они нашли письма в её квартире… — Ацуши смотрел на копии бумаг, которые были осторожно разложены по столу, — черт, Акутагава, ты вообще слушаешь? Знаешь ли, я мог не тратить ночь своего единственного выходного на это. Почему мы вообще встречаемся только ночью в каких-то замызганных кафешках? « — Потому что я не хочу снова смотреть на червей, видеть кошмары с твоим участием и слышать топот у порога. Потому что я не хочу туда возвращаться — » — А у тебя есть деньги на ресторан? Лично у меня их нет, — Рюноске нахмурился, оставляя половину вопросов Накаджимы без ответа, — чего так смотришь? Ты думаешь, что мы много зарабатываем? Тебе напомнить, сколько человек находиться в мафии и какие мы понесли убытки после плана Гильдии по сожжению Йокогамы? — Ладно, аргумент, но почему ночью? — — Не строй из себя ещё большего идиота, чем ты есть. Ночь создана для мафии, вся наша работа проходит ночью — — Но ты врешь — — Что? —       Простой детективишка из агентства. Этот идиот Джинко не мог знать тонкостей работы в портовой мафии, только если Дазай снова не сунул свой длинный нос не в свое дело. — Я не хочу вспоминать те ситуации, которые произошли во время наших первых встреч, — белобрысый скептически приподнял бровь, но допытывать честного ответа не стал. Он пододвинул к мафиози одно из писем — тебе знакомо то, что тут написано?       «И нигде. И никуда.       Меня зовут Рюноскэ Акутагава. Директор Мори-сан сказал, что если писать письма самому себе, то может стать легче. Что-то типа дневников, которые заполняет Гин вечерами. Мне семнадцать. На самом деле я рад, что могу написать себе это, я рад, что могу вообще теперь что-то писать. Я наконец выучил полностью все иероглифы и даже понимаю, что напечатано в газетах.       Наверное, это письмо мне в будущее, да? Тогда я бы хотел написать, что очень жду своего дня рождения. 1 марта. Потому что Дадзай помог найти небольшое количество информации о мне, Гин и нашей с ней семье. Но что случилось с мамой, он не рассказал. Зато теперь я знаю, когда появился на этот свет.

      Для меня, не знаю почему.

      Акутагава Рюноскэ»

      Почерк был корявым, большое количество ошибок в некоторых иероглифах из-за чего письмо было тяжело читать. Всё бы ничего, черноволосый мог бы соврать, сказать, что вообще не знает о таком, и почему Накаджима суёт ему какую-то подделку. Все бы ничего, но Рюноске побледнел, покрываясь мурашками и чувствуя, что холодный пот скатывается между лопаток. Да и по лицу напарника заметно — он спросил ради того, чтобы выкинуть дубликат письма. Он ведь знал, что Акутагва скажет — это не он писал. Но такая реакция сильно озадачила парня, и он повернул к себе лист, пробегаясь глазами по давно прочитанному. Он просто не мог поверить в достоверность того, что все это возможно, и поэтому решил уточнить у мафиози, чтобы он потом не бухтел.       Но что-то явно пошло не так. Возможно, даже с самого начала дня, когда его выперли из морга с просьбами дождаться ночи, когда он позвонил напарнику и позвал в цирк, когда купил ему мороженое. Рубашка на плечах Рюноске чуть задвигалась, намекая на то, что обладатель Расёмона не выдерживает внутреннего стыда и ужаса от сложившейся ситуации. Зрачки у него сильно сузились, а лицо бледнело с каждой секундой больше обычного. — Стой, Акутагава! — Накаджима видимо истинный идиот, раз из всего, что мог придумать, так это схватить напарника за плечи и с силой встряхнуть, — успокойся, это письмо видел только Дазай и я, больше никто.       