Мой начальник — гоблин!

Я уже жалела всей душой. Обо всём. Об этой глупой затее с девчонками. О том, что ввязалась в уговор с Лешенко и внезапно оказалось, что я не только секретарь, но ещё и женщина. О том, что из-за меня шеф потерял память, и теперь я не знала, как быть с чувством вины и как со всем этим справиться. О том, что скоро всё закончится — вся эта нечаянная сказка с моим мужем, оказавшаяся неожиданно похожей на правду. (Здесь я жалела сердцем). Я сама её закончу и, скорее всего, уже сегодня. Да, сегодня, так будет лучше. Мы сядем с Арсом и поговорим. И я всё ему расскажу. Объясню ситуацию с его дедом и наследством «Сезама». Ничего не скрою о подлой натуре Воли и коварных намерениях его брата. Предупрежу о красотке Пригожевой и нанятом киллере на чёрной машине, чтобы был осторожен. И, конечно же, признаюсь в том, что никакая я ему не жена, а секретарь. Не самый любимый и лучший, но верный. Разве не так? А если он разозлится и уйдет из дому на ночь глядя… То, что ж, пойду в полицию. Даже если сорву Лешенко всю операцию. Кто-то должен взять ситуацию под контроль, раз уж у меня её контролировать не получается! Я проводила девчонок к Окс, вернулась в квартиру и закрылась в ванной комнате. Посмотрев на себя в зеркало, решительно смыла с ресниц тушь, а с лица макияж, решив больше не поддаваться никаким желаниям. Особенно желанию увидеть себя глазами сегодняшнего Попова — мало ли что он там говорит! Ни к чему хорошему это не приведет. Собрав волосы в охапку и рассердившись на себя, подняла их высоко на макушку и завязала в луковичку. Вот так тебе и надо, Дашка! Красотка хоть куда! Даже жаль, что уши не лопоухие, и веснушки пропали. А то можно было бы поучаствовать в шоу самых невезучих ведьм! Переодевшись в домашний халат, закатила рукава повыше и пошла на кухню убирать бардак после девичника и разбирать пакеты. Ну не могла я дать пропасть труду шефа! Сначала дети шумели, но постепенно в квартире всё затихло. Я тоже ушла в себя, за покаянными мыслями не замечая тишины. Расставила продукты, убрала со стола, сгрудила посуду в мойку и принялась мыть. Да, нам надо с Арсом поговорить. И совершенно точно сегодня. Дольше тянуть нельзя! Вот сейчас дети уснут, мы сядем за стол, как взрослые люди, я сделаю кофе, и все обсудим. Конечно, мне будет нелегко признаться и объяснить ему почему он без памяти и причем тут графин, но я постараюсь. Скажу, что мы с Лешенко хотели, как лучше. У сержанта уж точно авторитета побольше моего, если не мне, то ему-то Попов должен поверить! А вот простит ли меня? Ох, вряд ли. Как бы ещё придумать с чего начать разговор? Арсений вошёл на кухню в футболке и штанах, держа в руках сложенную шахматную доску — старую и резную, ручной работы. Когда-то она принадлежала моему отцу, потом я хранила её в память о нём, а когда шахматы нашёл Стёпка, то упросил меня их ему подарить. Я не очень хорошо играла в шахматы, папа не успел научить. Но бабушка всегда говорила внуку, что настоящий мужчина должен не только уметь быстро бегать, но быть умным и решать сложные задачи, как дедушка. До сих пор доска с фигурами лежала в коробке у сына под кроватью, и мне казалось, что он давно о ней забыл. А на деле оказалось, что нет. — Даша, ты не знаешь, куда подевался белый ферзь? Никак не могу найти, — Я оглянулась и растерянно перекрыла воду. Мысли всё ещё витали вокруг предстоящего признания. — Знаю. Он потерялся — давно, лет пять тому, а что? — Ничего. Просто удивляюсь, как я мог так безалаберно отнестись к подарку моего отца. Я не сразу поняла, что услышала, поэтому переспросила: — Что? — Мы разговаривали тут со Степаном. Я спросил у него, есть ли в доме какая-то памятная для меня вещь, которая бы могла помочь вспомнить прошлое. И вот, он нашёл. Сказал, что я обещал его научить играть в шахматы. Мы расставили фигуры, а одной не хватает. Не критично, конечно, но я недоволен. Память всё-таки. Надо будет купить сыну новые, а эти сохранить, раз уж ферзь потерялся. Шахматы любят порядок, здесь иначе нельзя. Даша? — Да? — я слушала, затаив дыхание. Понимая, как мама, сколько в этом широком и незаметном Попову жесте Стёпкиного доверия. Желания получить внимание мужчины. И я, только я виновата в том, что мой сын