Améthyste noire

      終わり (Owari)

«Ты и так давно уже мертвец — с тех пор, как себя помнишь. И если все это время ты имел возможность видеть солнце, то только по моей милости»*

— Акутагава, я заметил, что когда ты злишься, — ты сияешь, а когда ты сияешь, — у меня спирает дыхание. Ты так красив, когда у тебя горят глаза в желании. Я ведь знаю, знаю чего ты желаешь. И мне так лестно, что этим желанием, являюсь я —       Настенные часы оглушительно громко отбивают ритм в наступившей тишине. Акутагава тонет в ней и молчит, боясь вымолвить хоть слово. Он не понимает как нужно реагировать на полностью пожелтевшие глаза напарника, которые смотрят на него с враждебностью и ненавистью. Он даже не уверен в том, какую эмоцию из тысячи изображает его полностью обескураженное лицо: брови сместились к переносице, губы поджались в тонкую полосочку, а глаза… А глаза его чуть блестят в свете желтой лампы.       Мир ужасен и его не нужно нахваливать или раскрашивать в рассказах как в раскрасках для детей. Хватит лишь окинуть мутным взором: тысячи и миллионы статей, монологов, книг, новостей, разговоров. Возьми любой массовый источник и вспомни в каком же мерзком и грязном мирке мы живем. Проблема заключается в том, что люди — существа лицемерные, а потому, им на самом деле глубоко наплевать, где и у кого протекла крыша.       Описывать смрад, рассказывать о бомжах и наркоманах — это дело кретинов, которые ищут огоньки надежды среди затхлых трущоб. Надеется на то, будто у низшего класса раскроются глаза и они по волшебству, вдруг, с того ни возьми станут умнее, взрослее, мудрее — начало бессвязной ереси, которую сжигали и кляли тысячелетия назад. Человек должен прочувствовать кошмар, который создает своими руками. Человеку не нужно ничего доказывать — человека нужно в это окунуть, чтобы он осознал всю НЕ романтичность сея мусорного превосходства. Зеленый огонь, никогда не зажжётся, он никогда не даст старта, всегда будет странно подмигивать красным глазом.       Акутагава разглядывает поехавшую вбок черепицу дома напротив окна и тусклый круг света, который падал на мокрый асфальт от фонарного столба. Он видит отражение в стекле — Накаджима приближается к нему, наваливается на заскрипевший стол. Он тянет тигриные лапы к его горлу. Он вытягивается лицом к его сердцу и судорожно глотает воздух широко открытым ртом.       Рюноске впервые видит свое лицо таким напуганным. Он впервые ощущает себя беспомощным настолько, что готов бежать не оглядываясь. Бежать. Нога, начиная от бедра и заканчивая кончиками пальцев ноет от адской боли. Может он и поддерживает ее рассемоном на данный момент, но это пожалуй лишь обременяет, чем успокаивает. — Сияю, говоришь? —       Давай я угадаю, через сколько мгновений перед тобой все поплывет, а грудную клетку прожжет судорогой. Когда же тошнота подступит к горлу, и с какой процентной вероятностью ты сегодня окажешься подвешенным к дверной ручке своим же ремнем? Сколько раз ты проверял это? Пять? А может десять? Неужели это простой интерес ко времени, когда человек начинает терять сознание от удушья? Или ты сам понадеялся, что не успеешь выпрямиться и оттянуть дрожащими руками кожаный ремень? Мальчик витающий в облаках своих злых сновидений снова и снова готов терять и упускать из рук надежды и шансы. Как там говорилось? Надежда умирает первой? Верно?       Мы ведь собрались не для того, чтобы снова и снова перечитывать обрывки из дневников мафиози. Бедные инициалы нацарапанные пером на дешёвой бумаге. Покойся с миром мой мрачный дом, я вложил столько гадостей в твою душу, что не смогу прожить и дня не вспомнив того, как же сильно я издевался над твоим жалким сердцем надеясь на то, словно ты прочувствуешь ту же боль которую я лелею, за которую я ставлю свечки в загаженной грешниками церкви. О эти высокие Божьи храмы! О мой мир, который так прогнил! Я возвращаю молитвы Богу, отросшими рогами царапаю полы. Мой милый мальчик снова оказался вторым. — Мой любимый Акутагава Рюноске снова не признан Дазаем. Мой любимый Рюноске снова стал вторым. Очень жаль. — Шепчет почти у самого уха, гадко и мокро облизывая мягкую мочку. Побледневший мафиози сжимается в комок на стуле с ужасом чувствуя как сердце словно падает в пятки, громко стучит отбивая набатами в ушах. Оно почти на физическом уровне уходит под ребра вниз. Впервые он осознал, что означает «сердце кровью облилось» — он прочувствовал это на физическом уровне, на мгновение даже подумалось, будто оно сейчас остановится.

