Améthyste noire

      » Они петляют по заброшенным катакомбам уже пятые сутки. Сухпайки закончились еще вчера ночью, а потому им срочно нужно найти что-то более съедобное, чем осыпавшаяся штукатурка. Все, что происходит, — это задание от Мори Огая: «Найти путь контрабандистов и научить их манерам», — а оказалось, что это намного сложнее, чем они предполагали. Даже, вроде как, ко всему готовый Дазай по всей видимости уже не справлялся с кромешной темнотой и мерзким запахом плесени. Казалось, будто они уходят все ниже и дальше под землю, куда-то туда, где никогда не будет света, где только редкие тени от маленьких камешков ехидно насмехаются на стенах. В висках начало саднить глухой и тянущей болью. Лучи фонарей стали слабо подмигивать, обозначая подросткам о скором прекращении своей долгой работы, а точнее, работы подыхающих батареек. — Темень — хоть глаза выкалывай, — Накахара обводит тускнеющим светом по помещению полукругом и глубоко вдыхает омерзительный запах чего-то гниющего. Может, зверушка какая-то заплутала, да и покинула этот мир в адовой темени катакомб. Ругаться они с Осаму, кстати, конечно, перестали на вторые сутки, но никому от этого лучше не становилось. Ни ему, ни самой правой руке Огая. — Я е-е-е-е-есть хочу! — Дазай снова ноет, снова тянет гласные и делает какие-то очень уж странные движения, от чего тени пугающе скачут по потолку, строят гримасы, напоминают, кто в этих стенах настоящий хозяин. — Заткнись! — Крик сопровождается долгим и протяжным гулом ветра, а так же повторяющимся еще какое-то количество секунд эхом. От надоедливого напарника больше не слышится ни единого звука, а Чуя не чувствует себя лучше. — Прости… — Ничего. —       Может, задание и идет им на пользу, как напарникам, но психически все это уже невозможно терпеть: повторяющееся эхо, вечные звуки — ведь катакомбы живут своей жизнью, неясной человеческому сознанию и невидной для глаз. Усталость, холод, грязь, запах сырости — эти факторы еще больше усугубляют и так плохое положение вещей. А Осаму, ни капельки не удививший, вдруг засовывает пальцы в рот и смачно их облизывает и, может, Накахаре показалось, но напарник даже прикрыл глаза от блаженства. Рыжий морщится, но молчит, скорее всего, у шатена нервишки полетели куда раньше, вот он и надумал заразиться чем-нибудь странным, чем-то, что нашел. Скорее всего, это черная плесень или еще какой-либо стремный грибок, который прорастает здесь везде и повсюду — вот и сунул пальцы в рот. — Ветер! — Но он светится ярче фонаря, два пальца, которые парень пытался сунуть к самому потолку, вставая на носочки, были обслюнявлены, и вязкая жидкость чуть-чуть блестела серовато-черным, если вглядываться усерднее. Карие глаза загорелись желанием побыстрее выбраться наружу и наконец найти чего-нибудь съестного. В подтверждение мыслей Чуи их животы синхронно заурчали.       Кирпич, бетон, штукатурка. Опять кирпич, опять бетон, опять штукатурка. Железо-железо-железо, песок, земля… Стоп. Накахара широко распахивает глаза и чувствует резкий порыв ветра в приподнятое от пола лицо. Они нашли развалившуюся часть стены. Наконец-то, долгожданная свобода! Выбегая из катакомб, он только фонарь не выронил в эту черную бездну, лишь бы избавиться от прилипшего к спине страха, склизкого ощущения давки на плечах и черной прохлады, которая облизывала руки, лицо и ноги. На этой самой «свободе» — ночь. Должно быть темно, но глаза, привыкшие к бесконечному мраку, видели в лунном свете абсолютно все: деревья, поляну, торчащие металлические останки чего-то странного. Эти же железяки торчали причудливыми фигурами из земли, словно динозавры приподняли головы и хвосты к небосводу. — Наконец выбрались! Я думал, мы уже никогда не найдем выхода! — Бывший Агнец оборачивается на шатена, улыбается и верещит, начиная скакать овцой вокруг подростка, припевая, что теперь они смогут поспать не на холодном полу, а на более чем мягкой траве. А потом, с самого утра, найти реку и искупаться, смогут найти еду и пойти наконец в город. Пусть даже перед Мори они отчитаться и не смогут. "       Да плевать всем на тебя, на твою «боль», на твои мысли. Плевать всем — они лишь хихикают, перешептываясь, и щурятся довольно, когда ты делаешь неуверенные шаги вперед.       