позволил себе мечтать. И я буду виновата в том, что его мечты разобьются. — Спасибо, что сохранила их. Я это ценю. — Господи, как ножом по голой совести! От прямого взгляда голубых глаз стало стыдно. Но я скорее побелела, чем покраснела под ним. Руки были в пене, и я вновь отвернулась к мойке, чтобы включить воду и смыть ее с пальцев. Взялась за полотенце. — Арс, нам надо поговорить, — постаралась сказать серьезно, а получилось жалко и неуверенно. Но в глаза смотреть было ещё хуже. — Я должна тебе сказать, давно хотела... — Попов сошёл с места, положил шахматы на стул и вдруг осторожно, но плотно закрыл дверь в кухню. — Да, обязательно. О чём захочешь, — пообещал, понижая голос и подходя ближе. — Что ты хотела? — Моя спина, ощутив тепло мужской груди, тут же напряглась, и я замерла, понимая, что он ещё ко мне не дотронулся, а мне уже нечем дышать. — Я хотела… Дети заснут, и мы с тобой… Нам надо…Арс, пожалуйста! — собралась сказать «не подходи», но не успела. Попов тут же обвил меня рукой за талию и прилип к спине. — О боже, Дашка! Дети спят! — выдохнул жарко, опалив близостью. — Я думал это никогда не произойдет! Я тоже хочу! — пророкотал в обнаженную шею так, что все волоски на затылке встали дыбом, а дыхание затрепетало в горле. Коснувшись меня губами, обдал кожу горчим признанием: — Тебя, сейчас! Наглая рука скользнула в вырез халата, проникла под белье и по-хозяйски накрыла то, что накрывать нельзя. Сжала грудь явно с удовольствием, пока я, опешив, хватала воздух открытым ртом. Потому что одно дело забыться во сне и ступить за крайность, и совсем другое позволять шефу себя ощупывать, зная, что мы с ним даже не встречаемся! ‍ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌‍ Хорошо хоть за размер не стыдно, но за все остальное… — А-арсений, ты с ума сошел?! Нам нельзя! — Можно, дорогая моя, и даже нужно! — пояс халата упал к ногам и полы разошлись. Вторая рука легла на живот и жадно его погладила. — Соблазнительница! Мне нравятся твои волосы, но я не имею ничего против красивой женской шеи… — Арс, нет! Твердое: — Да. — Пожалуйста… — Дашка, ты не можешь мне отказывать вечно, я твой муж! — Нет, не мой! — такому писку только глупец поверит! — Ну, конечно. Ещё скажи, что и дети не мои. — Не твои! — сердце в груди трепыхалось птицей, и под горячими поцелуями ответ прозвучал томным выдохом. — Шутница, — Попов легко куснул меня за ухо, и ещё теснее прижал к себе, стягивая с плеча халат вместе с бретелькой бюстгальтера. — За такое можно и ответ спросить. Прямо сейчас. Не знаю, с каким намерением он пришел на кухню, но мы вновь вернулись в общее утро. Точнее в тут его точку, когда проснулись в одной постели, возбужденные, явно собираясь шагнуть дальше и утолить желание, мучащее обоих всю ночь. Утром нас вовремя отрезвил Степка, но сейчас мы были одни, и шеф больше не хотел ждать. Как женщина, я это понимала очень хорошо. И, как женщина, с каждой секундой теряла способность этому сопротивляться. — Дашка, ты так вкусно пахнешь — рождественской сладостью, горячей и домашней, — признался Арсений. — Мартини тебе идёт, только в следующий раз для своей сексуальной ведьмы я куплю лучше, договорились? И ты снова сведёшь меня с ума, вот как сейчас. — Грудь оказалась на воле, под теплой рукой, и в голове не осталось никаких покаянных мыслей. Умелая ласка обездвиживала не только тело, но и волю. Хотя нет, кое-что всё-таки смущало. — У-у мойки с посудой? В халате? — Неважно где и в чём. Я уже убедился, что хочу только тебя. Всегда, когда вижу или думаю. А думаю я о тебе постоянно! Продолжая целовать мою шею, он пробрался ладонью под резинку бикини, огладил бедра и вдруг уверенно накрыл холмик между ног. Сжал его с совершенно определенным стоном и намерением, от которого я едва не сомлела. Дотронулся совершенно точно не как босс, а как… муж! Это-то и отрезвило! Я опомнилась и вцепилась в руки Арсения, часто дыша и горя всем телом. Если бы сейчас меня пустили на мороз голышом — пробежала бы газелью полгорода и не заметила. Но сказать ничего не смогла, однако Попов и сам все понял — умный, зараза! — Дашка, ну прости, — снова прошептал с хрипотцой. — Давай помиримся уже, слышишь? Ты же сама хочешь, я знаю! Всё равно здесь всё