Три порока Саньду Шэншоу

Несколько месяцев спустя

      То, что он натворил, называется побегом.       От ответственности, долга, чести, подчиненных и самого себя.       Цзян Чэн даже не отрицает.       Он трус, слабак и ничтожество, не способное посмотреть правде в глаза – а еще на Вэй У Сяня наезжал, будто сам чем-то лучше. Правда, ни ненависти, ни ярости по отношению к бывшему – теперь уже точно бывшему, без всяких оговорок – брату этот факт не умаляет. Цзян Чэн все еще не желает видеть его, да и, если честно, сомневается, что когда-нибудь они пересекутся вновь. Не в этой жизни так уж точно, разве что Небеса захотят совсем уж жестоко пошутить и столкнут их на одной дорожке.       Кривой, скорее всего, как жизненный путь Мэн Яо.       Чужое Золотое Ядро гнет к земле. Горит, вроде бы, ровно, но с тех самых пор, когда Цзян Чэн узнал правду, оно ощущается как-то иначе. По-другому. Тяжелее, что ли? Чужероднее? Как что-то, что не должно находиться там, где оно есть. И хочется разодрать себе грудную клетку, выдрать Ядро с корнем, с сердцем, с чувствами – останавливает лишь понимание, что тогда эта жертва была бы принесена зря.       Да и на чужой земле дышится парадоксально легче. Цзян Чэн понятия не имеет, что бы делал в родной Поднебесной – загнулся бы, скорее всего, за пару лет от чувства вины и ненависти к себе и миру. Похоронил бы себя под работой, убегал бы на охоты (не ночные, куда более кровавые и жестокие) в самый неподходящий для этого момент и злился, злился, злился, срываясь на подчиненных и темных заклинателях. Запретил бы Вэй У Сяню и Лань Ванцзи появляться в Пристани Лотоса, кривился бы презрительно каждый раз, стоило бы кому-нибудь затронуть тему Старейшины И Лин. Умер бы. В бою, или повторив путь Не Минцзюэ – от искажения ци. Так себе перспективы.       В Дунъине шансов на спокойную жизнь побольше.       В Дунъине рядом А-Яо – язвительный, но мягкий. Вредный, но не шумный. Друг, последний, единственный, который улыбается искренне и не пугается, когда выведенный из себя Цзян Чэн начинает искрить и громко орать. У А-Яо за душой – свои скелеты и их ничуть не меньше, чем у Цзян Чэна. А-Яо – это долгие разговоры у походного костра, теплые руки, звонкий смех и тихое «спасибо» сказанное однажды, когда Цзян Чэн не должен был услышать.       В Дунъине нет ни одного знакомого пейзажа или лица, даже язык звучит иначе, хотя письменность почти такая же.       В Дунъине нет Вэй У Сяня.       Зато есть А-Лин. Справедливости ради – они с А-Яо честно предлагали ему остаться дома. Его бы ждал пост Главы Лань Лин Цзинь (или, если упрется лбом – Юнь Мэн Цзян), но мелкий паршивец посмотрел на дядь, как на полнейших идиотов, и честно сказал – ему в Поднебесной делать нечего. У него там ни друзей, ни союзников, а видеть Вэй У Сяня он не хочет точно так же, как и старший дядя. Цзинь Лин тоже сделал выбор.       Но если Цзян Чэн выбирал между предательством друга (который даже не знал, что его рассматривают в качестве настолько ценного объекта привязанности – на самом деле, это очень красочный показатель уровня их отношений) и предательством воспитанных матерью ценностей; а Цзинь Гуанъяо – между неизвестностью и уже проигранным боем; то Цзинь Лин даже не слишком сильно думал, что у него этот выбор есть. К гуям самостоятельность, если за ней не следует поддержка. Останься он в Поднебесной – и что? Что бы он делал? Смотрел в бесстыжие глаза твари? Любовался на воркование Сычжуя и Цзыньи с Призрачным Генералом? Или как оба дяди, зашился бы в работе, не имея за спиной подушки безопасности и дружеского плеча?       Нет уж, «достичь невозможного» это не к нему. Ему хорошо и так, на чужой земле, зато с Феей, семьей и возможностью в любой момент сбежать на поиски приключений (а потом за это отхватить в двойном объеме).       Су Шэ к условленному месту так и не добрался (и объяснять никому ничего не пришлось). В порту его прождали добрых несколько часов – за это время Цзян Чэн успел отослать бабочкой-вестницей несколько приказов своему помощнику в Пристань, заскучать и почти поругаться с Мэн Яо, а потом ждать стало уже слишком опасно и они отплыли, так и не узнав судьбу верного шпиона и почти-друга А-Яо. Впрочем, ни Цзян Чэн, ни А-Лин от этого факта не страдали. Только Мэн Яо улыбался немного грустно, бросая нечитаемые взгляды в сторону родины.       А еще покорять новые горизонты с ними уплыла Конфетка. Собака-оборотень подбежала к хозяину сразу же, стоило им втроем выйти (выковылять, скорее – Мэн Яо пришлось полностью опереться на Цзинь Лина, а потом и вовсе встать на Саньду, поддерживаемый Цзян Чэном. И в результате еще и с лихорадкой несколько дней проваляться, потому что надо было сразу медитировать, а не ждать, пока яд распространится по телу) за главные ворота Храма, и больше не отставала ни на шаг, изредка порыкивая на гиперактивную молодую Фею. Цзян Чэн, если честно, был страшно растроган, зарываясь пальцами в длинный черный мех своей новой компаньонки (Фея, ластясь к хозяевам в три раза больше обычного, отчаянно ревновала к конкурентке – как это, теперь не она главная всеобщая любимица?).       Как бы то ни было, жить дальше было трудно. Цзян Чэн боялся оглядываться назад, боялся мыслей о том, как встретит его в загробном мире мать, боялся видеть в кошмарных снах блеск серых, а не красных, голодных глаз. Он предатель, братоубийца и слабак.       Но он хочет жить. Они все трое хотят.       Ради самих себя.       Без сожалений.