Три порока Саньду Шэншоу

      Время до начала Совета Кланов, с года завершения Аннигиляции Солнца традиционно проводящегося в Башне Кои, пролетело слишком быстро. Цзян Чэн даже сделать ничего не успел – только в очередной раз потерять племянника, смотаться в Илин и случайно поймать темного заклинателя, пришедшего на Луанъцзан в поисках просветления. Или протемнения? За мудростью Старейшины И Лин, короче, которая должна была снизойти до искателя, как озарение на великих мыслителей.       По факту, снизошел до него только Саньду Шэншоу и это оказалось последним, что несчастный проходимец успел познать в своей жизни – с настоящими заклинателями Темного Пути Цзян Чэн никогда не церемонился. Всяких «учеников Старейшины И Лин», приторговывающих «изгоняющими зло портретами» и «талисманами от злых духов» он чаще всего просто запугивал, чтобы не смели пакостить честным людям своим шарлатанством. Особого вреда такие особи не несли – разве что для кошельков и карманов доверчивых обывателей, но что ж поделать. Сами виноваты, если дураки и денег много. На самом деле, Цзян Чэн втайне от всех даже собирал коллекцию из самых забавных конфискованных «портретов» Вэй Ина и любовно их периодически просматривал, тайком хихикая в рукав по-домашнему свободного ханьфу. Его не останавливало даже то, что «портреты» посвящались на самом деле Старейшине И Лин, твари, что подменяла его брата – забавно же. Можно просто отбросить лишние мысли и повеселиться, старательно пряча компромат на себя в маленькой личной библиотеке, где он хранил не столько умные трактаты, сколько всякую дрянь вроде весенних книжиц Не Хуайсана. Мать бы, конечно, в гробу перевернулась от подобного пренебрежения собственным благородством (если бы Вэни не развеяли ее прах по ветру), но она мертва уже больше десятка лет. А Цзян Чэн жив.       И имеет право на маленькие человеческие слабости.       Хозяин он в Пристани Лотоса, или кто?       С тем ублюдками, которые действительно ступали на Путь Тьмы, Глава Цзян разговаривал совсем иначе. С ними лилась кровь, предавались огню личные вещи и дома, сверкал, сдирая с костей плоть, Цзы Дянь. Саньду Шэншоу выворачивал своих пленников буквально наизнанку, будто пытаясь найти засевшую в их внутренностях тварь и перекинуть свой гнев на нее. Не нашел еще ни разу, и оттого ярился только больше, превращая пленников в жертв. Из тех, кто попался в руки Саньду Шэншоу, не выжил ни один. Большая часть из них умирала в муках – на пыточном столе или где придется. Меньшей отводилась роль в показательных выступлениях, когда пытка перетекала в публичную казнь. За тринадцать прошедших лет Цзян Вань Инь даже достиг некоторых высот в своем грязном деле. Набивалась рука, накапливались знания – и с каждым отловленным темным заклинателем Глава Цзян становился все искуснее, а жертва мучилась все дольше, лишенная шанса на слишком неуклюжий взмах электрического кнута или обильное артериальное кровотечение. Цзян Чэн даже за медицинские трактаты брался, чтобы не облажаться и нарастить поверх опыта умение – с подачки, между прочим, Цзинь Гуанъяо, однажды во время Малого Совета подсунувшего ему трофейные вэньские сочинения. На парочке, правда, обнаружился старательно затертый экслибрис Юнь Мэн Цзян и вместо них обратно в Башню Кои отправилось равное количество свитков с таким же затертым символом Лань Лин Цзинь. Естественно, предварительно переписанные. Цзян Чэн не сомневался, что с текстами из Пристани в Ланьлине поступили точно так же и угрызениями совести не страдал.       В Поднебесной Саньду Шэншоу боялись.       В Поднебесной Саньду Шэншоу обожали.       Он был одновременно тем, кто способен за косой взгляд огреть наглеца Цзы Дянем поперек хребта и тем, кто лучше других хранит простой люд от ужасов Темного Пути. Многие селяне и слуги помнили, как по улицам городов бродили лютые мертвецы, подчиненные воле Старейшины И Лин. Абсолютно все видели войну – с кострищами до небес, кровавыми реками вдоль улиц, голодными зимами и едва-едва сытными летними месяцами. В сознаниях обычных людей, многие из которых не умели ни читать, ни писать и в лучшем случае могли только считать (хотя уж это-то любой мальчишка умеет – деньги во всех социальных слоях счет любят), эти явления сливались в одно – не зря же Старейшину И Лин так боялись, хотя после Аннигиляции Солнца по крупному он светился от силы пару раз, и Глава Цзян в их представлении был тем, кто стоял между мирной жизнью и очередным поднимателем не-мертвых армий. Поэтому, пусть с опаской и постоянно оглядываясь, чтобы не дайте Небеса, не накликать, людская молва славила Саньду Шэншоу лишь немногим меньше, чем Хань Гуан-цзюня.       