Améthyste noire

      Молодость все простит. Не бойся грешить по пути и мечтай об одном: чтобы в конце тебя ждало то, от чего ты станешь счастливее других.       Накаджима обходит здание агентства два раза. Он не может заставить себя зайти внутрь, и от странного волнения сердце отстукивает в ушах громко и словно соскакивает с первичного ритма. На улице жарко: майское солнце нагревает ноги из-за черной ткани штанов, подпекает макушку. Коты мурчат на теплой лавочке, воркует тихо-тихо пара голубей. Из кустов под громкий лай выскакивает дворовая собака, она игриво прыгает вокруг котов и тычет носом в рыжий бок. Белобрысый улыбается, и сердце привычно выравнивает свою тихую музыку, напевая спокойствием в груди. Прохладный ветерок обдувает приятно лицо, и парень, поддаваясь моменту, закрывает глаза, складывает руки привычно за спиной и, покачиваясь, напевает песенку, которую услышал вчера вечером, проходя мимо детской площадки.       Ацуши продефилировал мимо узкого лаза между домами и остановился: черный кот стал тереться о его ногу, громко так мурча и жмуря свои серые большущие глаза. У животного белые носочки на лапках, меловая грудка, а сам он чернее черной ночи. Громко вздохнув и присев на корточки, Накаджима чешет животное за подранным ухом, достает из кармана мобильный, смотрит время. Восемь утра, пятое мая. Он по какой-то причине так боится услышать поздравлений. Да сделать бы вид, что сегодня самый обычный день на планете, вот только Дазай скорее всего всем уже растрепал о том, у кого сегодня «праздник».       На периферии зрения что-то заскакивает в лаз. Что-то черное, с громким кашлем. Оно соскочило с пожарной лестницы со стороны здания, с этажа, где находилось агентство, и напугало громкими звуками кота, который, подняв трубой хвост и встрепенувшись, умчал прятаться в кусты. Неумолимо затрепыхалось сердце о ребра. Черный силуэт, скорее всего, оказался Акутагавой: прикрыв рот ладонью и поднявшись с колен после прыжка, заозирался по сторонам как-то странно и зашуганно, а потом быстрым шагом направился в тень переулков и в уютную обитель следующих дворов. Честно сказать, Накаджима хотел кинуться в след за кашляющим черным пятном и узнать, что он тут забыл, но по какой-то причине не стал этого делать. Не стал даже оборачиваться, делав вид, словно его проглючило рано с утра после бессонных ночей. Затрепыхавшийся в груди страх быстро угомонился простым осознанием, что даже если бы Акутагава что-то сделал, то это было бы как минимум слышно, уж больно громкий и до безумия тихий у него вынужденный напарник.       Но что он делал в детективном агентстве? Почему выскочил от туда вороватой кошкой?       Рюноске вообще в понимании Ацуши — это что-то больно странное. Вроде и убийца, вроде и истерит по поводу и без, прерываясь выкриками имени бывшего наставника, а вроде он иногда бывает даже рассудительным — это, конечно, если судить по одному-единственному заданию с ним, да и то, очень уж неудачным в плане улучшения контакта с агрессивным мафиози. Слишком уж этот черноволосый надушен и далеко не парфюмом и духами, — а уж лучше бы ими —, а неподкрепленным ЭГО и пафосом. Нет, ну вы, вообще, слышали его речь? — как только Акутагава открывает рот, хочется туда сразу что-то затолкать, чтобы помолчал, желательно еду, конечно, а то уж слишком тощий.       Ацуши громко вздыхает. Куникида точно не простит ему опозданий без должного повода. Он тянет, поднимаясь с корточек, а потом и плетется по лестнице адово медленно, и ручку двери еще медленнее проворачивает. По спине проходит холодок, а плечи дрогнули, когда громыхнули хлопушки над головой. Все же Дазай растрепал. Но честно признать, Накаджима был настолько счастлив, что чуть не расплакался. Такой день рождения у него был впервые — когда поздравляют, а не окунают головой в ледяную воду глубоко таза. Но не будем о грустном в этот майский теплый и совсем чуть-чуть кошачий день.       