Никто, но разве есть что-то более отвратительное, чем так глупо и странно опозориться перед бывшим наставником и напарником? Никто, но разве прямо сейчас Рюноске не опозорился ещё больше, краснея до ушей неровными пятнами и сбивчиво дыша. А у Ацуши крепкая хватка, если так подумать. А если не думать, то плечи немного заныли от такой силы, с какой сжимались чужие пальцы на костях. — Руки прочь! Мерзость-то какая! — Черноволосый дергается на месте, голос в голове противно захихикал. Скрипуче так, набатами. Что-то словно закопошилось внутри тела, начиная виться под сердцем, в районе лёгких, — я разве разрешал тебе меня трогать?!       Рюноске кричит на все чёртово кафе. С силой отталкивает от себя белобрысого и рычит. А ведь этот день, казалось бы, ничего испортить не может. Парень дергает ещё пару раз плечами, словно их все ещё держали, и хватает со стола листок бумаги. Никто не видел, да какая ему разница? — Мозг совсем не понимает, как нужно реагировать на все происходящее, и единственное, что придумал мафиози, так это уйти, порвав на глазах Накаджимы листок, и выбросить ошметки на пол. — Встретимся у морга. Я пошёл. Не хочу больше ничего слышать от такого идиота, как ты. Как тебя вообще Земля носит, ничтожество. Ещё раз ты прикоснешься ко мне, и я тебе руки оторву. Или засунув в самую глотку, посмотрим, как ты тогда запляшешь. — и демон в голове заливисто смеётся, подбадривает и зазывает выйти на улицу, где юношу уже ждут.        Ждёт разочарование в самом себе и в этом дне. Ждёт медленное осознание, что он поступил неправильно. Ждёт безумная тоска, ведь он не хотел кричать или рвать ту бумажку. Ждёт его жалкая гордость, которая держится на последнем издыхании так, что осталось у него единственным в сознании. Рюноске выходит из кафе быстрыми и длинными шагами. На улице уже похолодало, стало немного сыро, и ветер противно заползал под тонкую рубашку. Вся эта слизость и грязь заползает под ребра, сжирает остатки света из кафе и тепла от чая. Его поглощает темнота переулка. Единственное место, готовое принять его любым, а точнее, готовое принять его тогда, когда он полностью окунается в грязь. Эти места прячут его стыд и смущение, прячут слезы и сжатые кулаки. Только в этой темени он чувствует себя одновременно свободным и запертым в клетке.        Ведь вправду осознание того, что произошло в кафе, наступает минут через пятнадцать. Оно застилает глаза, и парень ежится от холода и подступающей тошноты.       Его безумно трясёт, он очень устал и пошатывается, в голове проносится лишь то, как он рвёт то письмо. Письмо, которое он писал от искренней радости того, что наконец узнал о себе чуть больше, чем просто имя. До семнадцати лет он любил праздновать своё день рождения, любил этот месяц и число. Но потом пыл ушёл и осталась лишь тоска с одинокими свечками на торте, запиской от Гин: «Извини, я сегодня на сутках. Отпразднуй без меня».       Он кашляет, сгибается пополам. Осталось немного до морга, и время должно уже по подсчётам приближаться к нужному. Ацуши ведь выгнали из-за того, что камеры могли просматривать и тогда у сотрудников будут проблемы. Ведь пускать опасную собаку в морг — это что-то сродни идиотизму. — Ну же, скажи ему, что тебе он противен. Ты ненавидишь этого мальчишку. А помнишь, мы видели в галерее картину, на которой изображенному тигру вгоняют копье в сердце? Я хочу это сердце. Ты обязан принести мне его. —       Осталось немного, но он смотрит вперёд. Ему страшно. Мужчина в плаще, чуть покачиваясь, плетётся в его сторону. Лица совсем не разглядеть из-за накинутого капюшона. И все, что можно различить, — это два зелёных огонька, которые игриво подмигивают, как звезды на небе; но звезды не заставляют испытывать панический страх перед подобием человека.       