Пришедший из леса

Travis Lake — Breathe Лагерь стоял посреди болота, территория его была огромна. Многие участки находились на трясине: когда ступаешь по ней, почва уходит из-под ног. Необходимо иметь с собой палку, чтобы прощупывать путь, прежде чем шагнуть. Шагать может и не хотеться, но надо: на трясинах растёт черника, чёрт бы её побрал. Почему она не могла расти где-нибудь, где не надо было рисковать жизнью, чтобы полакомиться ею?! У черники особенный, злой юмор. Ходить следовало бы по протоптанным тропинкам, но каждый год кусты будто нарочно уползали куда-то в сторону, оставаясь, как бы парадоксально это ни звучало, на прежних местах. Пропускать сбор черники было нельзя: это практически единственное занятие, при выполнении которого можно было избежать поучений Смотрителей и плетей: они не совались на трясины, трясины не выдерживали веса взрослых мужчин и пытались поглотить их. Иногда я размышлял, что бы было, если бы всё-таки удалось бы заманить, например, Хромого на трясины. Как забавно он бы корчился, ощущая, как его стопы уходят под землю, в ил. Как земля впитывает его, подобно тому, как мы впитываем его бесконечную злобу. Черника была нашим излюбленным лакомством: её можно было попрятать по карманам и принести в общую комнату, чтобы с удовольствием насладиться ею. Главным правилом было: не испачкаться. Мы научились осторожности, потому как Смотрители, замечая фиолетовые следы на щеках, могли устроить нехилую взбучку, обосновывая это тем, что впереди зима, и запасов должно хватить на всех! Основная часть запасов отходила Смотрителям, само собой, нам лишь доставалось испорченное варенье несколько раз в году: в канун Рождества. На само Рождество нам выдавали сыр. Я с отвращением выковыривал плесень, но, увидев это однажды, Хромой заставил меня съесть и эти кусочки. На глазах у всех. А после лишил завтрака. С годами мы должны были привыкнуть к местной отвратительнейшей пище, но я почему-то никак не мог. Видимо, в глубоком детстве у меня был доступ к по-настоящему вкусным блюдам и напиткам, вот я и ловил себя иной раз на мысли о том, что все эти вкусы — неправильные, искажённые, потускневшие, похеренные. Детство, надо полагать, было у меня сравнительно неплохим: я помнил множество песен, которыми делился с остальными, и они переделывали их каждый на свой лад. Знал, что на Рождество полагается наряжать ёлку, а на Хэллоуин — вырезать в тыквах страшные мордочки. Тыкв у нас не водилось, зато росли дикие яблоки, из которых мы научились делать сок. Они были настолько кислыми, что сводило скулы, и слёзы текли из глаз, — единственные слёзы, которые мы могли позволить себе иметь на глазах друг у друга — из этих-то неприметных крохотных яблок мы и вырезали страшные мордочки. И рассказывали друг другу истории. Страшные. И весёлые. Несмотря на наше бедственное положение, мы часто смеялись. Местные умники называли это адаптивными навыками. Я считал, что это естественное желание всех детей и подростков: смеяться и радоваться, но никогда не делился такими мыслями. Ни к чему нам было знать, как бывает у нормальных детей и подростков, что существует некое «нормально» помимо нашего. Я помнил также, что иногда мне дарили игрушки и играли на причудливых музыкальных инструментах. Их я помнил много: маленькие и большие, те, которые, как самодельные дудочки, прикладывались к губам, те, которые клались на плечо и походили на снеговиков, те, которые приходилось передвигать нескольким взрослым мужчинам, настолько тяжёлыми они были. А ещё я умел читать и писать — редкий навык в лагере. Им обладали даже не все Смотрители. Поначалу я очень гордился этим навыком, но мальчишки, поняв, что я умею что-то такое, чего не умеют они, решили выучиться: ни у кого не хватило терпения, поэтому они решили, что я издеваюсь над ними, и избили меня. С тех пор я не афишировал свои «исключительные таланты». В свободное время, которого у нас было немного, я предпочитал отсыпаться и ходить в библиотеку. Библиотекарь — старик с седой бородой, слишком старый, чтобы мочь ударить меня, позволял мне засиживаться в мрачных и сырых подвалах, где хранились книги. Книжник, когда была его смена, не позволял. Книжник, едва завидя меня в подвалах, считал своим долгом заставить меня вести учёт, который полагалось вести ему. Я подсчитывал одежду, провизию и многое другое. Он за это давал мне тумаков, но дарил свежие бутерброды. Однако, едва я заканчивал, снова становился холодным и отстранённым, как прежде: наверное, боялся, что я расскажу остальным, что он не способен справиться со своими прямыми обязанностями, и за него их выполняю я. Мне же не нужны были неприятности, и я никогда не был треплом, поэтому молчал о своих скромных достижениях в арифметике и о том, какую важную работу делаю для Лагеря. Он меня не бил и замолкал, пока я вёл подсчёты, — меня это вполне устраивало. В библиотеке, которую сложно было назвать библиотекой, хранились самые разные книги, но все как одна распухшие, с потёкшими буквами и страницами, пережившими многие передряги. Из-за тотальной неграмотности книги здесь использовались как подставки, подносы, зимой отправлялись в камины на растопку: бумага хорошо горела. Лучше, чем влажные дрова, во всяком случае. Мне нравилось читать, даже если в книге рассказывали о том, как правильно сколотить стул или шкаф: всё было лучше, чем происходящее вокруг меня. Я забывался в книгах, и мир, наполненный жестокостью, ускользал от меня на время. Я любил читать и жалел, что не все мальчики имеют возможность уйти от реальности так же, как мог это делать я. Я любил читать, Библиотекарь разрешал мне пить его чай с крапивой.