мое, — сказал и ещё раз показал где. — И ты моя. Сердце рванулось из груди, а низ живота свело мучительное желание. Хочу, ещё как. Столько лет без секса кого хочешь до ступора доведут! — Ты не помнишь… — глухо возразила. — Зато чувствую! Дашка, какая ты гладенькая… — Искуситель нашел мое ухо и сладко в него прошептал: — Так и хочется сделать с тобой что-то неприличное! Чего? Кого?! Это же он не про «то самое» намекает?! Бикини слетели, а за ними и халат с бюстгальтером упали на пол, я и опомнится не успела. Только увидела, как сбоку мелькнула сброшенная Арсом футболка, почувствовала спиной жар сильной груди и пискнула: — Ой, только не трись! Ага, как же! Потёрся, паразит. Да так, что сердце к горлу подпрыгнуло, а всё, что надо, факелом вспыхнуло. Широкая и властная ладонь прошлась по изгибу талии, сжала обнаженную ягодицу и подхватила ногу под коленкой… — Да, родная, вот так… — закинув меня к себе на талию, он медленно направился в спальню, на ходу срывая с моих губ тихие поцелуи. —Моя любимая… — и ведь правда губы так нежно по плечу прошлись, что не поверить невозможно! — О, господи! Не говори так, пожалуйста… Я себя ненавижу! — За что? За то, что простила меня?.. Рыжуля, поверь, у тебя не было выбора. Твой Петушок умеет добиваться своего, — Что? Если бы в эту секунду было уместно изобразить фейспалм, я бы это сделала. А так только глаза закрыла и простонала с проснувшейся страстью, сдаваясь на волю своему мужчине. Боже мой, когда к Попову вернётся память, он меня убьет! Но я больше не могу этому сопротивляться. Рада бы, да только как?! Волосы рыжей волной рассыпались по голой спине, вобрали в себя мужские пальцы и все сомнения разом исчезли, как только он повалил меня на кровать и подмял под себя, начиная гладить везде, куда только руки дотягивались.

***

Арсений Непослушные пальцы подкрались к девичьим рукам, губы коснулись мягких волос. У меня пошла кругом голова и колотилось сердце, когда я ощутил, как от моих прикосновений загоралась жаром нежная атласная кожа, сбивая птичке дыхание. Её губы мягкие и податливые, и под моим напором легко раскрывались навстречу. Требую внимания вновь и вновь, глубоко испивая её первый стон, заставляя ответить мне робкой лаской. Чувства. Не знакомые мне. Новые. Необычные. Болезненные. Они вспарывали нутро и вытачивали душу заново. Раз за разом, срез за срезом, нерв за нервом. Я хотел её. Хотел. Так сильно, как только может мужчина хотеть желанную женщину. Мучительно, испытывая настоящую телесную боль от сопротивления этому желанию. Но я совершенно точно хотел чего-то ещё. Это странная догма, но она – я так чувствовал – единственно правильная. Она подняла взгляд и улыбнулась. Привычно делилась теплом туманных зелёных глаз. В чём бы ни была причина её испуга — она во мне, с огромным трудом принял я, наблюдая, как открыто моя ведьма смотрела на меня. Он чувствовала тоже самое, что и я, но всё время почему то старалась скрыться с глаз. Я не помнил, что натворил в своей жизни, но прекрасно понимал, что был полнейшим идиотом, если смог бросить такую жену. Я любил её, желал коснуться нежных пунцовых губ каждый раз, когда она появлялась на линий горизонта моих глаз. Мечтал о дне, когда всё же сможет меня простить. Что бы ни огорчило мою птичку, она справилась с минутной слабостью и взяла себя в руки, но румянец никак не хотел сходить с её лица, а движения по-прежнему оставались неуверенными. Едва ли я увидел её такой – дезориентированной и напуганной, сразу захотел остановиться. Чёрта с два. Ждал же как-то. Я, наверно, сошёл с ума, не иначе, раз с таким нажимом положил на кровать. Но ведь и она перестала сопротивляться — пусть как жена или невольный спутник – ей самой необходимо было это лекарство: присутствие мужчины в личном пространстве. А мне нужна была она. Когда-то это должно было случиться, так почему не сегодня? Иначе я никогда не вспомню неприятных воспоминаний, так глубоко вонзившихся в память стараниями грабителя: пустой дом, темная спальня и… всё... Я не видел её, детей. Абсолютное ничего, зато я хорошо помнил её запах. Неповторимый. Приятный до глубины души и родной до безумия. Это ведь меня и заставило выйти из больницы. — Арсений... — я остановил поток своих мыслей, перекинул