Пришедший из леса

Adrian Berenguer — Beyond Территория у Лагеря была обширной, порой, распрямив спину, я всматривался в даль: трава по осени высыхала, становилась будто бы золотой. В такие моменты мне нравилось представлять, что я корабль, рассекающий неспокойные воды золотого моря. Я искренне надеялся, что где-нибудь существует море, хотя бы озеро, хотя бы крошечная речушка, названная золотой. Мне также нравилось представлять себя кораблём, потому что корабли виделись мне большими и надёжными: хотелось иногда почувствовать себя чем-то, кроме тощего дохляка, безликой тени; хотелось почувствовать себя большим и сильным. Да, пожалуй, этим я грезил непозволительно часто. Земля по осени становилась холодной, я мог почувствовать холод, проходящий через мои ступни, по всему телу. От холода спасал труд, от труда не спасало ничего. Территория у Лагеря была обширной, и её границы очерчивал кривым овалом высокий чёрный забор. Местами он был похож на неприступную стену, быть может, очень много лет, если не веков, назад здесь располагалась летняя резиденция какой-нибудь не слишком высокопоставленной персоны: достаточно значимой, чтобы иметь собственную землю, но недостаточно важной, чтобы земля эта была пригодна для комфортного проживания. Стены эти были каменные, при желании по ним можно было вскарабкаться и разглядеть где-то за топями и полями верхушки хвойного леса. По крайней мере ходили слухи, что где-то там существует лес. После того, как кто-то из наших предшественников проделал этот трюк с залезанием на стену несколько раз кряду, по верху стены пустили колючую проволоку, а среди камней стали появляться гвозди и шипы: не знаю, кто из Смотрителей придумал вставлять гвозди, и как это было осуществлено, но именно с такими препятствиями мог столкнуться безрассудный ребёнок, возжелавший посмотреть: каково там, за Лагерем. В других местах стена была разрушена, эти дыры заделывались высоким забором, больше похожим на огромную решётку. Столбцы были настолько толстыми, что, чтобы обхватить один, приходилось высовывать руку и как бы обнимать столбы. Между тем пейзаж, разворачивающийся перед глазами, удручал: летом это было выжженное поле, весной и осенью — месиво из растекающейся грязи, зимой — снежные океаны. Мы могли бы сбежать при огромном желании, но понимали, что ближайшие поселения находятся слишком далеко, а в лесах обитают дикие звери, голодные и сильные. Чтобы попасть к людям, пришлось бы идти пешком через все эти поля, топи и леса, голодать, мёрзнуть, вероятно, болеть. И даже достигнув какой-нибудь деревушки: кому был бы нужен тощий, измученный дорогой, мальчик, взявшийся не известь откуда? Безусловно, некоторые пытались сбегать, но они никогда не возвращались: наш управляющий спускал на них Смотрителей, которым не терпелось размять ноги и поиграть с нами, как с игрушками; спустить на них собак, безжалостных огромных псов. (Псарню, располагавшуюся в пристройке к Лагерю, мы обходили стороной: оттуда всегда доносился лай, рычание и вой. Мы боялись этих звуков. Но кто-то должен был кормить животных. И нас заставляли делать и это.) Собаки всегда находили следы. Собаки всегда приводили Смотрителей к беглецам. Что делалось с беглецами после — не знал никто, но Смотрители возвращались довольные и окровавленные. Я часто представлял все возможные способы сбежать из Лагеря и при этом избежать долгой, полагаю, и мучительной смерти, но никак не мог придумать, как сбить собак со следа, поэтому поспешно возвращался к своим обязанностям, на долгое время запрещая себе подобные фантазии. Однако, не буду отрицать: план побега я вынашивал давно. Вмешивать в это кого бы то ни было я не хотел: слишком велики риски. К тому же, если бы у меня получилось, я планировал вернуться за Ансельмом, моим другом, который без меня не протянул бы и двух недель. Безусловно, бежать вдвоём или даже втроём было бы выгоднее, потому как три человека, вооружённые дубинами, могут выстоять в схватке с дикими животными и холодами. С другой стороны, шум по поводу сразу нескольких пропавших поднимут быстрее, и избежать погони будет в разы сложнее. В одной из книг я нашёл рассказ о каком-то охотнике, который любезно поделился со мной интересными фактами о собаках: например, об их нелюбви к сильно пахнущим веществам. Прикинув, я подумал, что под это описание может подходить чеснок и перец, которые мы выращивали в теплицах. Также мне потребовалось бы некоторое количество нашатырного спирта, но украсть его было сложнее, чем предыдущие ингредиенты. Но даже имея все эти несметные сокровища, неясным для меня оставалось: как мне следовало использовать их? Ссыпать на землю всюду, где бы ни ступала моя нога? Распылять? Носить на себе? Я размышлял, готовился, а время между тем неумолимо двигалось вперёд. Две недели моей беззаботной жизни вернулись в привычное русло: и вот уже я не мог лежать на левом боку, пока новые синяки и ссадины заживали. Ансельму досталось больше, чем мне, и он занемог. Мне приходилось использовать свои запасы чеснока для него, чтобы хоть как-то помочь его хрупкому организму выздороветь поскорее. Осень протягивала свои длинные призрачные руки ко мне, я отворачивался от неё, угнетённый и раненый, как птенец с подбитым крылом. Отчаяние плотной пеленой подёрнуло мою душу, и я был готов забыть о своих мечтах, где люди смеялись и пели, пили горячительные напитки и танцевали под звуки самых разных инструментов. Возможно, думал я, планам моим и не суждено сбыться, возможно, судьба моя уже накрепко связана с этим местом и изменить этот факт нельзя. И изо дня в день будут все те же одинаковые лица, тонны боли, безнадёжность и кашель Ансельма.