Врученные подарки он открывал сразу, как получал. С придыханием благодарил и обнимал, радостно повизгивая. Белый Бомбер — от Танидзаки и Наоми, от Рампо с грустными глазами — коробку конфет, от Йосано и Куникиды — пара книжек, от Харуно и Кеки — торт. И только от Дазая ничего, но наставник, хитро проурчав, указал на черную коробку, которая была не замечена до самого конца. — Это от Вас, Дазай? — Ацуши медленно направился к своему столу и замер, уставившись на черную коробку, словно она ядовитая, но что можно ожидать от бывшего мафиози, который своими выходками не дает продыху ни Ацуши, ни Куникиде. Но как бы там ни было: вооружённое детективное агентство — семья, а Дазай такой же ее член, как и все остальные. — Это от Акутагавы, — голос наставника доноситься со стороны соседнего стола. Шатен натягивает наушники на уши, напрочь отрезая себя тем самым от вопросов и лишних обязательств отвечать. — Но… — Ацуши гипнотизирует коробку с белой лентой усерднее после того, как услышал имя своего вынужденного напарника и врага, да так, словно от туда прямо сейчас выскочит второй тигр или сам Рюноске, или целая мафия. Белобрысый мотает головой. Ну нет, целая мафия или сам черноволосый — это уже бред.       Руки непроизвольно тянутся к оставленному предмету. Ленточка медленно опускается на деревянную поверхность стола. Так вот что тут делал Акутагава, только как он узнал? Да и тем более, зачем что-то дарить человеку, которого он ненавидит больше всего на свете? — Вопросы в быстром темпе нарастали в голове, а Осаму предательски покачивал головой в такт музыке в наушниках.       Ацуши приподнимает картонную крышку и заглядывает. В голове Накаджимы были, конечно, представления, что именно мог подарить этот идиот Акутагава: бумажку с надписью «Я убью тебя» — да, прекрасно, похоже на него. Но в коробке мирно покоился рисунок, сделанный карандашом. Глаза нарисованного Накаджимы смотрели на оригинал с каким-то живым блеском. И никакой крови, никаких надписей, простой портретный рисунок. Причем, если честно, очень красивый.       Белобрысый пугливо озирается и берет бумажку в руки, переворачивает: очень красиво написано — каллиграфия? Только вот, написано «Джинко», а не его имя. В духе Рюноске, ладно, впечатления от самого рисунка это никак не портило, да и было в этих аккуратных контурах что-то такое… Настоящее, живое, честное. Даже признать, нежное: контуры плавные, переходы были будто сплетены между собой, вырисованными не отдельными частями, а словно плотно сплетенные друг с другом. На дне коробки было что-то еще.       Ацуши заглядывает еще раз и вдруг покрывается какими-то красными пятнами, которые привычно называют румянцем, правда от возмущения, а не от смущения. Акутагаве нужно подарить мозги. Там, на дне дешевого картона, лежала статуэтка черного манэки-нэко. — Дазай… Он идиот, да? — Накаджима, не отрывая глаз от статуэтки, задает вопрос наставнику. Он не хочет слышать ответ, потому что ответом будет «да», — это вы его заставили подарить мне хоть что-то? — Не я. Он сам сюда пришел, чуть Куникиду до нервного срыва не довел, — Осаму жмет плечами, разглядывая лицо ученика, и вдруг хитро так щурится, почти как лиса, — ему одиноко, вот он и пытается подлизаться. — Подлизываться — это точно не про Акутагаву. А то, что он одинокий, ясно, как белый день, — Ацуши нервно передергивает плечами и осторожно достает манки-нэко из коробки, словно статуэтка из хрусталя и может треснуть от неправильного движения пальцами по ее гладкой поверхности. А вообще, кот выполнен из обтесанного камня, выкрашенный в черный, с золотой монеткой в лапке и ни о каком хрустале речи не могло идти, но осторожности это не отбавляло, а тем более возмущения. Кота? — Серьезно?! — Да ладно тебе. Все люди одиноки. Там не важно, какой ты: добрый или злой. Один останешься в любом из раскладов. Только некоторые боятся этого одиночества, — Дазай кивает в сторону подарка, — и вот он точно никогда не признается, но ты единственный, с кем он общается больше пяти минут и кто его все еще терпит. — Но почему кот? — манэки-нэко согревается от чужих горячих ладоней, державших его так бережно. Символично. Это пожалуй и впрямь пусть и бесполезный, но очень милый подарок, который почему-то заставил Накаджиму наконец улыбнуться. — Ну ты же тигр, а тигр — это представитель кошачьих. А может, и нет там никаких скрытых смыслов, он просто поиздеваться хотел, — Осаму, тот самый предатель, вертит в руках провод от наушников, который с самого начала никуда подключен не был. — Акутагава не способен на такие изощренные издевательства. Это ваш конек, Дазай, — Ацуши наигранно вздыхает. Но статуэтка красивая — глаз не оторвать, прям и заставляет смотреть на себя.       