руку с талии и обхватил упругую ягодицу, пока жена тихо постанывала от укусов в шею. Её кожа в тысячу раз пьянее хмеля и прянее вина. Заняться любовью – вот что я хотел от неё, и будь я проклят, если голый секс имеет к этому какое-то отношение. Даша часто дышала, закрыв глаза. Прогнув спину, упёрдась ладонями в мои плечи, и я, смелея, согнул её ногу в колене. Спустился губами вдоль шеи к ключице, прикусывая зубами тонкую кожу, отчаянно желая возможность почувствовать её. Мне хотелось войти в неё и остаться навсегда. Сделать своей. Толкнуться в неё, закрепляя за собой главное право владеть ею снова и снова. Мне хотелось этого до одури, чёрт, до судорог в паху, и незнакомое, первобытное чувство собственника мощным потоком расло внутри, готовое превратить меня в зверя. Я оставлял засос где-то около правой ключицы, когда она второй раз простонала. Да так развратно, что меня перебросило желанием — одним движением раскинуть девичьи колени и познать её… Господи… Во мне будто тысячи маленьких солнц открылось — теперь я это точно знал, что бы ни говорил Даша, я не мог её не любить. Эти солнышки засияли так ярко, что мне пришлось закрыть глаза, боясь, что слепящий внутренний свет отразится в них, затопит собой комнату и выдаст меня с головой. Господи, неужели можно так целовать женщину, словно испивая её душу до самого донышка? И неужели можно так хотеть близости, что поджимаются пальцы ног? Я понятия не имел почему начал так реагировать, но по-другому не получалось. Да я и не хотел по-другому. Это моя Даша — с ней только по-настоящему. — Хочу тебя, — так же дурманно прошептала она. Два ключевых слова, сорвавшие последние оковы с моего желания. Сулящие телу освобождение от боли, заставившие сердце в ответ на них удариться о ребра с двойной силой, пламенем сказанного напрочь лишив дыхания. И без того наглая рука рывком оказалась на женских гениталий, огладила шёлковую кожу и без препятствия безымянный и средний пальцы проникли в неё. Я, не собираясь на этом останавливаться, начал облизывать кожу, спускаясь к пупку. Супруга судорожно втянула низ живота, делая тазовые косточки ещё выразительнее — тогда мне захочетелось зацеловывать всю её. Язык сам чертил круги по открытым участкам тела, как бы невзначай распаляя ещё больше и больше, вызывая в ответ какие-то непонятные звуки, похожие на сдавленный скулёж. Продолжив ласкать Дашу, положил подушешку большого пальца чуть выше половых губ, начиная стимулировать. Она вскрикнуда а я слегка отстранился, заглядывая в родные глаза, заволочённые пеленой возбуждения. Я увидел в них немую просьбу продолжать, и злобу, которая означает, что если сейчас же не возобновлю ласки — сама оттрахает до потери пульса. Невероятная гамма эмоций. Девушка была словна бомба страсти, которая вот-вот взорвётся и выплеснет всё, что творится внутри, накрывая жгучей цветастой лавиной своего темперамента. Тогда я понял, почему мой выбор пал именно на эту сексуальную рыжую ведьму. Решил наконец добратся поцелуями до гениталий супруги и припал к ним губами, крепко держа девушку за бёдра. На сорванный стон я лишь хитро сщурился, смотря ей прямо в глаза. Она смутилась. Покраснела, словно юная школьница, перед молодым преподавателем, который попросил задержаться после уроков. Я хмыкнул, а потом языком скользнул по клитору мучительно медленно, точно издеваясь и зная, как сильно Даша желала этих интимных прикосновений. Да я и сам насладился реакцией на свои действия, тщательно проходясь по всем открытым для меня местам: ласкал складки между большими половыми губами; уделял внимание входу, из которого вытекает смазка, и слизывал её — пробовал на вкус, совершенно не брезгуя доставлять удовольствие своим ртом. В ответ на мои действия, она начала ёрзать на простыне, сжимать её в кулачках и тихо постанывать, скорее всего, боясь разбудить детей. Я вновь кинул на неё искушающе и невозможно пошлый взгляд, сжимая ягодицы в своих руках; показушно высунул язык, скользя им по всей площади чувствительной кожи, с упоением смотря на то, как она продолжила извивается, откидывая голову назад и шумно выдыхая. Я начал водить быстрыми круговыми движениями, вынуждая жену выгибать спину, подставляясь ещё больше. А единственное, что