Ленты Расёмона прорезают пустоту. Никакого человека там не было, его мозг вновь играет в игру «когда же Рюноске отключиться от усталости». И видимо скоро, раз ноги подкашиваются. Так где же этот расхваленный Ацуши? Неужели умеет бегать только за малолеткой Кекой и искать исключительно суицидального Дазая? — стало обидно. Акутагава морщился и глубоко вдыхал сырой воздух, от чего заходится в новом приступе кашля. И почему же в кафе он не проткнул этому тигру обе руки? Почему не воткнул ему в живот одну из заостренных лент? Наверное, потому, что не хотелось портить единственное тёплое место, которое принимает их уже вторую ночь в своей жалкой и скудной обители. Наверное, потому… — Акутагава! Кое-как догнал! Ты совсем рехнулся что ли? —       И почему-то Рюноске улыбается, опираясь о стену на пару секунд дольше. Ацуши и вправду самый легендарный идиот, которого черноволосому довелось видеть. И когда на плечи опускается чужой бомбер, парень может лишь судорожно вздохнуть, ведь это все слишком не похоже на обычное взаимоотношение двух людей. — Холодно на улице, а ты и так кашляешь, словно сдохнешь через две минуты, — Накаджима морщится и хмыкает, складывая руки на груди и глядя на напарника, как на провинившегося ребёнка, — и нужно было так кричать из-за детского письма? Ничего же страшного не произошло. Если ты так беспокоишься о том, словно Дазай тебя не признает из-за детских каракуль, то ты воистину конченый.       Рюноске моргнул один раз. Он удивлённо раскрыл глаза от того, что Ацуши так нахально себя ведёт, да и божье слово с простолюдинскими матами мешает. Демон в голове затих, словно сам не ожидал от вечно мнущегося и скромного парня такой выплеск эмоций. — Что? — — Так ты ещё и глухой. Быть тупым — это призвание, да, Акутагава? — Белобрысый раздражённо дёргается. Как-то неестественно для человека шипит, — пойдём, дурень, а то я ещё получу от Дазая за то, что ты заболеешь при выполнении задания. А ты ведь, — Ацуши словно специально коверкает слова и выплевывает пренебрежительно, — так печешься о том, что подумает Дазай.       Черноволосый стоит, привалившись к стене спиной, и смотрит на корчащего рожицы напарника. Слушает исковерканное голосом и шипением имя наставника и смеётся. Плечи у парня мелко дрожат, когда он чуть стукнувшись затылком о камни, запрокидывает голову. Как же хорошо, когда тебе в напарники дали такого человека, как Ацуши: глупого, нервного, обеспокоенного. Как же хорошо. С души сразу слетела недавняя стыдоба, утонули где-то в лужах остатки гордости, и с хриплым смехом Рюноске в грудную клетку вернулось тепло выпитого чая в кафе. Мафиози хватается руками за края чужого белого бомбера и натягивает посильнее на тощие плечи. Он жмурит глаза, и в их уголках скапливаются небольшие слезинки. Накаджима неуверенно растягивает губы в глупой улыбке и моргает. Он чуть чешет затылок пальцами и сразу осознает, как все это нелепо выглядит. — Сделал ты, конечно, проблему из пальца, — Ацуши вздыхает, оглядывая напарника добрым взглядом фиолетовый глаз, — ну смейся-смейся, потом тебе припомню.       И небо словно стало светлей. И в переулке наконец загорелся тёплым жёлтым светом фонарь. А в лужах начали подмигивать звёздочки с неба, будто они спустились на землю. И мужчина в чёрном плаще затерялся с остатками страха в трещинах между кирпичей. И, да, этот день ничего уже не испортит. Пускай глупые люди спасают по незнанию от страха всех тех, кто борется в своей голове с темнотой вечных дней.

" — Мы люди, и такова уж, видно, наша карма — и минуты не можем прожить без того, чтобы не ранить друг друга. — Мужчина вдыхает серый дым, запрокидывая голову к потолку, и улыбается уголками губ.» *