Они работали в паре всего один раз и за этот один раз чуть не перегрызли друг другу глотки. Накаджима был уверен на сто процентов, что такое дьявольское создание никогда не слышало о Богах, молитвах и, ну на крайний случай — рае. А оно вон как получается. Стало даже стыдно. Манэки-нэко немного странный, честно сказать. Во-первых, черный цвет не свойственный таким фигуркам, а во-вторых, глаза у него, точнее радужка — серая. Скорее всего ручная работа, сделанная на заказ. Вот же ж запарился напарник, нашел же, где такое сделать могут. Подарил словно частичку себя, это даже мило.       И ближе к прохладному вечеру, почти под конец рабочего дня, трепыхаясь и очень сильно спеша, Накаджима натягивает подаренный бомбер на плечи и, глянув зачем-то на себя в небольшое зеркальце, поворачивается к Дазаю и громко, с придыханием заявляет: — Дазай, я пойду, доделаю все завтра, обещаю! — он улыбается и тянет руку в карман куртки, укладывая котенка туда. И под удивленный кивок наставника юноша спешным шагом, чуть подпрыгивая от нервоза, идет к выходу из здания и выскакивает на улицу, словно опаздывает на свидание.       На улице тепло. Мурлычут коты, они подставляют свои пушистые спины и животы к теплому уходящему солнцу. Воркуют голуби на проводах. Звучит из каких-то приоткрытых окон обрывок французской песни: «Sous Le Ciel De Paris». Странно, конечно, что на Японской земле из старого радио на подоконнике поет мужской голос с небольшими помехами на чужом языке: «…Elle est née d’aujourd’hui Dans le cœur d’un garçon Sous le ciel de Paris Marchent des amoureux Leur bonheur se construit Sur un air fait pour eux…»       И страннее всего для него, что он уже где-то слышал ее. Ацуши переходит с быстрого шага на бег. Солнце медленно садится за горизонт, окрашивает небо в яркие красные, синие, фиолетовые, желтые цвета — невозможно описать словами закат в тот день, вам придется поверить его глазам на слово. В голову закралась мысль. Возможно, неправильная, возможно, не стоит так делать, но Дазай сам случайно, но натолкнул на нее: если мы все одиноки до скончания веков, то жизнь заранее скучна и нет никакого особого смысла ее проживать. Но если мы одиноки только равные промежутки временного цикла, то да, пожалуй, ее стоит прожить как угодно и как пожелает душа. Греши и Кайся или по-немецки красиво — Rette und Bewahre — уж если вам так удобно.       Сколько должно пройти времени, чтобы люди научились ценить самих себя? — Ацуши, пожалуй, ценит не самих людей, а ощущения и чувства, получаемые при общении с ними. Он поддается своим всплескам адреналина, поддатется страху, гневу, счастью, потому что так он чувствует себя живее. И если уж честно, то плевать ему как-то, что станут думать другие. Даже Акутагаву — его врага по случайности и каким-то замашкам самого мафиози — он ценит за то, что тот заставляет Накаджиму испытывать буйство противоречивых эмоций: от желания накормить, до того, чтобы вмазать ему хорошенько по лицу.       Ему казалось, что Рюноске такой же, как он — живет сейчас, эмоциями, чувствами. Но кажется, он немного ошибся. Акутагава, с какой стороны не смотри, слишком уж замкнут на самом деле, и улыбаться ему гордость не позволяет, а от раздутого цинизма вообще можно выть загнанной собакой. Но у монеты две стороны, и всегда есть то, что эти стороны связывает, объединяет — ребро. Вот этим ребром и является их общее чувство одиночества и ненависть к самим себе. Мысли, что всегда можно сделать больше, чем тебе кажется, всегда можно сделать что-то такое, чего ты сам от себя ожидать не станешь. Все действия и мысли, увы, не предугадать. Даже Рампо не по силам тягаться с человеческим фактором.       