1

      Я не люблю рассказывать о своем прошлом, но без этих увлекательных историй собственных неудач и превосходных падений наша жизнь покажется скучной и крайне неинтересной для окружающих людей. Я не люблю эти разговоры о том, как же больно меня били когда-то давно в живот, не люблю рассказывать как голодно мне жилось и какой чернящей завистью я смотрю на своих коллег по работе.       Чтобы там ни было, как бы дальше не шло: -Ацуши —       Да замолчи ты. Хватит повторять чужие имена вслух. Через пару месяцев ты с уверенностью начнешь считать, будто закорючки на концах — не имена, а лишь набор безвкусных букв. — Ацуши-       Да помолчи. Неужели кто-то всерьез считает, считал и будет считать, что нас определяют начирканные от руки в паспорте подписи. Эти ущербные росписи даже близко не стоят с настоящей сущностью человеческой жизни. Кто ты, кто я, чтобы решать по буквам кем нам стать? — Черт — Дазай убирает от уха безответно гудящий телефон. Трубку никто так и не взял.       Шатен медленно перебирал ногами, старался идти ближе к стене чтобы быть менее заметным. И пусть сейчас он ничем не отличался от жителей трущоб, — обгоревшие края плаща, встрепанные волосы, на разбитом лбу уже запеклась кровь — но стоило потревожиться впервые в жизни о собственной безопасности. Его мозг уже давно перестал осознавать с точностью, как правильно поступать, чем гордится, что преподносить как идеал. Он уже не знал правильных ответов ни на один поставленный вопрос: Господин А — это, сука, кто?       Когда же шатен забежал на второй этаж дома Акутагав, что-то где-то громко застрекотало. Стало больно дышать и глаза заслезились. На сгнившем матраце лежала мертвая девушка: голова отделена от тела, широко распахнуты серые глаза, снятый скальпель и изуродованное тело. «Monsieur А» — везде, повсюду. Нацарапанные ножом и написанные кровью слова немного дымились, будто газ выходил и просачивался сквозь щели. Кажется, Чуя поджог что-то внизу. Мокрый заплесневелый плюшевый медведь покачнул головой и, как-то грустно посмотрел на Осаму одним своим черным глазом перед тем как все вспыхнуло. — Господин Дазай! — — Стоять на месте — Дуло хамады в одно быстрое мгновение оказалось наставлено на подбежавшего. Он однажды уже стрелял из этого пистолета, как он думал, первый и последний раз. И сейчас, он был готов застрелить своего бывшего ученика как тогда своего напарника.       В тот день глаза Чуи немного изменили цвет. В тот день, жизнь Накахары, может и не оборвалась физически, но человеком, настоящим человеком, назвать его больше было нельзя. — Господин Дазай! Я понимаю! Вы сомневаетесь во мне, но я находился с Ацуши абсолютно все это время! Каждую ночь мы виделись в кафе, не вам ли об этом знать! Мы видели Вас! — Акутагава так нервно оглядывается, у него расширяются зрачки от страха и руки трясутся от ужаса, дышит так часто-часто, словно сейчас готов задохнуться и свалиться в обморок — Но сейчас…       Чего боится человек? — Тишины? Одиночества? Собак? Черный цвет? Червей? Знаете, я Вам скажу точно, чего боится человек, одним всего лишь словом: смерть.       Громкий и оглушающий выстрел прошелся по округе. Дворняга спавшая в соседнем дворе забилась под сгнившую деревянную лестницу. Дернул ушами черный тощий кот на поехавшей вбок крыше. Встрепенулись и взлетели пучеглазые облезлые голуби. Только люди остались спокойны к еще одному погибшему в склизком болоте из их собственной рвоты.       Ацуши повел простреленным плечом. Глуповато моргая желто-зелеными глазами он наблюдал словно из-под толщи воды, как быстро бежит Дазай и Акутагава. Оборотень прогадал, считая будто он сможет перехитрить беззвучной кошачьей поступью острый ум своего наставника. Но ничего страшного, тигр уже давно знает как, где, куда и во сколько ему нужно подойти, чтобы помочь одной грешной душе успокоиться. Он медленно направился по запаху крови, который шлейфом указывал ему путь, Рюноске глупый человек, на самом деле, словно забыл о том, что кровавые шрамы на его шее зверье услышать не сможет.