меня слегка смущало, так это, что причмокивание доносилось до ушей и звучало слишком грязно — я не мог ждать, но была Дашка важнее. — Ахаааа, — с её губ сорвался настоящий крик — он вызвал у меня улыбку. И чего же она раньше не соглашалась? Я рывком отодвинулся и, облизывая собственные губы, наклонился, последний раз целуя животик. Подстроился рядом и, уперся коленями в матрас, чмокнул в губы. — Моя... — Вошёл в неё тягуче медленно, на прерывистом вдохе, держа раскрытым её аккуратный ротик. Впитал её стон удовольствия до последней капли, новым толчком побуждая ещё больше раскрыться для меня. Да, моя девочка, вот так встречай меня. Неизменно горячей и отзывчивой. Стонущей. Оплавляющейся свечным воском в моих руках. – О-ох! – выдохнула она, прочерчивая напряженными ноготками кожу на спине, сжимая вокруг моих бедер колени, и я тут же спрятал в изгибе её открытой шеи довольный рык. – Ты… большой. – Даш… – на миг замер от такого признания, не зная, что сказать и что ожидать от девчонки, но она уже скользила пальчиками к затылку, зарываясь ими в мои волосы, шепчетала, притягивая меня к себе, опаляя жарким дыханием ухо. И жаль, что в этот момент меня не смутила эта фраза, просто потому что она моя жена — должна знать какой я. – Большой. Мне нравится… — Ах ты, хитрая плутовка! До самых кончиков мизинцев ног настоящая женщина, пусть и не ведающая о том. Я нашёл мягкие губы и вновь заставлил птичку ответить мне протяжным стоном. С трудом оторвавался от неё, честно предупреждая, осторожно прикусил нежную кожу на запрокинутом подбородке. Жадной рукой прогибая её под талией к себе, вошёл глубже, чувствую небываемую узость. Сердце снова шибануло в рёбра, кровь стучал в висках, и мышцы сводило болезненная судорога желания. С таким исступлением я ещё никогда не хотел женщину и вряд ли захочу. Потому что разжечь огонь подобной силы дано не каждой, а успокоить изводящее тело пламя способна только она. Приручить, одарив ответной негой наслаждения, заставив покорно свернуться и тлеть у её ног в тщетной надежде наконец насытиться. А затем испытать эту жажду вновь и вновь… — Мм... — она плотно прикрыла розовые губы и зажмурилась, а через минуту я услышал довольное дыхание, через которое то и дело вылетали крики. В комнате было невероятно жарко и витал запах секса: воздух липкий, его невозможно нормально вдохнуть; лунный свет восходчщий из не закрытого шторами окна, мягко заливал помещение, оповещая о том, что ночь вступала в свои права, а интересный день остался позади. Тело липкое от пота и до предела возбуждённое. Волосы спадали на лоб, закрывая возможность посмотреть на человека напротив. В голове ни одной мысли; чувствовал лишь руки с длинными пальцами на собственной коже, влажные губы и всеобъемлющая страсть обоих. Двигался сначала очень бережно, боясь навредить своей ведьмочке, но потом, чувствуя желание напротив, начал ускоряться, пока не дошёл до максимальной скорости. Оттягивал таз максимально назад и вновь и вновь вбивался в родное тело, попутно кусая чужие губы. Член горел — она сжала меня, задерживая вздох… и отпустила себя, тихонько вскрикнув, нанизывая на бьющееся во мне желание волны своего удовольствия. И задыхался сам, растворяясь в ней, встречая хриплым стоном раскроивший меня надвое цветной мир. Поцеловал жену, крепко прижимая к себе, чувствуя переполняющую сердце радость от нашего общего с ней финиша встретившихся желаний. Вот теперь она моя. До последней клеточки, вся и неделимо. Только бы подобрать слова. Только бы успокоить и уверить, что никогда больше не изменю. Чёрт! Как же много этих «только»! И как больно ранит сердце её неверие! Но как тепло ласкает душу блестящий взгляд. Эх, ведьмочка, надеюсь, ты простишь мне мой голод. Потому что я едва насытился. И потому, что не могу отказать тебе в любой просьбе. Я оторвал от неё губы, спустил руки по плечам и приподнял в осторожной ласке упругую грудь, наполнившую мою ладонь. Провёл большими пальцами по соскам, вновь прерываясь в дыхании от эмоций, так и не отпустивших меня. Склонил голову и играл с грудью губами, вызывая в супруге ответный трепет. Сжимал гладкие ягодицы, оглаживал разведённые для меня бедра, пока не почувствовал, что готов войти в неё снова.