И не лезла со всякой мелочной мелочью, предпочитая обращаться в Орден только в действительно серьезных случаях или через тридцать третьи руки – попасть зрителем на показательную казнь не хотел никто. Мало ли, еще поучаствовать заставят.       Несчастному искателю просветления не повезло от слова совсем – сначала злой до чертиков Цзян Вань Инь собирался просто и неинтересно свернуть ему шею, ибо дел и без того хватало, а потом ему пришла в голову умная мысль, что воскрешением своего кумира вполне могла заняться вот эта вот неистребляемая темная погань. Мало ли, какой они там культ успели организовать в самом дальнем от Юньмэна болоте – в Цинхэ, например – и какими знаниями там овладели. Тварь, вон, чего только не умела – кто сказал, что другие твари так не могут?       …останки заклинателя правильнее было бы назвать остатками, и тех наскреблось не шибко много, а Цзян Чэн насквозь пропитался запахом жареного мяса и нечистот, распугивая особо слабонервных адептов зверским выражением лица. Если культ и существовал, пленник в нем не состоял и слухом о подобном не слыхивал, что, впрочем, не являлось весомым поводом сбрасывать версию со счетов. Однако и не давало причин заняться ею вплотную – а ну как нет, и ринувшись по ложному следу, Цзян Вань Инь упустит истину? Было бы обидно.       В итоге, ничего нового он не узнал ни от смертника, ни от информаторов. Да, кто-то по городу шлялся, так тут постоянно кто-то шляется, от Глав Великих Орденов до простых бродяг, которых под слоем грязи от нечисти не отличишь – разве всех упомнишь? Разве что, пару дней назад объявился такой… странный. От него могильной землей пахло и гнилью. Ах, уважаемый Глава Цзян с ним уже разобрался? Тогда все. Больше нету. Закончились еще во время вашего прошлого визита, пару лун же только прошло, они такими темпами не размножаются, ну.       Саньду Шэншоу считал, что еще как размножаются, но лишний раз решил не придираться, толку все равно никакого. Ситуация удручала. Цзян Чэн злился и искрил, но очень скоро время начало поджимать и пришлось вернуться в Пристань Лотоса – собрать делегацию, которая отправится с ним в Башню Кои; попытаться поджечь взглядом накопившуюся кучу бумаг; провалиться с предыдущим пунктом и разгрести документацию, попутно раздавая распоряжения всем, кто не успел сбежать; полюбоваться на четыре неиспользованные каменные химеры, которые укоризненно взирали в ответ и отныне служили памятником пущенному по ветру золоту; а еще достать из тайной сокровищницы опечатанную шкатулку, в которой хранится Чэньцин, воодушевленно на нее поматериться и засунуть обратно, страстно жалея, что жадность в свое время не дала флейту уничтожить.       От привычной орденской текучки настроение не улучшалось, только скатывалось в еще большее уныние. Предстояла тяжелая неделя – его ждал сначала Малый Совет, на котором в узком кругу будет решаться судьба Вэй У Сяня, а после и обычный Совет Кланов, где весь цвет заклинательского мира будет переливать из пустого в порожнее, чесать языками и объедать Лань Лин Цзинь к тайному злорадству Незнайки и Саньду Шэншоу, удачно откосивших от чести быть приемной стороной. Возможно, Цзэу-цзюнь бы тоже злорадствовал, если бы Ланям разрешалось испытывать подобные чувства и если бы, как доподлинно знал Цзян Чэн, Верховный Заклинатель не упросил своего побратима помочь с организацией Совета.       Как можно доверить Главе чужого Ордена что-то настолько личное, как право хозяйничать в собственной резиденции, Саньду Шэншоу не представлял. Он, как и отец когда-то, предпочитал надорваться самому, но не выпустить бразды правления из рук… Разве что, у Цзян Фэнмяня были жена и трое детей, на которых можно спихнуть большую часть работы, а у Вань Иня есть только он сам. Когда-то ему помогала сестра (тварь он не подпускал осознанно, поминая незлым тихим словом Вэй У Сяня, обещавшего всегда быть ему опорой и правой рукой), пока не вышла замуж и не упорхнула в Ланьлин к своему Павлину, но и только – и то, в ту пору на территории Юнь Мэн Цзян никаких Советов не проводилось. Где их проводить было – на стройке? Или прямо в центре озера? Ага, а кормить гостей лотосовыми семенами. И спать положить на тренировочных полях, вповалку. В тесноте, как говориться, не в Лань Лин Цзинь.       