Пришедший из леса

Dadooka — Герой Я стал знаменитостью. Ничего удивительного: за последние несколько лет не было совершено ни одной попытки побега, поэтому для юных жителей Лагеря я стал первым Распятым: тех сбежавших, которых ловили, избивали с особой жестокостью, а после оставляли на Х-подобных деревяшках под открытым небом, израненных и избитых. Распятие последний раз я видел, когда мне самому не исполнилось и шести: это был мой первый год в Лагере. Теперь я сам был распят и испытывал невыносимую боль. Спина моя была иссечена, и в тех местах, где она касалась дерева, жгло до костей, будто огонь полыхал под кожей. Я пребывал в прострации: реальное не казалось реальным, вымышленное не казалось вымышленным. Я смотрел на небо, и оно было серым, почти что белым. Холодным. И этот холод словно был призван остудить горящие участки моего тела, но он кусал и лишь раззадоривал боль. Мне оставалось лишь вертеть головой, впадать изредка в дрёму. Во снах я видел воронов, кружащих над свалкой трупов, видел окровавленные пасти голодных псов, видел лица Смотрителей, смеющихся надо мной, видел лицо несчастного Ансельма, которого, кажется, видел пару дней назад среди остальных детей, которых привели показать меня, словно пугало. Смотрители с гордостью объявляли, что так будет с каждым, кто решится сбежать. Дети и подростки ёжились, видя, как я не могу держать голову прямо и то и дело роняю её на грудь. Обессилевший, мучимый жаждой, полуголый я висел на этом кресте, уповая, что близится мой последний вдох, веруя, что, когда он наступит, я всё равно сбегу из этого места, далеко и на этот раз навсегда. Детям запретили ко мне подходить, всем запретили: Смотрители не хотели, чтобы они проявляли сочувствие или пытались обеззаразить мои раны, они хотели лишь навести на них ужас. Смотрители были царями страха, властителями страха, используя его против своих подопечных, вернее сказать, жертв, в качестве основного оружия, потому что это оружие не давало сбоев, никогда не промахивалось и всегда било в цель. Не трудно было запугать обездоленных и уставших, труднее было отнять у них последнюю надежду: они забрали у них и её. Они сделали это, используя меня, они сделали это благодаря мне. Я заплакал бы от этой мысли, но слёзы не шли, и я лишь всхлипывал. Особенно колючий порыв ветра вцепился в мою спину, отчего в груди закололо. Я попробовал пошевелить руками, но они были накрепко привязаны к доскам и затекли. Попытка эта отозвалась судорогами в онемевших пальцах. Я вздохнул, приняв решение более не шевелиться. Я потерял счёт времени и не знал, сколько вишу на этом чёртовом кресте, распятый за свои грехи. Кто-то из Смотрителей заставил меня съесть кусок хлеба и выпить полстакана воды, чтобы я провисел чуть дольше. Едва он ушёл, я почувствовал, что разорванные штаны намокли от мочи, но не придал этому никакого значения: мне уже ни до чего не было дела. И несмотря на то, что жжение и боль доставали меня и во время дрёмы, они стали моими близкими соратниками за время распятия. Я почти не приходил в сознание, но всё чаще стал нашёптывать бессвязные вещи: мольбы о воде, проклятия, грёзы — всё вперемешку. Мне мерещились уже не псы и Смотрители, а заснеженные перевалы, моря, прогулки по каменистым пляжам. Воображение рисовало картины так живо, словно бы я действительно был там, и я звал море, звал камни и горы. Я любил их, а они молчали и оставались подле меня немыми изваяниями природы; воплощением красоты, воплощением свободы. Наверное, меня лихорадило, потому что чей-то злобный голос довольно объявил мне, что я горю. Возможно, я горел. Возможно, он ударил меня. Возможно, даже не единожды: передо мной расстилались золотые поля, над которыми летали пчёлы, шмели и бабочки. Странные бабочки, которых я ловил одной рукой, соединяя пальцы паучьей хваткой над их хрупкими телами. Я разглядывал их причудливые узоры на крыльях, а после отпускал, и они улетали восвояси. Я улыбнулся. Смотрителю это не понравилось, он схватил меня за подбородок. Мне удалось различить только его расплывчатый силуэт. Силуэт что-то шипел мне в лицо, а я улыбался, отпуская очередную бабочку. Мне нравилось ловить их, не причиняя вреда. Нравилось бегать по полю, среди трав и цветов, нравилось лежать на тёплой земле, прогретой жарким солнцем. Глаза мои закрылись, и силуэт, мешающей моей ловле, пропал. Силуэт нервировал меня, а без него пространство наполнилось светом. И я решил попробовать тоже стать бабочкой: всё прыгал, прыгал, махал руками, пока не понял, что мне всего лишь надо закрыть глаза, прислушаться к биению сердца земли, к перешёптыванию растений, к гомону мошкары и взмахнуть крыльями. Исчезло всё и осталось одно бесконечное небо и множество самых разных запахов, к которым я не привык. Ветер подхватил меня, понёс куда-то вдаль. Крыльями следовало научиться пользоваться: я взмахнул раз, другой, и мои крылья почудились мне крыльями дракона, сильными и огромными, и я полетел вопреки потоку ветра, и ветер засмеялся тому, что я летел, летел свободно, летел быстро, летел к цветам. И не было ничего прекраснее, чем порхать от цветка к цветку и кружиться в хаотичных танцах с другими бабочками, иногда задевая их крылья своими, и не было ничего прекраснее этой всеобъемлющей лёгкости и света, льющегося отовсюду.