Правило номер один: завали ебало и молчи — даже если очень хочется что-то сказать. Правило номер два: делай нейтрально-агрессивное лицо — так жить всем проще: и тебе, и другим. Правило номер три: не заводи пустых разговоров — твое желание дружить и быть любимым работает только в одну сторону — не докучай людям вопросами. Правило номер четыре: никогда не плакать — думаю, тебе не стоит этого объяснять. И правило номер пять. Запомни его на всю жизнь и не смей даже забывать: ты ничтожен, а потому оставайся таким и не лезь в горы — лучше ты уже не станешь, мы видели твои жалкие потуги в никуда.       Дазай всегда вызывал негативные эмоции и неприятные ощущения. Одно нахождение с ним в одном закрытом пространстве сразу наводило на мысли о том, что день еще хуже не станет — он уже заранее испорчен, да и еще пробил двойное дно. Нет. Не подумайте ничего плохого, — он думал над этим, — просто логической цепочки не вышло, вот и все. Шатен слишком умен и глуп, смешон и серьезен, приятен и отвратителен — и все это одновременно. Все это сплетается паутинкой в голове, осторожно посыпает даже свежие воспоминания многолетней пылью и хихикает. Что именно хихикает, правда, не разобрать. — Значит, Рюноске сломал ногу? — — Считай, что так. Ходить он еще неделю точно не сможет. Справляемся пока сами. Ацуши составляет рапорты о том, что они увидели и что им рассказали в морге. Думаю, неизвестное нападение тоже внесем, но позже и отдельно. — — Не будет Рюноске сидеть дома целую неделю. Поползет, но вернется к делу. Это ты ведь его научил никогда не бросать работы, какие бы болячки не мучили. —       Осаму плетётся отвратительно медленно. Он словно нарочно начинает раздражать нерасторопностью и закатанными глазами, но Чуя, несмотря на свой вспыльчивый характер, сегодня не загорается ярким пламенем — так же молча и медленно идет, чуть подпрыгивая при ходьбе. " Они оглядывают горы военного оружия. Это напоминало кладбище или что-то ну о-о-очень заброшенное: поросшие травой танки и упавшие самолеты, торчащие тут и там железки. Но утро уже ничего не могло испортить, Накахара еще ни разу так не радовался солнцу, как тогда. — Что это? — Чуя оглядывает найденный в поросшем мхом ящике пистолет в руках Дазая. Оружие рыжий, конечно, видел и даже держал, но то, на что он смотрел, было для него чем-то новым. — Хамада… Пистолет такой, японский, времен войны, — Осаму достает магазин и оглядывает в нем пару пуль. А потом на выдохе произносит, стукая пальцем по дулу — О! Смотри! Целая коробка пуль! И гильзы везде валяются. Это что-то типо поля боя было? — Видимо, — Чуя обводит глазами и останавливает взгляд на самолете. — Пойдем посмотрим? Может, тут есть что-то более интересное, чем твое оружие. — Как думаешь, а зачем люди воюют? — Шатен наклоняется к коробке и заправляет магазин до основания, улыбается, дергает предохранитель на рукояти и шутливо целится в железяки. — А ты-то, типо не знаешь? — Агнец морщится и недовольно бурчит, — Приоритеты взглядов видимо такие разные… Когда они отличаются, люди и хватаются за оружие. У нас в трущобах было так — если еды хватает на двоих, третьего убивают. — Вот оно как. - " — Способность напоминает твою или ту, что у Хироцу, но как можно перемешать внутренности, не причинив вреда наружным покровам или не оставив синяков? — Просто экспертиза показала, что внутренности ей перемешало раньше, чем были нанесены телесные повреждения. — Осаму какое-то время молчит, а потом смотрит вперед, на виднеющуюся, еле-еле светящуюся вывеску какого-то загаженного паба. Он игнорирует заявление Накахары об Акутагаве, ему это, скорее всего, попросту не интересно.       