Через сотню миль, а-ля, самый величавый из всех людей, он смотрит на мир через стены и склепы осевших чернеющей дымкой дней.
— Ах! Сука,
Джинко, мне больно! — Рюноске стонет и ударяется головой о бронированию стенку ящика, сжимая руки в кулаки, словно сейчас ударит детектива.
— Сейчас… Подожди. — Накаджима нависает над ним и тяжело дышит в лицо, немного жмурясь и придерживая напарника за бедро.
Всё произошло слишком быстро для Акутагавы. Настолько быстро, что на короткий миг ему показалось, будто это очередной яркий и красочный кошмар.
— Это ты виноват! Снова струсил и куда-то побежал! Теперь сам вытаскивай нас из этого куска железобетона! —
— Да заткнись ты и ногу с меня убери! —
— Не могу! —
— И почему же?! —
— Она сломана! —
— Блять… — Ацуши шипит и косится на свое плечо, на ногу напарника. Голеностоп сильно вывернуло в сторону, и малоберцовая кость (боковая) чуть вышла, сильно натягивая по всей видимости кожу под плотной обувью. А ведь день не мог стать ещё хуже. Хотя, если так подумать, то пусть они посидят в захлопнувшемся ящике для перевоза оружия, чем Акутагава снова сломя голову будет прыгать в пекло, подвергая свою и чужие жизни опасности. Правда проблем оказалось намного больше, чем казалось на первый взгляд: когда Накаджима попытался снять со своего плеча ногу мафиози, то тот болезненно закричал, зажмурился и с силой ударил по дну контейнера. Кажись, бедро тоже вывернуто.
—
Джинко… — Рюноске повернул голову вбок, положил руку на тяжело вздымающуюся грудную клетку, и с силой зажмурил глаза, — меня тошнит…
— Акутагава, пожалуйста, только не блюй сейчас. — Белобрысый понимал, что у обладателя Расёмона поднялся сильный жар. Вообще, организм любого человека справляется не только с заживлением всевозможных ран, но и со стрессом, возникающим при болезнях и переломах. Жар, тошнота, сонливость — это самые частые признаки стресса у организма, и являются совершенно нормальными. Вот только все это неуместно в сложившейся ситуации, когда их метр на метр сдавливают стены бронированного ящика. Воздуха тоже мало, и он быстро начинает заканчиваться из-за учащенного дыхания, а если Рюноске тут уснёт, то, возможно, не сможет проснуться, тем более со своими лёгкими.
— Черт, подожди, я сейчас что-нибудь придумаю, не засыпай только, слышишь? — детектив лихорадочно забегал глазами по бледно-зелёному лицу напарника. Из этой «клетки» без способности не выбраться, а если её применять, то места станет ещё меньше. Все же лучше, если бы они не попадали сюда.
— Ещё чего… Буду я спать рядом с таким тупорылым созданием, как ты. — но пока нога находилась на плече Накаджимы и никак не двигалась, боль совсем не чувствовалась, от этого Рюноске все равно начинал медленно, но верно закрывать глаза. Дышать было тяжело, лёгкие начало жечь от каждого вдоха спертого воздуха. Голова словно налилась свинцом, держать глаза открытыми было сложно и попросту невозможно, а Ацуши над ним выглядел слишком глупо и напугано.
— Подожди, Рюноске, проснись! —
0
На улице холодно, ветер забирается под одежду, — противно охлаждая тело, — ерошит волосы на голове. Лужи отражают тучи и кое-как блики далёких фонарей. У чёрного входа в морг слишком неприятно, слишком пахнет сыростью. Гнилью, хвала всем небесам и Богам, хоть не пахнет, но оно и понятно — все трупы честно обрабатывались до перевоза в морг, чтобы запах не распространялся и разложение протекало медленней.
Ацуши трёт плечи и смотрит на стоящего рядом Рюноске. Детектив пытался внушить себе мысль о том, что зря отдал ему свой бомбер, но она ничем не подкреплялась. Глядя на кашляющего и худощавого парня в тонкой готический рубашке, раздражение никак не настигало, наоборот, хотелось укутать его еще и в пальто, заставить идти домой и пить какой-нибудь горячий напиток. Это раздражало, ведь по всем канонам и не канонам он должен презирать этого человека. Человека, который позволяет себе забирать чужие жизни и не переживать о содеянном. Но так ли ужасен Акутагава на самом деле? — Ацуши ведь его нисколько не знает, не знает, что именно привело парня к такой жизни. Хотя, разве есть оправдания убийце? — И если Боги не видят это существо, сотканное из сырых улиц и мрачных госпиталей, то решать его судьбу придется тем, кто косвенно и тесно связан с ним.