2

— Значит, Вы не следили за нами? — Акутагава медленно плелся по морскому песку, который постоянно попадал в ботинки и забивался, мешая нормально идти. Его плечи устало опустились, а сам он начинал ссутулиться от усталости и боли в ноге. Как же сильно он хотел прям сейчас сесть на холодный песок, как же сильно он хотел чтобы завывающий ветер успокоился и перестал нести волны с моря и разбивать их о берег. — Нет. А ты значит не возвращался в тот дом? — Дазаю приходилось поворачивать голову вбок, чтобы слышать о чем говорит бывший подчиненный и чтобы уши не болели от постоянных дуновений и иногда залетавших в ушную раковину песчинок — Нет. Пару лет назад я приходил туда, но там поселились дети, я не стал их выгонять и больше не заявлялся в ту часть трущоб. Тот дом поджог Чуя, когда Вы в нем были? — — Да. Честно говоря, в тот момент я усомнился в своей догадке и взаправду поверил в то, словно Господином А. можешь быть ты. А на тебя напал Ацуши в кафе? — — Да. Не ожидал такого если честно… Он сказал «Акутагава, я заметил, что когда ты злишься, — ты сияешь, а когда ты сияешь, — у меня спирает дыхание», а потом напал — — Он правда так сказал? — — Да —       И тот день, когда мир засиял яркими красками наступил именно в ту ночь, когда все исчезло, когда пропали последние лучи солнца уступая место морозному морскому воздуху и туманной осенней ночи, через которую не было видно даже звезд, лишь легкий проблеск полной красноватой луны и, пожалуй, больше ничего.       Уже нечего раскрывать — все карты вскрыты. Уже нечего терять — все исчезло давно. Нео чем думать — все забылось в туманностях головы. Нео чем сожалеть — сожаления для слабаков.

Глава 2

«Schnurrende Katzen»