***

Даша Дальше был кухонный стол, ванная комната и, наконец, снова спальня — в эту ночь только наша с Арсением. Не было больше строгого шефа и «Сезама». Никаких коварных родственников, рабочего контракта и служебных обязательств. Не было вины и сожаления о совершенном. Не было секретаря. Только обнаженные чувства, стремительное притяжение и разговор тел. Очень откровенный и долгий. К которому я не была готова, но быстро приняла условия. О нет, мы со Славкой были слишком молоды, чтобы заниматься сексом столько и вот так, как с Поповым — до конца отдаваясь желанию. Нет, честно. Такой близости в моей жизни ещё не было — тягучей и вкусной, ненасытной и лишённой границ. Когда встречаешь утро совсем без сил, а после ночи не остается тайн. Никаких. Вообще. Совершенно. Это точно про меня? Утро встретило синим небом и лучами солнца, по-зимнему щедро осветившего комнату. Детскими голосами и звуком включенного телевизора, изображающего на экране радужных пони, скачущих под веселую песенку по зеленому лугу. Я зевнула, подставила солнцу щеку и сладко потянулась в постели. Открыла сонно один глаз, услышав обращение Риточки: — Даша? Ты чай будешь? Можно мы ореховый рулет возьмём? Тот, что в холодильнике. Стёпка его уже расковырял! Если племянница обращалась ко мне по имени, значит «папы» поблизости не было. Я приподнялась и обернулась. На том месте, где ещё недавно лежал Попов, остался след от его головы на подушке и смятая простыня. Постель рядом со мной пустовала, но после жаркой ночи определенно ещё не успела остыть, и я улыбнулась: — Конечно, бери, — ответила и тут же поинтересовалась: — А где дядя Арсений? — Ушёл только что. Сказал, что ему надо на работу и попросил тебя не будить. Я села в кровати и подтянула к плечам одеяло. Спустив на пол ноги, ещё раз сладко зевнула в ладонь. Рита смотрела на меня озадаченно. Со смесью детского подозрения и просыпающегося женского любопытства — так смотрят дети на пороге своего взросления, когда им ещё не всё в жизни понятно, но очень хочется во всем разобраться. Выглядела я сейчас, должно быть, с всклокоченными волосами и голыми плечами, не самым благопристойным образом. То, что я ночевала не одна — племяшка догадалась, но вот о чём-либо спросить не решилась. И слава богу! Не доросли мы обе пока до откровенных разговоров! Помявшись и закусив губы, Рита предложила с проглянувшей сквозь свойственную ей робость надеждой: — Даша, а давай не будем ему ничего говорить — дяде Арсу? Ну, о том, что он твой начальник, и мы его прячем. А вдруг он не вспомнит никогда, что мы ему неродные? — Что-то должно было произойти этим утром, о чём я ещё не знала и, увидев мою приподнятую бровь, племянница призналась: — Я сделала ему бутерброд и кофе, чтобы он не ушёл голодным, а он сказал, что у меня его уши, представляешь? И что он тоже любит читать книги. Много разных книг, я о таких даже не слышала! И что я в этом похожа на него, как две капли воды. — Риточка помолчала. — Даш, а что, если он сам не захочет ничего вспоминать? Ведь такое может быть с человеком? Теоретически возможно, наверное. На самом деле о человеческой психике нам известно не так уж и много. Но я бы не хотела стать для Попова ангелом забвения и навсегда лишить его настоящей жизни. Это было бы слишком жестоко по отношению к нему. И Рита это тоже понимала не хуже меня, потому и сверкала сейчас грусть в серых глазах. Сказать будет необходимо, а вот думать, когда и как это сделать, так же, как племяшке, мне не хотелось совсем. Только не сейчас. Не после «такой» ночи, когда тело всё ещё звенело от пережитого удовольствия, а за спиной порхали крылышки счастья, обдувая всё вокруг теплым ветерком. Не в тот миг, когда, проснувшись, я продолжала ощущать, что сегодня для Арсения была не очередной женщиной, а кем-то больше. Во всяком случае он сделал всё, чтобы я в это поверила. — Сегодня мы ничего ему не скажем, я тебе обещаю. — А завтра? — А завтра… — я задумалась, но мне отчаянно не хотелось грустить. — Завтра всё может измениться, Рита, но для меня ты всегда останешься самой замечательной девочкой, которую я очень люблю. Давай сегодня не будем думать о завтра, договорились? — Ну, — Риточка вздохнула, — хорошо. — И почему даже маленькие женщины такие умные? Ещё так мало видели в жизни, а уже все понимают. Ещё не потеряли, а уже тоскуют. Только Стёпка, да Сонечка не зная беспечно играют, словно завтра никогда не наступит. Племяшка ушла, а я, обмотавшись одеялом, встала с кровати и неожиданно охнула, ощутив вдруг слабость в ногах и лёгкое головокружение. Прыснула от удивления, сообразив в чем дело: вот это ушатал меня «муж»! Ну