Рюноске пару раз моргнул прислушиваясь к звукам за железной дверью. Их словно бросили здесь и забыли. Мафиози оглядывается и ежится, больше от неприятных ощущений, чем от холода. Все же по моргам он никогда не ходил, даже на кладбищах старался не появляться, обходя такие места самой дальней дорогой. Его пугало все это — ведь по любой религии и верованию душа никогда не остаётся на земле, но что тогда роется в земле рядом с надгробиями? Что тогда скребет крышку гробов изогнутыми когтями? — Пускай он и верил, что страшнее людей ничего в этом мире больше нет, но его пугали все эти неестественные позы, черные глаза и стуки по потолкам.
Дверь со скрипом открывается отвлекая парней от мыслей, которыми они не хотели делиться не только с окружающими, но и с друг другом. Мужчина перед ними очень тощий, в очках и белоснежном халате накинутом поверх порванного синего свитера. Он пару раз оглядывается и останавливает взгляд на напарниках после чего пренебрежительно и неразборчиво шипит:
— Пойдёмте. Но учтите, трогать как-то труп я вам не дам, а уж тем более не стану оставлять вас без присмотра, а то мало ли что, кто вас детективов и мафиозников знает. — работник морга чешет седую голову с сальными волосами и дёргается неестественно, в сторону коридора, из которого вышел минутой ранее.
— Вы серьёзно думаете, что мы украдем труп? — Рюноске вскидывает редкие брови в удивлении. Всякое он слышал, но такой бред впервые. Мужчина на вопрос пробубнил что-то похожее на: «не знаю я, какие обычаи у вашей мафии, но вы нелюди, так о каком сожалении или уважении к мёртвым вообще идёт речь?». Черноволосый дёрнулся вперед собираясь научить это убожество манерам, но Расёмон не захотел выползать из куртки Ацуши. Зашевелился на рубашке белыми волнами, но словно растворился в ней обратно, не желая выползать.
«Не то, не та еда.»
Идти по большому залу с накрытыми серой тканью трупами было неприятно. Слышать, как разноситься эхо от сапог было сродни триггеру, который заставляет покоситься на напарника неодобрительно, — вдруг это не морг, а старый военный склад, рядом будет шуметь река, а он маленький, ему будет снова по колено трава. Но он смотрит как работник морга снимает с одного из трупов покрывало — это было невыносимо. Эта секунда, за которую Ацуши сразу отвернулся и сблевал на пол, за которую Рюноске успел отвернуться намного раньше, чем успел увидеть — эта секунда разложила в головах парней все их мысли о жизни и смерти, все их доводы о человеческом и людском. Эта секунда ответила на все вопросы. Сердце забилось чаще, а дыхание участилось; Рюноске отступил от кушетки, — словно его кто-то толкнул — пошатываясь. Врач смотрел на то, как детектива выворачивает на начищенный с хлоркой пол, но понимающе кивал: когда он сам увидел это тело, то тоже блевал дальше, чем видел.
Вывернутая в обратную сторону правая рука, неестественно вдавленная вовнутрь грудная клетка, ребра пробили кожу и торчали в разные стороны. На животе тканей (верхнего покрова) не было, на левой руке отсутствовал безымянный палец, одной ноги от колена тоже не находилось на месте. И вся эта девушка словно была раздавлена всмятку, а потом прокручена через мясорубку. Но самое ужасное на самом деле было не это. Голова. Голова отрублена и лежала по левую руку вместе с длинным хребтом, вытянутым по кушетке. Рот разорван и язык вырван, левый глаз отсутствовал, а второй завалился вовнутрь черепа.
— На фотографиях этого не было… На фотографиях этого не было. На фотографиях этого не было! — Ацуши кричит, сжимая руками волосы. Его мозг лихорадочно, хоть как-то пытается справиться с увиденным, из-за чего белобрысого снова выворачивает на пол съеденным в кафе до похода в морг и он сгибается пополам, болезненно простонав. Парень вытирает выступившие слезы тыльной стороной руки, он не может заставить себя обернуться, не может посмотреть еще раз на разорванную в клочья шею и на весь этот ужас под названием «смерть».