      За окном лило как из ведра. Осень полностью вошла в кураж и видимо больше не хотела показывать даже обедневшего месяца. Он стоял у раковины в своей квартире и слушал. Внимательно так, с опаской. Никого. Ничего. Только поставленный Дазаем чайник тихонько посвистывал на кухне. Как не посмотри, как не верти всю жизнь по вертикали и горизонтали, но Осаму был лекарством. Лекарством, которое не лечит душу или тело, он был тем лекарством, которое успокаивает, не дает погибнуть полностью и сгнить до конца. Рюноске выключает воду и смотрит на свое отражение в зеркале: на шее незажившие порезы от когтей, которые слегка набухли и покраснели. Синяки под глазами оттеняли лицо делая его еще более бледным чем обычно. Усталость накатывала последнее время волнами. Она держалась пару часов, иногда пару минут и исчезала вовсе, но вот его внешний вид говорило о том, что парню срочно нужен крепкий и здоровый сон. Срочно. Но он отмахивался, мол, — оно все подождет — Ты с ним заигрываешь? — — Простите, что? И с кем я там заигрываю по Вашему? Какого Вы обо мне мнения — Мафиози вытирал волосы полотенцем, когда заходя на кухню окидывал Дазая удивленным взглядом. Черная крышка ноутбука какое-то время не давала их глазам встретится, но вскоре шатен приподнял голову с глуповатой улыбкой на лице — С Ацуши, ты и сам не видишь? А вот я давно уже заметил что ты в его куртке щеголяешь. Да и в целом, странно ты себя ведешь в последнее время. Все кричал что хочешь его убить, а эту неделю в которую мы определяемся с планом, ты напрочь отметаешь вариант, где тебе придется застрелить Накаджиму — — Вы ошибаетесь, я не флиртую с ним, а пытался установить нормальные взаимоотношения во время рабочего процесса, а что сейчас… — — Мне без разницы что ты к нему чувствуешь, Рюноске, но ты должен понимать лучше многих — задание — это задание. Твои эмоции и привязанность к нему — лишь пустой звук, который может помешать в выполнении плана. Отложи все это до лучших времен       Шатен вновь опускает свой взгляд на экран ноутбука и его лицо озаряет противный белый свет. Акутагава неосознанно передергивает плечами и трет полотенцем голову сильнее, словно хочет вдавить черепную коробку в мозг. — Поймать тигра — это как поймать котенка — Он улыбается и в его улыбке брюнет находит легкое спокойствие — главное не бойся и будь смелее — Я не боюсь. И я уже давно силен — — Этого не достаточно, чтобы поймать его —       Поймать тигра — это как поймать котенка. Нужна приманка и много любви. Коты тоже чувствуют себя одиноко, им тоже нужна забота и ласка. Им тоже нужен дом и еда. Но если бы ловили не тигра, а дракона, то чтобы изменилось в расстановке сил на весах?       Рюноске долгое время бесцельно разглядывал улицы ночного города сидя на крыше старого здания. Люди, любящие старье, на самом деле покрыты толстым слоем пыли. Часто ли сам Акутагава чувствовал этот затхлый запах книг и листьев чая? Наверное нет, он был слишком занят тем, чтобы наконец успокоить мечущееся от страха и боли сердце, нежели увлекаться мыслями о том, что ему нравится и какие запахи и цвета он перестал различать много-много лет назад. Но сейчас он впервые видит не просто черное небо над своей головой, а множество оттенков серого, синего, фиолетового — он впервые может сказать, что наслаждается красотой этой ночи, ее ветром и звуками машин где-то вдалеке. — На старом доме, в котором открыта лавка со старинным фарфором, где играет старинное радио. Под самым небом я найду тебя — — Ты разгромил кафе, в котором мы часто сидели после заданий — — Как там в песне пелось? Гимн народа, влюбленного в свой старый город? — — Ты пытался меня убить — — Ох, мне кажется что это мои слова. Это ТЫ пытаешься меня убить день изо дня уже множество месяцев —       Рюноске сует руки в карманы белого бомбера и трет большим пальцем лапку белого манэки-нэко. Он тихо шепчет себе под нос: «Каннон-сама, прошу, помоги тому, кто помог однажды мне. Кого ты шлешь во сне. Спаси его, ведь я не Бог, я человек. Я не смогу придумать ничего более дельного, чем последовать плану Дазая. Может ты, великая Богиня, спасешь своего верного раба, который посылает счастье, как ты ему и велела» — Ты боишься, я чувствую твой страх. Я вижу как дрожат твои руки и как сильно у тебя болит нога. — — Я не боюсь тебя — — Боишься. Я слышу как у тебя колотиться сердце, я вижу шрамы от ремня на твоей шее и оставленные мною самим. Ты боишься, потому, что вновь остался один. Бедный мальчик Рю, как же жестока жизнь, которая пляшет вокруг тебя. Никому не нужный номер два — — Я не боюсь тебя — — Не беспокойся, людям свойствен страх, это часть их жизни, часть их эмоций. Твое желание умереть перешло на новый уровень? Ты уже даже не хочешь сопротивляться? — — Я боюсь не тебя, а того, что мне придется сделать в последующие несколько минут, если Дазай не сможет закончить то, что начал. Меня больше волнует то, почему ты больше не пытаешься убить меня — — Потому что ты и сам спокойно себя убьешь, мне не нужно марать руки. Ты не пристрелишь того, кто тебе напоминает Ацуши Накаджиму, «тигра», «Джинко», мне плевать какое прозвище ты дал ему — — С чего ты взял? — — С того, что только ты оказался тем, кто любит. Ацуши был просто добрым человеком, в которого ты по собственной глупости влюбился. Я бы тебе посочувствовал, но увы. — Единственный? —       И такова нелегкая судьба тех, кто не уследив за бурей эмоций и чувств, кому были чужды подобные ощущения, грезит любовными сценами. Акутагава был не здоров психически и может, все это ему просто привиделось: как черви над потолком, как странный мужчина в плаще. А может, даже старый Нацумэ-сэнсей был воплощён лишь ради выживания духа. Рюноске больной человек, нездоровый. И столько попыток умереть, не увенчавшиеся успехом, оказались очередной прямой дорогой сквозь кусты и деревья в новую пропасть, только поглубже. Ничего не изменилось: тьма, окутавшая его с ног до головы в старых трущобах иностранного квартала так и осталась прилипшей к ногам грязью. Счастливого конца не бывает, это придумано в сказках для маленьких детей, которым счастливые мамы их читают по ночам, чтобы малыш крепче спал.       И в омуте этих мыслей, сидя на косой старой крыше, глядя на старые дома, которые осиными ульями раскиданы по земле, ему вдруг на мгновение, но вспомнился случай: Он сам, очень тихо, глядя в отражение в витринах повторяет нежно пустые слова: «Ацуши, нам пора». Он один там, никого вокруг, ночь легла тяжело на плечи. Тихий вой, дикий плач — услышат только такие же обреченные дети. — И все не правда? — — Неправдой было только то, что ты вздумал, будто тебя кто-то может любить. Черви в твоей спальне, крики и чужие шаги — вот неправда. Но Ацуши, дурак, взаправду, отдал тебе куртку, фигурку кота, он и правда таскался за тобою хвостом в то кафе, он правда купил билеты в цирк.       В ухе шипит и что-то громко звякает. Акутагава дергается, словно кто-то кричал прям рядом. Таким глупым, еле уловимым движением для простого человека, но он показал Накаджиме, что все это время, в эту самую минуту, он находился на связи с Дазаем.