Иногда Цзян Вань Инь поражался тому, куда свернула его некогда безоблачная жизнь. А иногда начинал ее ненавидеть, до кучи ко всяким там Вэням и тварям.       Башня Кои навевала слишком много воспоминаний – хороших, плохих, обыденных. Цзян Чэн, переступая золотой порог, всегда терялся в собственных чувствах, не в силах решить, как относиться к чужой резиденции, в которой произошло так много важных для него событий.       Связь сильнее у него была только с Пристанью Лотоса, но там по большей части роль играло время – в Пристани он родился, рос, похоронил родителей, чуть не умер сам, правит. Он живет в Юньмэне, он владеет им, конечно, ни один клочок мироздания не сумеет переплюнуть родные лотосовые озера ни по ценности, ни по обилию воспоминаний всех мастей.       Ланьлин красовался на законном втором месте.       Здесь А-Ли выходила замуж. Облаченная в алый шелк и золото, с нежной улыбкой на подкрашенных алым губах, с радостным блеском в широко распахнутых глазах – она была счастлива. Цзян Чэн хранил это воспоминание в своем сердце, как одно из самых дорогих сокровищ. Оно согревало душу (чтобы потом низвергнуть ее в пучину еще большего горя), ведь… хотя бы недолго, хотя бы с оговорками, но Янь Ли смогла побыть счастливой. Жаль, Вэй Ин этого не видел. Он бы, скорее всего, разревелся в середине церемонии и Цзян Чэну пришлось бы за него краснеть. Но не звать же было на празднество тварь – пусть А-Ли и очень того хотела. Им с Павлином пришлось очень постараться, чтобы отговорить ее от заранее провальной идеи и при этом не расстроить ее до слез. Старейшине И Лин не место в приличном обществе – ради его же собственной безопасности. Ну, на безопасность Цзян Чэну к тому моменту было плевать, в бесчеловечности твари он уже успел убедиться, но А-Ли от этого знания он старательно держал подальше, минимизируя контакты сестры и «брата». Единственной его уступкой стал совместный визит в Илин за несколько дней до свадьбы, дав сестре покрасоваться перед лицами восхищенных ее видом «брата» и не-мертвого вэньского пса.       Здесь А-Ли плакала от горя. Саньду Шэншоу оказался прав в своих затаенных страхах – первый же выход твари «в люди» обернулся трагедией на тропе Цюнци, а после и в Безночном Городе. Пролились реки крови, меленький А-Лин остался сиротой, а Янь Ли похоронили рядом с супругом, чтобы быть ей рядом с ним хотя бы в смерти. Цзян Чэн надеялся, что Цзысюаню на том свете икается – он же ж, козел, перед богами и предками клялся никогда не расстраивать свою жену! И сдох, не сдержав клятвы, буквально через год. Тьфу, прямо как Вэй Ин – тот тоже клялся и тоже сдох. Ну и скатертью дорога им обоим в новое перерождение! Цзян Чэн на них обиделся, вот.       Здесь рос Цзинь Лин. Маленький паршивец довел их с Гуанъяо до ранней седины, ибо когда все нормальные дети учились ходить, это юное дарование уже умело испаряться на ровном месте. Волновался об А-Лине даже еще живой в ту пору дедушка – Гуань Шань, каким бы кобелем ни был, к внуку испытывал что-то вроде симпатии, потакая детским капризам и даже позволяя дергать себя за волосы. Для сравнения, Цзинь Жусуну такого внимания не перепадало ни разу. Хотя ему и было-то от силы полгода, когда Глава Цзинь скончался, породив при этом с десяток притч, парочку весенних песенок и неисчислимое количество похабных анекдотов. Насколько знал Цзян Чэн, анекдоты про отца Мэн Яо коллекционирует, примерно как он – портреты Старейшины И Лин. Иногда он по доброте душевной притаскивал Верховному Заклинателю особо редкие экземпляры прямиком из юньмэнских портов, потому что считал, что у всех есть право на маленькие слабости.       