А Рюноске, увидев отрубленную ногу, так и не смог заставить себя посмотреть на тело целиком, посмотреть на голову. Он отвернулся заранее, чтобы не увидеть всего этого даже случайно. Мужчина, стоявший рядом, кажется, стушевал свое пренебрежение к напарникам, понимающе смотрел, как трясутся руки у черноволосого юноши, как рыдает детектив.
— Гхм… — врач откашлялся в кулак, отводя взгляд от синюшного трупа, — экспертиза показала, что она умерла через пятнадцать минут после того, как оказалась зажата в механизмах. Но «раздавило» и «сплющило» её органы гораздо раньше. Скорее всего, сперва что-то привело к внутреннему кровотечению, потом ее затолкнули ногами в механизмы, подождали, и уже посмертно обезглавили. Так как череп не деформирован, это означает что скальп ей снимали после смерти.
Акутагава смотрит на трясущегося Накаджиму, ещё минута и он, кажется, забьется в угол как напуганный котенок. Сам же мафиози не смотрит на тело, не смотрит на голову, не смотрит на врача, на другие трупы, он смотрит только на Ацуши, словно этот человек был единственным спасательным кругом во всем этом адовом месте. Даже Портовая Мафия не издевалась так над людьми и трупами. Даже Рюноске, который убивал с юных лет, было страшно взглянуть на то, что добьет его психику окончательно. Он не может, не хочет, ему страшно. Его тянет блевать и плакать, тянет забиться куда-нибудь под стол и закрыть глаза. Но он гордо держится, оборачивается на открытую дверь, ведущую на улицу и замирает. Прям на пороге стоял мужчина в длинном плаще и капюшоне, он указывал куда-то пальцем. Он указывал на стоящую у кушетки банку с волосами девушки. И Акутагава смотрит на то, как в блеске тусклого белого света ламп переливаются сине-черные пряди.
— Закройте дверь… — Акутагава опускает взгляд и сжимает пальцами на плечах бомбер. Зрачки сузились, в морге темень, горит одиноко в коридоре одна лампа, чтобы у администрации не возникало вопросов, если они вдруг решат проверить камеры. И хватает единственного взгляда на запихнутый скальп в банке чтобы Рюноске согнулся пополам и сблевал вслед за Ацуши на начищенный с хлоркой пол. Глаза сами собой закрылись и стало душно, закружилась голова. Одного взгляда хватило, чтобы организм отреагировал на эмоциональный стресс таким вот странным образом.
Как и когда Накаджима пришёл в себя и смог в конечном счёте записать все то, что рассказал врач и забрать документы, мафиози помнил очень смутно. Как сам Акутагва пришел в себя и извинился за то, что наблевал, он помнил отрывками. На улице светлело, когда они вышли из морга через чёрный вход. Рюноске потёр переносицу пальцами и взглянул в сторону сухих деревьев, на которых почему-то уже не было листвы, хотя осень началась совсем-совсем недавно.
— Он сказал, что на остатках одежды были следы свежей рыбы, водорослей и кристаллы того черного героина… А так же нашли вшитую прям в грудь бумажку с адресом… Это в вашем порту… — белобрысый говорил тихо и плелся совсем медленно, положив руку на сердце, будто бы отслеживая количество ударов о грудную клетку, — пойдём, все равно заставят идти, чем быстрее закончим с этим кошмаром, тем лучше.
— Пойдём. — Ему не хотелось спорить, вспоминать о том, что на территории мафии Ацуши могут спокойно убить, тоже не хотелось. Просто идти рядом медленным шагом и оглядывать светлеющие улицы, на которых стали появляться люди с собаками — это все, что он мог сделать. Он не хотел спорить, он хотел спать и есть.
Они остановились у линии променада и детектив устало оперся на перила локтями, прижимаясь лицом к ладоням. Он выглядел совсем подавленно, а все, что Рюноске мог, — это присутствовать рядом. Наверное, это тоже важно, тем более после всего того, что они увидели? А вообще, честно ли поступил Акутагава по отношению к Накаджиме, когда отвернулся заранее. И несмотря на то, что вид охранки, — когда они туда заходили в первый день расследования — все предельно ясно показал, — страх, да нет, животный ужас все равно вызывало.