«Акутагава, господин «А» — это Арахабаки. Стреляй в него, я не успеваю»

Громко щелкает затвор

В тиши ночной, при свете дня,

Все эти демоны так любят лишь тебя.

Не плачь, не вой, усваивай урок:

Все люди что так трепетно с тобой -

Лишь демоны, Которых отвергал ночной покой,

Которых Люцифер послал лишь за тобой

1

      Не тяните за эти красные нити которые связывают мое больное сердце с телом. Его я продаю за парочку милейших мгновений. Я влюблен в твои рыжие волосы, я тону в твоих голубых глазах — этот несуразный бред я пишу тебе в записках любовных, чтобы ты все наконец-то понял. Я не люблю и не любил тебя, мне мила девушка из кофейни. Я никогда не любил тебя, мне мила чернеющая черная смерть, воняющая смрадом гнилых мышей. Я никогда не мог понять почему все считают, будто под красной луной, мы клялись и когда-то признались в вечной любви молодой, с тобой.       Ты ведь тоже видел потоки слов в признаниях, чувствах и иной раз, забывал, почему ты сам такого не чувствовал? Видел же, что наша жизнь, хоть и связана тысячами мгновений, но остается лишь звеном. Звеном, которое однажды треснет, упадет. Мы потеряем шестеренку и…       Письмо обрывается на самом интересном и, улыбаясь одними зубами, он осторожно трет кляксу чернил на желтом листе. — И! Ты ведь помнишь, что мы связаны особенной нитью?! —       Дазаю нужно всего-то коснуться его. Хоть кончиками пальцев, хоть ногой, на малое мгновенье. Шатен дергается, словно в припадке, широко открывает и закрывает рот. Он смотрит на Чую и улыбается как он, отзеркаливая его эмоции. — Быть убитым тобою, даже не мучение, но я бы предпочел другой исход —       Накахара издает странный нечеловеческий звук. Знал ли «самый молодой член исполкома» о том, какой же ненавистной ненавистью о нем отзываются голоса в черепной коробке бывшего напарника? Не знал, но догадывался, а потому, даже в те времена всегда держал наготове подружку Хамаду и пару глупых карточных трюков в рукавах.       В самый последний момент, когда казалось, что все происходящее случайность или глупость какого-то неведомого эспера, вдруг Рампо подсказал в чем заключалось молчание ВДА: «Это были с самого начала твои проблемы, которые ТЫ, Дазай, игнорировал. Тебе суждено было с этим разобраться самому, пожинай плоды.». Убить Чую и Ацуши, а потом принять в ряды детективов Акутагаву — вот в чем заключался план величайшего сыщика-детектива Йокогамы. План, который не устраивал даже бывшего серийного убийцу. Но если, предположим, что шатен убьет нынешнего члена исполкома, то это еще не гарант того, словно Рюноске пойдет на убийство единственного человека, который принял его нелегкую судьбу и согрел в искусанных ладонях сердце. Выбирать не приходилось, но уме вертелась только одна единственная, безумная идея — нужно просто прикоснуться, краешком пальцев, чутка-чутка и тогда, это навсегда обернется вечным контрактом детективного агентства с портовой мафией. — Арахабаки молчит когда я касаюсь тебя, не потому ли это, что наша связь куда сильнее самого Бога ненависти, а моя способность никак не влияет на его смиренное молчание? —       Снова гортанный завывающий хрип и, рядом с головой пролетает кусок оторванной двери машины. Свист металла на долю секунды оглушает и пронзает болью в барабанных перепонках. Добраться до Чуи и использовать свою способность — это все что нужно сделать, но сделать по быстрому, не оборачиваясь, не боясь, рискуя собственной жизнью, пускай она никогда и не была никому нужна, даже ему самому. Но Осаму сильный человек, ради чего и ради кого он стал таким? Ода должен гордится и смотреть с небес на эту неравносильную борьбу. Где бывший член портовой мафии сам исправляет давнюю ошибку из-за выстрела Хамады, еще одним выстрелом Хамады. Четко в плечо, но пуля зависает в воздухе и бумерангом возвращается влетая в землю.