Вечер же, напротив самой ситуации, был более приятным: дул прохладный ветерок, который ласково холодил кожу лица и зарывался в волосах назойливой мушкой. Чуя дергается и зябко трет плечи. Если честно, то все это ему было не интересно: ни расследование, ни Дазай, ни убитая девушка. Ему было откровенно плевать, потому что все это глупо. Даже если эта женщина и выписывала зарплату вышестоящим по званию, то в чем проблема красиво замять происшествие и найти нового бухгалтера? — Тем более, как Накахаре было известно, Рюноске и Гин она выплачивала очень мало — нет, это, конечно, было заслуженно, но все равно не понятно, по чьему такому приказу она это делала и какого черта старшему Акутагаве не плевать на эту стерву, которая иногда забывала вообще им заплатить за задания. — А ты узнал, кто такой Господин А.? — Рыжий переступает с ноги на ногу и, замерев одновременно с шатеном, достает пачку каких-то дешевых сигарет, купленных наспех в продуктовом магазине. Он цепляет ногтем одну из них, вытаскивает вместе с зажигалкой и, закурив, задерживает дым в легких подольше. Сильно бьет по горлу дешевый табак, во рту остается неприятный привкус, который сразу хочется сплюнуть куда-нибудь подальше, но приятнее было бы это сделать в лицо Дазаю, который морщит нос, высказывая всем своим видом недовольство и неодобрение. — Какая дура тебя курить научила? Воняет так, словно ты их на помойке нашел, — Осаму специально ставит акцент на этом, думает, что выведет своего бывшего напарника на эмоции, но получая удивленное пожатие плечами, словно Чуя вообще не понимает о чем идет речь, продолжает, — Не узнал. — Ого, наш великий ум, гроза всего мира, и не узнал такой простой вещи? Я разочарован в тебе, Дазай. — — Неизвестный господин А. — Он смотрит на Накахару раздраженно, сильнее хмурит свои брови, звереет на глазах, — Ты ведь знаешь, Чуя, о ком идет речь. — Откуда мне знать? — мафиози жмет плечами и, делая шаг на встречу детективу, выдыхает облако мерзлотного дыма ему в лицо — шатен закашлялся, закрывая нос рукой, начиная размахивать второй ладонью в воздухе, в попытках отогнать пахучее облако. На самом деле рыжему самому было отвратно это курить, но он делает невозмутимое лицо, ведет эту игру, как ему вздумается самому, — Даже если я и знаю, то, поверь, я уже давно не та овечка, которой ты меня встретил. Сам научил, что в этом мире выживают, а не живут, что доверять нельзя никому, а особенно — тебе, Дазай. Мне плевать на это расследование и помогать я не собираюсь. Не могу, правда, понять, почему Рюноске так рвется помочь ВАМ. Если вы не сможете раскрыть этого дела, то оно мне на руку: Мори признает вас не состоятельными и попросту забудет о временном мире, о всех договорах и вместе с тем об этом деле. Я наконец начну получать свои деньги за работу, а не сидеть, сложа лапки в ожидании, когда наш великолепный детектив Дазай Осаму в минуту раскроет это преступление! Ах, точно, ты ведь хочешь посмеяться. Еще не насмеялся? — С бедного Акутагавы, которого ты таскаешь за ухо, как облезлую собаку, уже много лет. Ты ушел из мафии, а в покое его так и не оставил. Еще и сводишь с мальчишкой-тигром, говоришь, что этот белобрысый лучше, сильнее, умнее — давишь на сердце бедняги своим поганым языком, который тебе стоило оторвать еще при рождении. Думаешь, что у него жизнь веселая? Точно, извиняюсь, я забываю, что тебе абсолютно плевать на всех окружающих тебя людей, а уж тем более на тех, кто был при твоем попечении в мафии. — Чуя, я заметил, что когда ты злишься — ты сияешь. А когда ты сияешь — у меня спирает дыхание… Я словно не могу дышать, — Осаму словно игнорирует абсолютно весь поток информации. Слова шатена становятся последней точкой для того, чтобы вскипеть, превратиться в вихрь негативных эмоций. Бывший мафиози в миг рушит абсолютно все спокойствие своего напарника, выводит из шаткого равновесия за секунду по щелчку пальцев. Накахара срывается и бьет шатена по лицу. Почему-то тот не уклонился, а только повернул после удара голову вбок. — Катись ты к черту, Дазай! С тобой без толку разговаривать. Насмейся и закончи это дело, но я не собираюсь тебе помогать! — Чуя машет рукой с зажженной сигаретой прям перед носом мужчины, выкидывает бычок в траву и плетется в сторону главной дороги, которая выводит людей из этого помойного места, где на каждом шагу воняет гнилью, ссаньем и просрочкой. Ему плевать на все, что будет дальше, — В отличии от Акутагавы, мне нечего тебе доказывать. — Без твоей помощи я не справлюсь и ты