«Мафия не принимала наркотиков. Мафия не продавала наркотиков. Мафия была против психоделических препаратов и эйфоретиков. Мафия была против, но Рюноске пробовал. Два раза, честно, всего два раза, он не был зависим, это все было случайностью. Большой и огромной случайностью, нет, даже не так — это было огромным и случайным стечением обстоятельств.
Он был ребенком, убирал рукой волосы от лица, когда нюхал. Он был слаб, когда его трогали, и ему это нравилось. Мало кто знает, но мефедрон повышает либидо, тактильность и расшатывает психику, быстро стирает свое собственное, жалкое «Я». Акутагаве было девять, когда он пытался обокрасть мужчину в пабе, когда его схватили за запястья с силой и противным смехом потянули в сторону туалета.
«Нюхай, если не хочешь сдохнуть.»
И он нюхал. Правда, честно, не плакал. Белый порошок в бумажке ему ни о чем не говорил. Ему казалось, что сейчас, когда он успокоит бдительность мужчины лет двадцати семи на вид, то сразу нападёт, но в конечном итоге он все забыл. Смутно что-то припоминал — как его трогали в тех местах, где он сам себя никогда не трогал, и ему это нравилось, как он блевал в загаженный толчок с исписанными стенками кабинки, как его тащили за волосы в одних трусах из загаженного паба и выкинули на улицу. Он совсем не помнил, как оказался в месте, которое называл с сестрой домом. Они приютились на чердаке заброшенного двухэтажного здания и пытались выживать там, как могли: воровали еду с рынков, срывали чужую развешенную на веревках потертую и дырявую одежду.
Когда Рюноске раскрыл глаза днем, то не смог пошевелить даже кончиками пальцев. Его тошнило, был сильный жар и ломило все кости. Он плакал, громко и долго, лежал прямо и кричал от боли, пока морда Расёмона отдельным существом, выползшим из-под одеяла, ютилась совсем рядом с головой. Оно терлось своей кошачьей мордой о засаленные и отросшие волосы мальчишки. А он рыдал, кричал от страха, от непонимания, от адской боли в теле, которая, словно на глазах, ломала ребёнка. Он был один в то злополучное утро и даже не имел представления, что ему делать дальше со всеми этими обрывочными воспоминаниями о ночи, со всеми теми чувствами и эмоциями, которые он переживал. Ноги сводило судорогой, а он даже не мог приподняться.
Именно тогда с ним заговорило то, что он называл своим даром, именно тогда он впервые неистово завопил, срывая голос и рвя голосовые связки, когда увидел над собой мужчину в плаще. Именно в тот день вся его психика разрушилась и раскололось сознание отделяя мир до и после огромной бетонной стеной. Ребенок лихорадочно пытался осознать, где он и кто. В тот день он думал, что умер. В тот момент ему показалось, что все эти страдания посланы неведомым Богом, который желает скорейшей смерти рожденным в иностранном квартале.
Дальше он принимал веронал*, который воровал из контейнеров в портах рядом с Гетто — он принимает его по сей день.
Рюноске не помнил, что происходило в трущобах, точнее, раньше не помнил. Его мозг стер все под корню и, как бы Дазай в свое время не пытался запугивать мальчишку, у него получалось только вызвать неприятные эмоции, но сейчас, когда мафиози стал старше и начал задумываться, по какой причине продолжает покупать именно то снотворное, с ужасом обнаружил не только это воспоминание, но и еще одно.
Черный героин он попробовал случайно. Уже будучи в мафии и, ускользнув от глаз наставника, он не смог купить веронал в аптеке — не хватило денег. Тогда то он и познакомился со странным, дерганным и нервным мужчиной в порванной футболке. Незнакомец обещал, что если разогреть на ложке черный порошок из пакета и ввести в вену через шприц, то Рюноске сможет поспать. Продали ему порошок очень дёшево, дешевле, чем стоило снотворное в аптеке. Шприц Акутагава стащил из аптечки в машине, на которой его везли домой после очередного задания.
Это был его день рождения. В пустой однокомнатной квартире, на тесной кухне, он задувает одинокую свечку на торте и сидит, смотрит на шприц, банку спирта и черный порошок в целлофане. Он отрезает себе небольшой кусочек сладкого и медленно ест, прислушиваясь к тишине. Квартиру ему и его сестре снял Дазай; наставник сказал, что однушки им на первое время хватит, а уже потом, если они захотят, то сами смогут купить себе более просторное жилье. Последний кусок не лезет в горло и остаётся недоеденным на тарелке. Гин снова забрали на ночное задание под командованием Чуей, и скорее всего ее не будет до следующего вечера.