и силён в любви Попов оказался, ничего не скажешь! После такой ночи надо сутки отсыпаться, а не пару часов дремать. Сам-то Арс наверняка совсем не выспался. Я вышла из спальни и наткнулась в коридоре на бегущего из кухни с трансформером в руках Стёпку. Остановила сына, чмокнув в щеку. — Привет. — Ой, мам! — рассмеялся тот. — Ты такая смешная! Как Снеговик! А что у тебя с волосами? Они похожи на домик для пчел! — хохотнул и убежал. С волосами у меня, и правда, было бог знает что! Сын не зря заметил. И с сердцем тоже творилось что-то необыкновенное. Оно горело в груди — разбуженное и живое, билось сильно и ровно, согревая тело особым теплом, при котором не ощущаешь ни холода, ни сожаления. Мне хотелось улыбаться и не только Стёпке, а всему миру. Так и стояла под душем с глупой улыбкой на лице, вспоминая ласки Арсения и свою смелость. Наши взгляды, горящие в темноте общим желанием, и тихие слова нежности. А потом уже с феном в руке у зеркала, улыбаясь своему отражению. Удивляясь сияющим глазам, припухшим губам и зацелованной шее. Неужели-таки колдунья? Скажет тоже. Но теперь на работу только одежду с застёгнутым воротником и носить, иначе разговоров о бурной личной жизни Петушок не избежать! В кухню вошла, обняла Риточку со спины и поцеловала в щеку. — Даша, ты чего? — заулыбалась светловолосая племяшка, поеживаясь от щекотки. — Ничего. Ушки мне твои нравятся — ух, хороши! Так бы и съела. Дай укушу! И щёчки! — Тебе тетя Оксана звонила — ты телефон здесь оставила. А кусать меня не надо, лучше рулет ореховый попробуй, он вкусный! Чай я тебе уже сделала — вот, остывает. — Ну до чего ж мой человечек! — Умница моя! Сейчас позавтракаем и отвечу, — Окс позвонила, но о продолжении ночи рассказала без подробностей — мол, случилось и все. Но думаю, что по моему голосу подруга и без деталей поняла, что я не жалела. — Ну, слава богу! Одной проблемой меньше, — выдохнула. — Боюсь больше такой стресс мы с Кузнецовой не перенесем! Ирка-то наша до сих пор спит, нервную систему восстанавливает. И это мне ещё предстоит ей рассказать, что она вчера вытворяла — невинная звезда соблазна! — хмыкнула Матвиенко и уточнила: — А ты-то как сама, Дашка? ‍ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌‍ — Да вроде ничего. — Жива? — Оксана тут же навострила уши. — Попов на тебя вчера смотрел, как голодный кот на румяного зяблика. Разве что не облизывался, а так глаз не сводил. Не съел целиком, когда мы ушли? — Нет, — я хохотнула. — Но перышки пообщипал! — Да кто бы в нём сомневался? — подхватила смех подруга. — Уж точно не я! Я тебе сразу сказала: хорош морочить мужику голову. Да и себе тоже! Лучше уж сделать, чем потом «не сделать» и ногти от досады сгрызть. Надеюсь, хоть теперь вам обоим станет проще… — Ой, не знаю. Вот насчёт последнего я очень сильно сомневалась. И хотя ещё полдня после разговора с подругой порхала по квартире в приподнятом настроении, но чем ближе приближался вечер, тем заметнее я грустнела, и тем серьезнее становились мысли. Прошлая ночь, под мрачным пологом вернувшихся укоров, постепенно обретала новый смысл, а с этим смыслом вернулись и сомнения. Что я делаю и для кого? Для Арса? Или уже… для себя? В середине вечера, когда сидела со Стёпкой за уроками, я едва ли слышала, о чём сын меня спрашивает, и совсем не помнила, что ему отвечала. Я думала о том, что завтра мне все-таки придется объясниться с Поповым, и понимала, что теперь это будет сделать в сто раз сложнее. Арсений вернулся домой около восьми вечера и почему-то вместо того, чтобы открыть дверь своим ключом, позвонил в звонок и дождался, когда я ему открою. За эти две минуты, пока я шла из детской в прихожую, смотрела в глазок и отпирала замок, у меня перед глазами вся жизнь пролетела! Клянусь, я уже приготовилась к худшему! А он вдруг, сильный и красивый после долгого дня, за который я успела по нему соскучиться, улыбнулся и вытащил меня на площадку. Обняв за талию, поцеловал в губы, достал из-за спины букет цветов и вручил в руки. Сказал, не отпуская от себя и глядя в глаза: — Дашка, пошли в ресторан! Я денег заработал. Что? Я уже успела покрыться холодным потом, ожидая увидеть перед собой не Арса, а своего шефа, поэтому поняла не сразу: — Куда? — удивленно ахнула. — В ресторан. Только мы вдвоем! С детьми я договорюсь! — Но… я не готова, Арс. И-и не знаю в чем идти, — не сразу нашлась, что сказать, но мой лепет его не смутил. — Не нужно готовиться, просто одевайся и пойдем! Я совсем не помню, как ты танцуешь, а я хочу помнить, Даша! Разве я многого прошу? — Я т-танцую? — Такого я тоже не помнила. Слишком рано у меня появился Стёпка, чтобы