об этом знаешь. А еще ты знаешь, где искать главную подсказку. Помоги мне, и я успокою рвение Рюноске в том, чтобы я его признал, раз уж ты так о нем беспокоишься. — А беспокоится ли? — Акутагава все еще ребенок, который жаждет любви и понимания от важных для него людей, и если Осаму так хочет свести паренька с мальчиком-тигром, то белобрысый сможет дать черноволосому абсолютно все, чего только тот пожелает: от понимания до простого присутствия. Но это очередные проблемы. Каким бы Ацуши не казался, был он мальчиком умным и куда более осознанным. Ему тоже не нужна головная боль под названием — Акутагава Рюноске. И почему это Чуя беспокоится о том? — ему откровенно… Не все равно. Потому что вечные срывы, истерики, постоянные слезы о «Дазай-сане» рыжему знатно надоели.       Рюноске — хороший мальчишка, если так подумать, он приятный собеседник, когда выпьет немного сакэ. Что-ж если сказать честно, то даже рыжему жалко этого бледного и молчаливого парня. Но точно так же он его откровенно уже заебал вечными соплями, хоть они и были искренними. Хотя Акутагава сам по себе парень до ужаса искренний, практически не умеющий врать. — По рукам. Я дам тебе подсказку, раз уж ты так хочешь подтверждения своим жалким догадкам. — — Любой искренний эстет должен уйти в трущобы, навстречу традициям масс*, не правда ли, что это предложение описывает наш поход сюда более точно, чем все другие эпитеты? —       Они шли по иностранному кварталу, который с ночью преображался в нечто похожее на умирающий сад. За столько лет Чаша нисколько не изменилась, осталась такой же мерзкой, черной и вязкой. Все люди выглядели как увядшие цветы, дома походили на надгробные кресты, которые поросли плесенью и мхом. В этом месте страшно прикасаться к кирпичным зданиям, тут тяжело не закрывать нос рукой, когда замечаешь полусгнивший труп какой-то барышни. Все люди, живущие здесь, рано или поздно умирают в муках — они пытаются выживать, а не жить. Им неизвестны такие простые вещи, как ванна, ужин и дом. Им неизвестно, что такое любовь, радость и семья. Да чего уж говорить, посмотрите внимательнее на Гин и Рюноске — какие же чудеса творит простое мыло и чистая вода. Из замызганных, ободранных сирот, с одним большим сальным колтуном вместо волос, они за несколько недель превратились в самых обычных, милейших детей. Чуя хорошо это помнил, но еще лучше он запомнил первую встречу с Дазаем по делу Арахабаки — как такое не забыть? — Подожди, — Осаму останавливается и смотрит на сгнившую крышу, разбитый фасад, выбитые окна. — это дом, в котором жили Акутагавы? — Ты хотел подсказку. Получи ее. — Накахара машет рукой и пару минут молчит. Немного страшно заходить в помещение, зная, как же сильно обычно воняет внутри. Да и скорее всего, там уже кто-то и сдох, воняет гнилью настолько, что даже в пяти шагах от выбитой двери приходится отворачиваться и подавлять рвотные позывы. — Господином А. попросту не могут быть… — Осаму делает один большой шаг и стремительно заходит внутрь, пинает сапогом чью-то отрубленную голову и бежит в сторону прогнившей лестницы. " — Три сухпайка! — Накахара сидит на коленях перед коробкой, он прям светится от счастья, когда находит в ней упакованную еду: банки с тушенкой и батончики. — Жаль, что три, конечно, было бы четыре… Эх… Так, ладно, помоги достать, Дазай! — Два мои. — — Что? Но мы ведь можем… — "       Чуе плевать, что Осаму обнаружит на сгнившем полностью матраце перевернутый труп девушки, так сильно похожей на погибшую в казино и Гин. Чуе плевать, что Осаму обнаружит на чердаке вырезанные ножом и нарисованные кровью надписи — «Monsieur A». Столько имен и фамилий на букву «А», во всех сказаниях есть люди, чьи имена начинаются с этой буквы. Ему плевать, что там подумает Дазай. Потому что он продолжает стоять у входа и сиять красным пламенем. Ему откровенно плевать на Рюноске и его проблемы, он просто устал слушать вечные слезы и извинения за разбитые кабинеты, несчастные и лишние жертвы. Даже у любимого Акутагавой Джинко имя начинается на букву А. И что уж тут сделаешь? Такова человеческая судьба — родиться одним, сойти с сума в одиночку и умереть, увы, тоже одним.       » Приставленное ко лбу дуло Хамады холодное. Руки у Осаму совсем не дрожат. Нет, конечно же нет, а чего им дрожать? Да и сам Чуя не дрожит, только сердце болезненно затянуло в груди огромным камнем вниз. Да так, что ему стало совсем немного, но тяжело дышать.       Выстрел был оглушительно громким. Он словно разбил на миллион осколков сердце, пусть пуля и зависла в воздухе благодаря применению способности, но что-то неуловимо зарычало в голове, отдалось набатами и, громко визжа, обрушилось на Дазая таким потоком неясных слов, что Чуе стало совсем немного, самую малость, страшно. Голова закружилась, и его повело вбок опереться о железную стенку самолета. Пуля упала на землю, до того застывшая в миллиметре от лба. — Все же мне тоже стоило взять оружие, неправда ли, Дазай? - "

1

      Он идет медленно и придерживается за грязные стены тощей рукой. Белый бомбер на его плечах застегнут, и горло слегка прикрыто плотным воротом. Тяжелое дыхание разносится по узкому переулку, который не был освещен даже самой маленькой звездочкой. Небо полностью черное, и только вдалеке виднеется свет фонарей и та самая дешевая забегаловка, которая стала им пристанищем в последние несколько дней.       » В 01:00 встретимся у кафе» — немногословно, но на большее он не был способен в тот момент, когда судорожно глотал обезболивающее, полностью облокотившись руками о стол на кухне. Он выползал из дома под крики сестры, под ее взволнованную ругань, под писк червей, которые сыпались с потолка его комнаты. Он проигнорировал стоявшего у дверей лифта мужчину в плаще. Сегодня ночью у него есть одна конкретная цель — дойти до кафе и не упасть в оборок от боли по дороге. Рассказать Накаджиме то, что трепыхавшись сегодня вечером, ему въелось в голову назойливо и резко. И пусть мужчина в плаще, пошатываясь, словно пьяный, пытался схватить за плечо, пусть черви визжали еще громче обычного.       Его встречает у входа в кафе взволнованный Ацуши, который сразу, спохватившись, убирает в карман штанов телефон и подбегает к Рюноске. Он обхватывает теплыми ладонями озябшие плечи, ведет медленно в сторону кафе, позволяет опереться на себя, когда боль в ноге становится до того сильной, что Акутагава пару раз болезненно шипит сквозь зубы. — Я не буду спрашивать, зачем ты выперся ночью, даже меньше чем через пять часов после того, как вывернул себе ногу в двух местах. — Детектив складывает руки на груди и смотрит так обеспокоенно, оглядывает болезненно побледневшее лицо напарника, что у черноволосого спирает дыхание. Рассемон на домашней серой футболке зашевелился под курткой и что-то промяукал в голове. — Джинко… Ты не заметил тогда кое-что странное? — Рюноске одной рукой тянет края уличной одежды и вдруг улыбается. Это так странно, что Накаджима совсем не просит вещичку обратно. Да, куртка грязная после дневного нападения, еще не постиранная, но она ведь все еще у него, на нем. И почему-то от этого факта черноволосый вдруг щурит глаза и улыбается собственным тощим пальцам, сжимающим плотную ткань, — Я имею в виду — ты заметил что-то помимо того, что меня кинули в контейнер? — Только смех слышал… Но я не понял, откуда он — — Это как-то странно… Пожалуй, только Дазай-сан может пробраться на территорию мафии, но ему нет смысла мешать нам, тем более потом он нас и вытащил. А если хотели хлопнуть тебя, то попросту не смогли бы промахнуться. И я… Не почувствовал опасности, вообще. — Я тоже. Ни лишнего звука, ни движения — вообще ничего. Словно нападавший был невидимым… Но почему ты это обсуждаешь со мной, а не с Дазаем? — Потому что… — Рюноске делает долгую паузу и наконец обхватывает принесенную официанткой чашку с чаем ладонями. — Потому что он не мог оказаться в порту именно в тот момент и именно в том месте так «случайно». Каким бы сверх разумом его не кличут, он не мог так четко определить наши координаты. А поднявшаяся пыль с ударом могла ведь свидетельствовать еще и о том, что контейнер попросту уронил грузоподъемник. — Я больше удивлен, что ты в нем так резко усомнился… А как же твое излюбленное признание? — — Мы сейчас не об этом, а о деле. Мне кажется Чуя и Дазай-сан что-то скрывают и, скорее всего, Осаму с самого начала следил за нами. Ты заметил? — Акутагава наклоняется вперед, почти ложится на деревянный стол и шепчет прям на ухо Накаджиме, — Сегодня Дазай-сан и Чуя ушли на совместное расследование. И допустим, Осаму предположил, что Гин, если что, удержит меня дома. Тебя сто процентов он завалил работой и был больше чем уверен, что ты откажешься встретиться с такой калекой, как я. Заметил? Джинко, не строй такое тупое лицо. Тех зеленых огоньков нет именно сегодня.       