Рюноске трёт руку ватным диском, чувствуя едкий запах спирта, который зависает в воздухе невидимой тучей. Он хочет уснуть и никогда больше не просыпаться, ему безумно одиноко, даже родная сестра после «переезда» в мафию стала все меньше и меньше обращать на него внимания.
Мальчишка разогревает в ложке порошок, открывает шприц и заправляет, осторожно приставляет кончик иглы к вене и замирает: разве снотворное можно принимать внутривенно? Разве его нужно разжигать до жидкого состояния? — Но поглядывая в пустоту комнаты, где стояла одна двуспальная кровать с разбросанными вещами, он все же вводит иглу, стараясь расслабить руку, и с силой жмурится, отворачивая голову еще сильнее в сторону. Он не попал в вену с первого раза и со второго, хотя сине-зеленые жилки были хорошо видны при желтом свете люстры и объемно выделялись на тощих руках. Юноша сжал зубы и, когда попал кое-как в вену, ввёл абсолютно все, что было в шприце. Он шипел от боли, и руку свело на пару секунд судорогой. Смотрел в одну точку и непонимающе оглядывал кухню. Рюноске долго не понимал, что произошло и почему «снотворное» не действует, но когда он встал, хотя стоит ли вообще говорить, что было дальше? — Он смеялся. Громко и долго. Перевернул тумбу в комнате, ведь ему не понравилось, как она стоит. Он криво улыбался, глядя на качающиеся из-за сквозняка занавески. С потолка сыпались черви, которые забавно извивались и очень громко пищали. Никогда в жизни Рюноске так много не разговаривал с кем-то, кто стоял в темноте маленького коридора. Топот, наполняющий квартирку, разговоры на кухне — все наполнилось звуками, создавая ощущение, что он больше не одинок. И единственной мыслью, которую он озвучил в полголоса, когда засыпал, было жалкое и очень тихое: «—
Вот бы это никогда не закончилось —»
Он уснул под самое утро, с сильным жаром и затрудненным дыханием, с кривой улыбкой и разбитыми костяшками. Он уснул с отрытыми глазами, с сильно суженными зрачками и распухшими венами. А проснулся через неделю в больнице, с капельницей в руке, отнимающимися ногами и болью во всем теле. Но его больше не покидали тихие голоса, топот, мужчина в плаще и хохот Расёмона — даже когда он переехал с сестрой в просторную квартиру в новостройке, он больше был не одинок».
— Акутагава, хэй, ты чего? — Ацуши щёлкает перед глазами напарника и смотрит взволнованно, — ты так уже минут тридцать стоишь, тебе холодно? Ты дрожишь.
— Что? Я? — Акутагва дёргается и понимает, что все это время стоял, сжимая руками бомбер на плечах, смотрел стеклянными глазами в сторону горизонта и моря, — я… Нет, не холодно, не хочу об этом говорить.
Накаджима понимающе кивает, но обеспокоенность с его лица никуда не уходит. Что Ацуши думает об мафиози? — Он думал об этом, много и долго: Рюноске был, может, и резок, агрессивен, но белобрысому всегда казалось, что за всей этой гордостью скрывался очень напуганный человек. Человек, который пережил что-то настолько ужасное, что даже шрамы, полученные в приюте, — и душевные и физические — были лишь чем-то наименьшим. Он не желал Рюноске испытать того, что испытал он сам, но по всей видимости, было что-то наиболее ужасное, чем избиения и то, что детектив мог вспомнить из своего детства.
— Акутагава… Послушай, мы можем поговорить… —
— Нет! Не можем! — Рюноске вдруг кричит, снова срываясь, заводясь по щелчку пальцев, — Не можем мы поговорить,
Джинко. С кем угодно, но точно не с тобой!
1
В самом порту тихо, как в колодце без воды. Накаджима явно обижался на резкое высказывание Рюноске и показывал это всем своим видом: не разговаривал, отворачивался и вечно ускорял шаг, оставляя напарника далеко позади себя. Именно из-за такого детского поведения он и не успел среагировать когда Акутагаву отбросило чем-то в железные контейнеры с такой нечеловеческой силой, что черноволосый парень моментально исчез в поднимающемся сером клубе пыли и грязи. И единственное что обозначало что парень жив, это его хриплый крик, сразу переходящий в задушенный кашель.