И потому он бежит, чуть не влетает в дерево, когда спотыкается о бордюр, чуть не сбивает женщину с коляской у входа в какой-то магазин цветов. Пускай на самом деле никому нет места в этом мире. И даже если этот самый мир убивает тебя, то ты всегда можешь изменить его мнение о себе. От всех проблем не убежишь, а если бежать ей навстречу, то можно застать врасплох.       Жизнь Накаджимы сама по себе являлась принципом: «Сделать. И пока не сделал — не будет покоя трепыхающемуся о ребра сердцу. И пока не сделал, не поймешь, а правильно ли поступал. И лучше, чем глупо смотреть на огонь — кидаться в него, либо тушить, но главное не палками и бензином».       Ацуши вбегает в небольшую сувенирную лавку. Колокольчик над головой звонко и громко звякнул. сообщая хозяину магазинчика о новом покупателе. В голове все крутятся и крутятся строчки из песни: «Ходят влюбленные. Их счастье строится. Под мелодию, созданную для них». — Здравствуйте, — Накаджима улыбается и пробегает глазами по полкам сувенирной лавки, — у вас есть манэки-нэко?       Старик удивленный оглядывает вбежавшего судорожного хватавшего воздух гостя. Мужчина, опешив, не двигался и сообразив, что от него хотят, залез под кассу в коробки. В магазинчике приятно разлился теплый желтый свет, в большие окна еще попадают солнечные лучи, падают на деревянный поскрипывающий — даже приятно — пол. Полки таких же деревянных шкафчиков забиты разными статуэтками и побрякушками, начиная от цепочек на руку и кольцами, заканчивая старинной большущей картиной борющегося черного дракона с белым полосатым тигром. И Ацуши замирает, удивленно раскрывая глаза, и смотрит на полотно с потрескавшейся краской. — Было, было, — старик вылезает из-под кассы и ставит на деревянную поверхность белого котенка из камня. Манэки-нэко словно подмигивает одним глазом, а вторым желтоватым смотрит так изучающе, — вот, последний остался.       Детектив медленно переводит взгляд на продавца и, глупо моргая, начитает шарить руками по карманам, доставая бумажник, и оплачивает покупку. В мае тепло, но вечером достаточно прохладно, чтобы в одной рубашке начать подмерзать, поэтому как только Ацуши вышел из лавки, то застегнул молнию и быстрыми шагами направился к порту.       И ведь Рюноске не демон да он даже не черт. Вся его агрессия в последнее время дышит только благодаря остаткам гордости и нежеланием менять как-то то, что с самого начала было сделано. Но, видимо, дышало оно либо так недолго, либо так медленно, что сегодня Дазай с потрохами сдал своего бывшего ученика да еще и обозначил фактом, по какой причине Рюноске сделал этот подарок. Причина, конечно, раздутая и не стоит внимания, сил и каких-либо действий для адекватных людей: о каком одиночестве идет речь, когда мафиозный пес пытался тебя убить столько раз да еще и почти это сделал? Но Ацуши, который и так догадывался о своей нестабильности, упорно утверждает себе в голове: «Ведь нет на свете людей, которым нельзя помочь хоть немножечко». Да и строчка из песни, что так хитро осела в глупой голове: «Под небом Парижа» резко меняет его направление в противоположную сторону от порта Мафии.       Если быть идиотом, верящим в священные знаки и божества, то нужно идти туда, где почти небо.       » — У всех людей со способностями что-то не так с головой -», раздается тихий голос наставника за спиной. Но Накаджима с глупейшей улыбкой словно летит к крыше одного из домов, где он, пробегая, видел больше всего котов, где узкий лаз меж домов ведет к лестнице на крышу. Там старые здания — старый город Йокогамы. Незначительное напоминание о красоте и пафосе тех старых лет. Вот там, над лавкой с фарфором, скорее всего под закатным небом и будет сидеть опаснейший из всех портовых псов. И пробегая под окнами дома, подбегая к узкому лазу, он снова слышит ту песню, мурчание шайки рыжих котов, воркование голубей и тихое посапывание дворовой собаки. Ацуши замирает и вдруг прислушивается к этой манящей идиллии, но помотав головой, приводя мысли в порядок, чтобы не растерять всю свою уверенность в действиях, он хватается за проржавевшие поручни лестницы и