куда-то ходить. Нет, конечно же, в моей жизни были какие-то танцульки с девчонками на первом курсе университета, но так давно, что я успела о них забыть. Обо всем забыть. И в какой это ресторан он собрался меня вести? Я только в Макдональдс и привыкла ходить. И то раз в месяц! Но ведь там не танцуют. — Ты серьезно? Оказалось, что да. Очень серьезно. И главное дети восприняли новость, как должное. Выслушали и согласились слушаться Риту, и вовремя лечь спать, пока мы уйдем на целый вечер. Говорил с ними Попов, а я одевалась. Точнее тыкалась носом из угла в угол по квартире, ничего не понимая и не в силах решить, пока села на кровать и чуть не разревелась. Ну что я надену вот так с бухты барахты? И ни прически у меня нет, ни макияжа, ни… настроения. — Даша, перестань суетиться. — Арсений пришел из душа и нашёл меня в спальне. Открыв шкаф, надел рубашку (я давно погладила парочку и повесила вместе с одеждой), подошёл ко мне и поднял на ноги. Посмотрел в глаза. — Что ты в самом деле испереживалась вся? В ресторане, что ли, никогда не была? Это же не для кого-то, понимаешь? Это для нас. Для нас? Я так на него посмотрела, что он сглотнул. Но ведь не специально, честное слово. Просто иногда взгляды бывают очень красноречивы. Слов не хватает, а на лице, пожалуйста, все мысли написаны — читай, не хочу! Арс снова открыл шкаф и достал из него мое трикотажное платье — синее и закрытое, в котором я его из больницы забирала (довольно симпатичное, но далеко не вечернее). И вручил в руки. — Вот держи и надевай! Потом лучше купим! А волосы не трогай, оставь как есть, мне так нравится. Но шапку надень! Сам тут же застегнул на брюках ремень и остался стоять и смотреть, как я одеваюсь. В другую комнату сбежать не дал, загородил путь. Ох, ну и ладно — что уже прятать-то? Но все равно вздрогнула, когда пальцы, ласково погладив голую спину, скользнули вниз и сжали ягодицу. Я вздрогнула! Чуть сердце не выскочило! Но с помощью Попова собраться вышло минут за двадцать. Так и пошли, держась за руки, дети только носы высунули — сначала из комнаты, а потом выстроились, как горошины, у подоконника, и смотрели в окно. При взгляде на них грусть обернулась печалью. Куда я иду? Зачем? Совсем с ума сошла? У меня дети! Какой ещё ресторан? Этот мужчина мой шеф, а не… не любовник. И уж точно не муж. — Арс, стой! Я не могу! — И не подумаю! — Но я хочу поговорить! — Сейчас? — мы вышли со двора и Попов остановился у дороги. Обняв меня рукой за плечи, вскинул руку, останавливая такси. — Да! — Нет! — ответил категорично и твердость в голосе прозвучала знакомая, бескомпромиссная. Наткнувшись на неё, я растерялась. — Как это? — Даша, я же сказал, что ничего и никого не помню. У меня есть ты, всё! Не хочу знать, что было. Теперь всё будет иначе, просто верь! — Не будет. Об этом я и хочу поговорить! —Ну же, давай! Решайся, Дашка! Сейчас! Но… как же данное Риточке обещание? Я ведь пообещала, что не сегодня. Что ещё один день у них будет папа, а у меня… Кто будет у меня? Муж, любимый мужчина или просто человек, которому я небезразлична? Кому я пообещала отсрочку больше — племяннице или себе? Слова, словно терпкий ком, застряли в горле, и рассыпались с выдохом несвязными звуками… — Я… понимаешь… тебе… хотела я… — лишь моргнула виновато и замолчала. Арс опустил руку и медленно развернул меня к себе. Мимо проносились машины, но никому не было до нас дела. Точнее, до меня дела, кроме моей совести и потемневшего взгляда Попова, ставшего вдруг неожиданно холодным и колким. Он нахмурился и медленно дернул желваками. — Постой… Ты хочешь сказать, что тоже мне изменила? — внезапно спросил просевшим голосом. — Когда я был в Германии, так? — догадался и тут же потребовал внести ясность: — Когда и с кем?! Отвечай! — Что? — от неожиданности я так рот и открыла. Но через секунду опомнилась: — О, господи! Конечно, нет, Арс! Чушь какая! — Тогда разлюбила? Хочешь со мной развестись?! — Нет, я… не хочу! — подбородок сам собой из стороны в сторону дёрнулся. Сам, хоть реви! Больше ничего сказать не успела, потому что Попов сгреб меня в охапку и прижал носом к плечу. — Дашка! — поцеловал в шапку. — Я с тобой поседею раньше времени! Поехали! Все равно будет по-моему, просто не спорь! — Когда сели в такси, и Попов захлопнул за нами дверь, все же спросила: - А куда мы едем? Ты же не помнишь ничего, а я не знаю. — Разберёмся. — И запросто обратился к водителю, когда тот поинтересовался конечным пунктом поездки. — Шеф, нужен ресторан. Хороший, но недалеко — у нас дети дома одни. Накинь на чай и подвези, договорились? — Бюджетно или по vip-классу? — По классу. — Поехали!