Ацуши не знал что делать. Он просто не понимал как себя вести в данный момент и в данной ситуации. Он даже не видел, что кинули и кто это сделал. Если его собственные инстинкты так сильно подвели, если наученный жизнью и опытом Рюноске не заметил опасности, то о чем вообще можно говорить? — Где неизвестный, которого по всей видимости они и искали в этом порту. Хорошо, поставим вопрос по другому: Это вообще человек? Даже эсперы не могут оставаться незамеченными, ну уж точно не от тигриного слуха и обоняния. Но увы, пахнет только рыбой, водорослями, пылью, машинным маслом и водой.
Акутагава непонимающе оглядывался вокруг себя, пыль попадала в глаза и они начинали сильно слезиться. Если это охрана порта, то стали бы они швыряться чем-то в одного из своих? — уж тем более, что на охрану порта мафия ставила обычных подчиненных выдавая им оружие и пули, но никак не эсперов. Рюноске тоже не знал что делать в данный момент, боль вышибла все мысли и нога адски заныла, — от бедра и до самых кончиков пальцев — словно онемела. Он не мог приподняться, чтобы вылезти из контейнера. Вот что значит полная беспомощность — когда не можешь самостоятельно даже подняться.
А дальше, вы уже знаете: детектив подбежав к Акутагаве, смог кое-как найти в поднявшейся пыли и достать из контейнера позволяя опереться на свое плечо. Раздавшийся позади смех показался до боли знакомым, резанул по ушам, заставил с силой напрячься и, проигнорировав крики напарника о какой-то самостоятельности, подхватить его на руки чтобы побыстрее скрыться где-нибудь и подумать над планом. Ковыляющий Рюноске вряд ли сможет далеко уйти, а кроме как кричать, он сейчас ни на что не годен. Почему-то Ацуши забыл о Расёмоне и вспомнил о нем только тогда, когда морда, почему-то не черного, а белого демона, пронеслась прям перед лицом. Детектив потерял координацию и свалился с контейнера, на который запрыгнул чтобы найти место где спрятаться, куда-то вниз.
Так они и оказались в том железобетонном тесном ящике.
— Подожди, Рюноске, проснись! —
— Ацуши?! Это ты? — голос Дазая подарил Накаджиме самое настоящее облегчение. Белобрысый вдохнул полной грудью спертый воздух и со страхом посмотрел на то, как дрожат у Рюноске ресницы, грудная клетка вздымается все слабее и слабее, а само дыхание парня становилось хриплым.
— Дазай! Мы в ящике для оружия, помоги! —
Накаджима сидел рядом с лежащим на пыльной земле Акутагавой. Нога у парня вывернута была не только в голеностопе, но и в бедре, он дышал тяжело и хрипло, периодически кашляя и пытаясь насытить легкие свежим воздухом. Осаму стоял сложив руки на грудной клетке и смотрел на море, которое было очень близко к ним в данную минуту и издевающе спокойно пошатывало на своей поверхности белых чаек. Шатен молчал, никак не комментировал сложившуюся ситуацию, странную позу, в которой нашел полу-мертвого Акутагаву и напуганного подопечного, ничего не произнес, когда Накаджима обрывочно пересказал ему о том, что передал работник морга.
Рюноске приоткрыл слезящиеся глаза и повернул голову вбок, пачкая еще сильнее свои волосы и оглядывая стоявшего чуть поодаль Дазая. «Бомбер жалко» — на такой мысли словил себя Акутагава, ведь теперь белая ткань стала грязной и серой, скорее всего будет сложно отстирать достаточно теплую вещицу.
— И что дальше делать будем? —
— Молиться, Ацуши, чтобы в следующий раз мы разглядели это —
И он тоже чувствует чужие зеленые глаза-огоньки, смотрящие на них из всех ящиков и контейнеров. Акутагава мычит, он пытается сказать что-то, но попросту не может. Складывает руки на груди и смотрит на слепящее голубое небо с редкими белыми облаками. Может, жизнь и не так плоха, как кажется на первый взгляд. Но бомбер жалко, а еще жаль, что он уже и не помнит как часто билось сердце перед встречей с Накаджимой, как сперло дыхание когда ему купили мороженное и как честно он смеялся когда ему отдали эту бедную куртку.
» — Любой истинный эстет должен уйти в трущобы, навстречу традициям масс. — »