2

      Накаджима с грозным и злобным видом, раскрывая широко свою клыкастую пасть бросается вперед, стараясь ухватить синеволосую девчонку. Когда дело запахло жаренным, когда они с Дазаем разрабатывали план, Акутагава с горечью осознал, что без помощи наивной глупой Кёки тут не обойтись. Пожалуй, именно она знала своего «друга» и «попечителя» лучше остальных. Это так странно, почему же сама Госпожа Кое, с камнем на сердце, но отдала девчонку в лапы этого дурака? Почему же ей не безразлична ни эта девчонка, ни Чуя. Почему же он стал видеть этот легкий, оттеняющий душу от тела оттенок, только сейчас?       Сколько злобных фраз, сколько громких обескураженных слов. А оказывается, что все это не имело значения. Один — ты всегда проиграешь, но у тебя никого и нет, чтобы побеждать в войне, где глубоким черным прописана судьба на папирусе. Белый демон изумителен, он как облако зловонного пара, красиво поднимается ввысь и обрушивается злобным испаром. Хозяйка способности, Кека, проворнее крысы: уворачивается с легкостью, только глазки блестят от накативших слез. Прямо сейчас, ее любимый друг ставший уже чуть ближе семьи, умирает на глазах, а все что ей остается делать — это добивать его.       Рассемон, все это время молчавший в его голове, вдруг тихо завыл на родном языке: «поддайся простым искушениям, не прячь меня из виду, я похвастаюсь шкурой своей на их глазах. Полюби меня всею душою, чего-ж отвернулся ты от меня? Не я ли столько долгих лет вытаскивал тебя?».       Говорят, что любовь способна успокоить постоянную душевную боль. Говорят, словно это чувство неизвестности и страха перед другим человеком, должно излечить твою душу. Акутагава прижимает руку к сердцу, он не может понять простых вещей, ему не известен мир страстей. Но… Но наверное, ему стоит наконец хотя бы попытаться не боятся червей — Какого черта?! Дазай обещал, что ты не будешь применять способность! — Крики Изуми доносились где-то далеко, за чертой его восприятия.       Он обезумивши боялся схожести жертв с Гин, но ни разу не позвонил ей, чтобы удостоверится в том, что она в целости и сохранности. Он ни разу не написал ей, не спросил как она там? Там, в командировке за границей. Этот удушающий страх перед смертью, своей способностью, червями до такой степени пронзил его, что он и забыл о том, кто же он сам такой.       Рассемон рвет и мечет, отзывается хохотом в голове. Этому демону нипочем даже когти этого тигра. Акутагава смиренно стоит, дает своей душе волю спустя столько месяцев взаперти. Пусть он веселиться, пусть играет. Пусть отрывает лапу оборотню и проглатывает. Накаджима рычит, грозно кусает, отрывает куски ткани, которые бесформенной кучей падают на крышу. Долго продолжалась возня, но Ацуши начал уставать, он не успевал отбиваться от атак двух демонов одновременно. И когда его уставшая окровавленная туша упала с диким грохотом, по крыше в том месте где он лежал, пошла трещина.       Бедная девочка кека подлетела к своему другу, или не другу? Или Ацуши для нее больше чем просто брат? Она обнимала его, сжимала свои тонкие и сильные пальцы на шкуре. Она плакала. — Чего ты ревешь?! — Рюноске дергает плечами убирая способность. Она благодарно мурчит в голове, она словно обнимает своего носителя, чуть сжимая бомбер вокруг торса — не сдох твой любимый. Дышит — Живой. Сам раны залижет