Ацуши оглядывает улицу за окном и щурится. Пожалуй, он очень удивлен, что Рюноске первый начал этот разговор о зеленых огоньках. Эти огоньки нечто иное, не похожее на облик директора приюта или что-то типо того. Нет, это некое — совсем другое. — Может, Дазаю подсказал Рампо? — — Ага, отказался помогать с миссией и тут резко подсказал? Включай мозги, Джинко. — Мафиози уставши стонет и отодвигается от Накаджимы, садясь в обычное положение на диванчике. Как ни крути, а нога ноет очень сильно и находится в приподнятом положении, даже с учетом того, что он опирается руками о стол — очень тяжело. — Тоже верно… — Белобрысый задумчиво сводит брови к переносице и какое-то время молчит, уставившись в то место, где до этого были ладони напарника, — А еще… Дазай спросил меня, когда мы вернулись в офис, точно ли это не ты напал на меня. — Я, конечно, все понимаю, но даже если бы это было так, то выбраться нам из ящика не составило бы труда. — Рюноске машет рукой и со спокойствием опирается о спинку дивана, ухмыляется оголяя небольшого вида клыки, — Либо же просто проткнул бы тебя Рассемоном. У тебя выбор был бы не велик. — Ты не меняешь традиций напоминать мне о том, что у тебя совсем нет сострадания. — — Конечно, а ты думал, что я и говорить о том, что убью тебя, перестану? Размечтался. Тогда совсем охамеешь, и придется нарушить обещание. — Спасибо хоть, что не пытаешься меня убить теперь по-настоящему. А то меня вымораживает твоя мерзкая способность. — — Что? — Рюноске кажется немного клинит. Он наклоняет голову вбок, на плечо и воет волком на Ацуши, клацая болезненно зубами, — И почему моя способность мерзкая? — Потому что применяешь ты ее только к убийствам. Перестанешь это делать и докажешь, что она полезна, — тогда перестану считать ее мерзкой. — Накаджима строит из себя невесть что и улыбается самодовольно, складывает руки на груди, вскидывая бровь. Словно это не у него задрожали колени под столом, словно не у него стало темнее в глазах от того, что Акутагава может взбеситься и разнести все это место к чертям и нарушить спокойно свое обещание. — Доказать? Вот как теперь ты разговариваешь. — Мафиози словно пробило злобой, он зарычал то ли обиженно, то ли гневно. Его глаза раскрылись, а зрачки расширились до того сильно, что заполнили всю грязновато-серую радужку.       И не то, чтобы Накаджима верил своим словам, но белый бомбер словно подсветился красным, словно сам огонь со спокойствием облизал напарника с макушки до ног. Рассемон был белым, морда его, настолько огромная, искрилась чем-то красным, словно разрядами молнии. Она нависла над головой Накаджимы, не будь его волосы изначально белыми, то он бы насчитал после этого случая на своем затылке пару седых волос. Появившаяся пасть медленно раскрыла свой огромный рот, но почти сразу его закрыла, но Ацуши готов поклясться, что видел там вязкое скопление слюны от нетерпения что-то сожрать. А вот то самое «что-то» — это он. — Хэй… Акутагава… Убери его. — Детектив замер от страха, раскрыв глаза широко, не сводя взгляда с огромной непонятной морды, — Это дракон, или же кот? — пытался разговаривать с напарником. — Я же пошутил. — А я не шутил. — Пара лент обвязали ушко чашки и поднесли к трясущимся рукам белобрысого. Морда игриво боднула парня в висок и исчезла, — Сомневаешься во мне? Понятно все с тобой.       Ацуши какое-то время глупо моргает. Смотрит на се еще словно подсвеченного Рюноске и берет чашку в свои ладони. — Акутагава, я заметил, что когда ты злишься — ты сияешь. А когда ты сияешь — у меня спирает дыхание… Я словно не могу дышать -