подтягивается, начиная забираться на крышу. — Дазай-Сан говорил, что ты придешь, но я, честно сказать, не верил, — Рюноске сидел у самого края крыши. Его волосы трепал ветер, ероша их еще сильнее обычного, подол плаща с развязанным ремешком тоже немного колыхался, — Он сказал, что ты явишься узнать по поводу подарка, и попросил все это объяснить, в общем я… — Не нужны мне твои объяснения! — — Но… —       Закат и впрямь сейчас достиг своего пика. Яркие цвета, озарившие небо, просто превосходно сочетались с музыкой доносящейся с нижнего этажа, с черным котом, у которого носочки на лапках и белая грудка. Этот кот, который тогда испугался Акутагавы, сейчас лежал на его коленях и настолько громко мурчал, что походил на трактор. И прямо сейчас, когда черноволосый обернулся, нахмурился и по-детски закусил губу, Накаджима вдруг осознал, насколько сам глубоко дышит, — почти задыхаясь -, после быстрого бега и вскрика. — Мне не нужны объяснения, я все понял, — Но взгляд у Акутагавы был такой, словно он не очень-то и верит в слова детектива. Ну правда, что этот глупый тигр мог понять, — я пришел, чтобы сделать тебе подарок, а то не честно получается, что ты меня поздравил, а я тебя — нет.       Ацуши подходит ближе и, присев рядом с мафиози, у его левого бока, достает из кармана куртки белого манэки-нэко. Накаджима чуть трет пальцем его поднятую лапку, надеясь на удачу, и с добродушной улыбкой вручает тому, кто пару дней назад его чуть не убил. Опять, снова. Но он готов пойти на такой шаг. На такой глупый шаг. И виднеется море, крыши старых домов, современные многоэтажки, мурчит на коленях у Рюноске черный кот, а глаза у недо-напарника такие удивленные, такие красивые, что на секунду спирает дыхание. Бледное лицо его в лучах солнца наполняется каким-то секретным, неизвестным ранее смыслом. — Как ты понял, что я здесь? — Все же отойдя от удивления, задает вопрос Акуагава. Никаких тебе «спасибо» и «благодарю», но это и не надо, ведь парень вертит в руках статуэтку и бережно трет ей лапку. На его лице благодарная улыбка, глаза заблестели. Хотя, может, детективу все это просто привиделось и ничего такого не было. Но вот забившиеся сердце не обманешь даже самым убедительным доводом и аргументом. Оно само решает, что любить и кого, само трепещет ту музыку, которую любит больше всего на свете. — Sous Le Ciel De Paris переводиться как «Под небом Парижа», вот я и пошел тебя искать у самого неба, — Ацуши улыбается, — а понял как? Мне Дазай говорил, что ты любишь старинные вещи. Вот я и подумал, что на старом доме, где лавка со старинным фарфором, где играет старое радио — будешь ты. — Какой же ты дурак, Джинко, — Рюноске приподнимает уголки губ. А все же его гордость и вправду стала дышать совсем тихо, даже выступивший румянец стал виднее на щеках. — Как там пелось? Гимн народа, влюбленного в свой старый город? — белобрысый улыбается ярче, глаза его горят от неведанных раньше сердцем чувств и эмоций. А ведь вызваны они самым отвратительным существом. И должно стать печально от этого простого факта, но Ацуши совсем не грустно. — Быть идиотом — это призвание. Как ты вообще дожил до сегодняшнего дня с таким суеверием, — Акутагава пихает детектива острым локтем в бок и отворачивается. Но Накаджима знает — он улыбается. Трет лапку Манэки-нэко указательным пальцем и улыбается, заливаясь еще сильнее несвойственным для такого как он, румянцем. И тихо-тихо, почти не слышно, Рюноске шепчет — С днем рождения, Ацуши.       И кот на его коленях заурчал еще громче; солнце почти полностью опустилось, а приближающаяся ночь стала наполняться светлячками-окошками, в которых люди веселились, плакали и просто жили. Все это — что-то неуловимое, настолько прекрасное, что Ацуши никогда не забудет, как вспотели у него ладони, как сердце забилось бешено о ребра, пытаясь выбраться из такой странной клетки как организм. Как приятно звучала песня из радио с нижнего этажа и как медленно Рюноске почесывал своими тонкими пальцами кота за порванным ушком.

— Свет, безусловно, существует. И доказательством тому служат чудеса. Чудеса — они случаются и теперь - *