«Господин Дазай, Ацуши без сознания "

«Я убиваю его »

3

      Ветер ласково обдувает лицо, играет с волосами запутывая их и расплетая кончики. На приближавшиеся шаги громко, раскрыв широко пасть, мяукает черный кот, который сразу отворачивается и укладывает свою большую голову на чужое острое колено — Дазай опять пошел на могилу — — Он специально ведь рядом похоронил Чую и Оду? Чтобы быть рядом с ними двумя? — — Он любил их двоих. Как семью, как друзей. Тебе ли не знать о чем идет речь, ты ведь и сам захоронил сестру у того храма —       На мгновение у Акутагавы дрогнула рука, он опустил голову разглядывая синеватый отлив на мехе кота. Прошел уже месяц с тех ужасающих событий. Дазай застрелил Чую Накахару из дула Хамады и сейчас Мафия и Детективное агентство решает, какую судьбу ему уготовить. Его план «Вечный контракт с портовой мафией» сработал только в одном ответвлении — спасти Ацуши и Чую касанием, но при случае провала, Осаму был готов пожертвовать своим подопечным, нежели напарником. Даже самый умный человек может прогадать угол, бывший член исполкома лишь хотел припугнуть, но Арахабаки решил унести с собой и чую отменив все действие своей способности. Именно потому Накаджима и свалился без сознания, а пуля задела не плечо, а прошибла голову насквозь.       Гин они нашли позже, в их старом доме. Та девушка в комнате, из которой бежал Осаму и была ей, перехваченная в аэропорту и убитая. — Знаешь, Ацуши, я потерял очень многое в тот момент. И я хочу потерять последнее, я тебя люблю —       Их с детства учили умирать. Портовой мафии не свойственно бежать и проигрывать битвы, если они не закончены. Он готов в последний раз придти на это место, готов в последний раз помолится Каннон-саме, которая так и не послала ему счастья. Он готов поприветствовать Чую и свою любимую сестру, которую потерял по собственной глупости.       Боги, придуманные людьми, Боги, пришедшие из других стран и веков не посылают счастье и ненастье. Они не дают жизнь и смерть. Они ничего не значат в человеческой жизни.       Неужели Дазай, который желал спасти последнюю крупицу своего прошлого от смерти, обязательно должен был убить ее, отправив навсегда в подземный мир? Неужели Акутагава, боявшийся потерять сестру, потерял ее из-за своих страхов перед смертью? — Неужели ты и впрямь думал, что я люблю тебя? —       Неужели Ацуши, боявшийся умереть от рук Акутагавы, обязательно должен убить его?