Здесь он выслушивал помои в адрес брата. Да, по факту, все сказанные слова предназначались твари, но открывая свои грязные пасти, сплетники имели в виду именно Вэй Ина. И родителей, не сумевших его воспитать, и самого Цзян Чэна не способного им управлять. Конечно, не способного! Он же не темный заклинатель, чтобы командовать всякими… всякими… что он вообще такое?.. тварями! Ему всего-то и оставалось, что таскать «брата» за собой на каждую вылазку, минимизируя его шансы пересечься с А-цзе, и по возможности утрясать возникающие скандалы. Шума было много, толку мало, нервов еще меньше. Ездящий по мозгам Цзинь Гуань Шань с Мэн Яо на подпевке и Не Минцзюэ в роли подстрекателя дебатов, терпения не добавляли вообще никакого.       Чифэн-цзюнь Цзян Чэна всегда выбешивал одним своим видом. Его, в принципе, почти все на свете бесит, кроме, разве что, сестры и собак, но Не Минцзюэ определенно бил рекорды, не опережая разве что тварь, но та в любом случае вне конкуренции. Глава Не всегда был прямым, как палка, упертым, как бык и агрессивным… ну, тоже как бык. Злобно ревущий и роющий землю могучими копытами бык – истинное воплощение символа своего Ордена. Цзян Чэн говядину предпочитал видеть исключительно в своей тарелке, если что. Нет, способности военачальника он за Не Минцзюэ признавал без вопросов, и за то, что тот первым после Лань Сичэня поддержал идею полноценного восстания против Цишань Вэнь, тоже был благодарен… А вот за жажду вэньской крови после – уже нет. Не то, чтобы Цзян Вань Инь был так уж против… даже не смотря на долг перед Вэнь Нином и Вэнь Цин, извините-подвиньтесь, Призрачный Генерал в условия его долга не входит, а дева Вэнь утратила свой кредит доверия, когда встала на сторону твари (а она-то точно должна была видеть, что перед ней не человек! Уж не она ли, талантливая целительница из Илин, столь близкого к месту пропажи Вэй Ина, ее призвала?!), но мелкий вэньский детеныш точно провиниться ни в чем не успел. Вероятно. И вообще, это у Цзян Чэна есть причины их ненавидеть, причем конкретно поименно, а Чифэн-цзюнь элементарно жаждал крови, обвиняя Вэнь Цин в том, что она не подняла мятеж против Вэнь Жо Ханя. Ну да, то-то Не Хуайсан торопится подсидеть своего старшего брата, хотя тоже недоволен его политикой. Это все «во-первых».       «Во-вторых» выяснилось во время планирования Осады Луанъцзан. Пока Цзян Чэн, окончательно сорвавшийся после смерти сестры, жаждал мести за свою семью; Лань Цижэнь, едва успевший спасти усвиставшего в закат племянника, хотел поступить по правилам, уничтожив опасную тварь во имя защиты мира; а Цзинь Гуань Шань хотел… Гуй знает, чего он там хотел, но, скорее всего, наложить лапу на все, что плохо лежит, а что лежит хорошо – подвинуть и все равно наложить лапу (Цзян Вань Инь, глядя на золотое убранство Башни Кои, конечно, обвинял его в жадности, но не мог не понимать – делать деньги тоже надо уметь), Не Минцзюэ жаждал подраться.       Он хотел крови твари, хотел победы над ней, как над новым неведомым монстром. Он торопился помериться силами со Старейшиной И Лин, и ему было плевать, темная ли он тварь или сумасшедший заклинатель, с которым он бок о бок гонял Вэней несколько лет назад. Цзян Чэн принять этого не мог. Ему была противна сама мысль о том, чтобы воспринимать тварь в роли дичи. Брат она или не брат, она была врагом. Не дичью на загонной охоте. И уж тем более дичью не был Вэй У Сянь! Если бы Лань Цижэнь не взял тогда слово, перед тремя Главами разложив по полочкам свою версию о том, что Старейшина И Лин под влиянием темной энергии давно перестал быть человеком («Темный Путь, как известно, разрушает тело и душу, боюсь, Вэй У Сяня эта участь постигла гораздо быстрее, чем он рассчитывал» – сказал тогда Учитель Лань собравшимся на Малом Совете Главам Великих Орденов, а Цзян Чэн, собрав волю в кулак, выложил все, что знал и предполагал о твари сам – включая тот случай, когда соглядатаи из Илина донесли Главе Цзян, что после их прощальной «дуэли» Старейшина И Лин пошел покупать картошку, как ни в чем не бывало, хотя Цзян Чэн был уверен, что вспорол твари живот и выпустил ей кишки), Цзян Вань Инь полез бы бить морду Главе Не. Возможно, Цзы Дянем. Просто из собственнических чувств и потому, что Цзян Чэн никогда не принадлежал к терпеливым праведным Ланям.       «В-третьих» и «в-четвертых» они с Цзян Чэном, в общем-то сошлись. Нелюбовь к темным заклинателям и Цзинь Гуань Шаню у них была общей, но отсюда всплыло «в-пятых». Отношение Не Минцзюэ к своему брату по клятве не замечал только слепой, ну или глухой. Приснопамятный скандал со вторым полетом Цзинь Гуанъяо с лестницы Ланьлина – это отдельный анекдот, облетевший всю Поднебесную и о котором очень-очень старательно не помнили все, кому не лень. Нашли, конечно, где и когда отношения выяснять – среди бела дня на главной площади Башни Кои. Да не успели гости разъехаться по домам, как слуги уже растрепали о случившемся всем заинтересованным лицам (коих по душу новоявленного почти-наследника Цзиней всегда находилось несчетное количество). Большего унижения тогда еще будущему Верховному Заклинателю специально не придумаешь – и как так можно относиться к тому, кого назвал братом, Цзян Чэн не понимал. Он-то все разборки хоть с братом, хоть с тварью, старался на всеобщее обозрение не выносить (Вэй У Сянь прекрасно справлялся с этой задачей сам). Но по рассказам тех же слуг, Не Минцзюэ требовал от своего брата предательства отца, Главы Ордена. Открытого, во всеуслышание, чтобы каждая собака слышала, как сын шлюхи, любезно принятый в Великий Орден, зажрался на золотых харчах и открыл пасть на руку, что его кормит.       Звучало противно. Цзян Чэн, с верхом наслушавшийся подобных сплетен с собой и Вэй Ином в главных ролях, понимал, как такая выходка будет выглядеть в глазах общественности. То, что Цзинь Гуань Шань – козел, кобель и интриган, знает ограниченный круг лиц, включающий в себя только высший эшелон заклинательской власти… Ну ладно, пункт про кобеля знает вся Поднебесная, но, опять же, у Императора цветник не меньше, и что-то его никто не стремится осуждать, наоборот, восхищаются мужской силой. Верховный Заклинатель в глазах обычного среднестатистического населения, такой же Император. Только поближе – Цзинь Гуань Шаня простые смертные иногда видят, а Императора – нет. И до репутации Вэнь Жо Ханя Главе Цзинь еще пилять и пилять по шкале сволочизма…       В то, что Мэн Яо имеет право во всеуслышание перечить своему отцу, мог верить только такой идиот, как Не Минцзюэ. В то, что на сторону сына шлюхи после этого еще и кто-то встанет, Глава Не, наверное, даже не думал. Не его же проблемы, его Орден не при делах.       Даже если получилось бы добиться для Сюэ Яна смертной казни (чего Цзян Чэну очень хотелось), Мэн Яо полетел бы за ним следом. Возможно, чуть более изящно – под благовидным предлогом был бы выгнан из клана, например. А вспоминая историю с Главой Вэнь, так пошел бы он догонять Вэй У Сяня на пути к перерождению, потому что оставлять за своей спиной талантливого обозленного шпиона – ну так себе решение. Нового же наследника Глава Цзинь в первом попавшемся будуаре выудит без каких-либо проблем.       А-Лин, в конце концов, тоже кровь от крови Цзиней, пусть и мелкий. Регентство никто не отменял.       Саньду Шэншоу – не дурак. Дурак бы в его положении не выжил. И потому он получше многих понимает, что Цзинь Гуанъяо – тоже не дурак. Дурак бы до его положения даже не дотянул. Не уважать его Цзян Чэн не может. Как не может и испытывать уважение к Главе Не, идущем тропой войны даже в те годы, когда миру нужно просто отдышаться и нормально оправиться от предыдущей.       Вот как-то так в итоге и получалось, что Башню Кои Цзян Чэн одновременно ненавидел и чувствовал необъяснимую привязанность, с пробивающимся сквозь раздражение удовольствием отсиживая положенную неделю Совета Кланов и периодически гостя по паре дней (или недель) ради А-Лина, вынужденного жить по полгода в каждом Ордене.       Однако на сей раз и без того паршивое настроение рухнуло в бездну сразу же, стоило только подняться по парадной лестнице – Вэй У Сянь с самым что ни есть цветущим и довольным жизнью видом торчал меж двух Нефритов клана Лань и радостно зубоскалил в сторону А-Лина.       Лань Ванцзи встретил Главу Цзян взглядом дохлой рыбы, ненавязчиво закрывая Вэй Ина широким плечом. Цзинь Гуанъяо, как обычно величественный и добродушный, куда более откровенно отодвинул А-Лина себе за спину, даже не пытаясь этот жест как-нибудь замаскировать. Лань Сичэнь улыбался, будто происходящее его ни капли не касалось. Цзян Чэн жаждал убивать.       Малый Совет в этом году начался прямо с порога.