Пришедший из леса

Spiritual front — No forgiveness Мои полёты от цветка к цветку прервал неприятный звук. Я попытался вернуться к своей новой жизни, но грёзы растворились, и снова пришла боль, жажда и бессилие. Глаза разомкнулись не сразу, и не сразу я понял, где нахожусь: стояла ночь, безлунная, холодная, как и прежде, как и всегда. Звук, разбудивший меня, повторился. Я загудел, надеясь, что это заглушит неприятный звук: мне хотелось вернуться туда, на луга, затопленные солнцем, где не было всепоглощающей усталости, где не было никаких ощущений, кроме ароматов. Побывав в том мире, в том теле, я понял, что принадлежу ему, что мне следует находиться там, не здесь, не так, только не так. Только не привязанному к кресту за попытку сбросить с себя оковы несвободы. Только не наказанного за порыв сделать хотя бы что-то, что я хочу, а не должен. Пока я привыкал к темноте, мысль просочилась в моё сознание: напротив меня стоял некто, высокий и худой, укрытый капюшоном чёрного плаща. Этот некто, несмотря на худобу, заметную даже сквозь широкие одежды, держался бледными руками, белыми, как снег, за столбы забора, перед котором я был распят: Смотрители хотели, чтобы я смотрел на свою свободу сквозь решётку и умирал так же, осознавая, что заперт и порабощён ими, ими и только ими, и никем, кроме них. Я усмехнулся: мысли зажигались и гасли в моей голове отвратительно медленно. Они высасывали из меня последние крохи сил, ещё теплившихся под кожей. Человек, между тем, если он таковым являлся, раздвигал столбцы, не издавая никаких звуков: меня радовало то, что он одним своим появлением избавил меня от необходимости думать и сосредоточил моё внимание на себе. Незнакомец явно прикладывал очень много усилий, но не кряхтел и не тужился. Наверное, в тот момент мне показалось, что я начал галлюцинировать и наяву, но человек прошёл сквозь образовавшуюся дыру, подошёл ко мне, безмолвно снимая меня с креста. Его руки были прохладными, движения — быстрыми. Кисти ложились на мою кожу, липкую от пота, грязи и пыли, осевшую на ней. Я не чувствовал прикосновений, но, когда моё обездвиженное тело свалилось на незнакомца, он поймал меня. Подхватил, держа, как тряпичную куклу, как пожухлый лист, будто я не весил и половины своего веса. Впрочем, может быть, и не весил. — Сможешь идти? — у него был приятный голос, уже сломавшийся юношеский голос. Говорил он тихо и внятно, смотря мне прямо в глаза. В свою очередь я смотреть на него не мог: картина плыла передо мной, и я всё ещё не был уверен в том, что вижу. Я пробормотал что-то невнятное, после чего он подхватил меня, взвалив на плечо, и донёс до забора. Поставил на ноги, но они подкосились, и я упал. Земля показалась мне мягкой и податливой, я ощущал её губами и улыбался, как безумный. Незнакомец сел на корточки рядом со мной. — Я понесу тебя, но тебе надо оказаться по ту сторону! Самому! — смысл его слов не доходил до меня, и он лёгким движением перевернул меня на спину. Он держал мою голову, чтобы она не упала на грудь. — Слышишь меня? — я замычал. — Ползи! — его глаза сверкнули во тьме, и я, чувствуя судороги и дрожь, едва управляя конечностями, пополз. Оказавшись по ту сторону забора, я уткнулся лицом в бугристую землю, решая, что даже если это моя предсмертная галлюцинация, то в ней я хотя бы сбегаю из этого злосчастного места. Юноша за моей спиной остановился, взялся за столбы ещё раз, возвращая их в изначальное положение. Я засмеялся, если звуки, исходившие из моего горла, можно было назвать смехом. Он подхватил меня снова и направился во тьму. Его острое плечо впивалось мне под рёбра, и вскоре я заныл, застонал, как делал это часто во сне, не осознавая этого. — Мы сделаем привал, терпи, — снова заговорил он. Я стиснул зубы. Мой спутник не утешал, не обнадёживал, лишь констатировал факты, но он избавлял меня от необходимости идти, и уже за это я был благодарен своей предсмертной галлюцинации. Я уснул прямо у него на плече, и на этот раз мне не снилось ни полей, ни цветов, ни танцев бабочек — ничего.

…

Утром я обнаружил, что укрыт чем-то тёплым. Это поразило меня. Я никогда не верил в жизнь после смерти, а по моим подсчётам я должен быть уже мёртв. Юноша, которого я принял за воплотившуюся галлюцинацию, сидел напротив, рассматривая меня, но отвернулся сразу, как понял, что я просыпаюсь. Мне почему-то показалось, что неведомым мне образом он был причастен к тому, что я проснулся. Юноша стянул с себя ботинки, поставил рядом с собой и встал. Я потёр глаза и меня удивило сразу несколько вещей: запястья, фиолетовые от синяков, были намазаны чем-то, пахнущим неприятно, но успокаивающим боль. Спина, укрытая чем-то вроде того плаща, который носил мой спаситель, только с подкладкой, также была покрыта мазью. Передо мной стояла бутыль, наполненная водой, и, увидев её, я, не раздумывая, принялся пить, и пил, пока вода не полилась у меня носом. — Оставь, — сказал незнакомец, застыв передо мной, — Воды будет достаточно, — я попытался рассмотреть его лицо, но капюшон надёжно скрывал его. — Обувайся, — он кивнул в сторону своих ботинок. Я вытер рот рукавом. — А ты? — он даже не повернулся в мою сторону, скорее, наоборот — посмотрел вдаль. — Мне они не нужны, — я обулся, слушая своего спасителя, пока он собирал листья, раскидывая их на месте нашей ночлежки. Я попытался встать: ноги плохо слушались меня. Я попробовал идти и тут же споткнулся. Таинственный незнакомец что-то прошептал над листьями и встал. На его лице красовалась чёрная тряпка, скрывающая половину лица выше носа. — Идём, — сказал он и почти бегом бросился вперёд. Я на негнущихся ногах едва поспевал за ним, иногда теряя из виду. Тогда он возвращался за мной, иногда поторапливая, иногда принося ягоды, воду или нечто, похожее на бутерброды из Лагеря, такие же чёрствые и холодные, однако они казались мне пищей богов, так давно я ничего не ел. Мне он запретил искать ягоды, аргументируя это тем, что я и так плохо иду и не знаю дороги, сказал, что нам следует торопиться, пока Смотрители в Лагере перерывают все койки и уголки, ища меня. У меня не было сил спрашивать, поэтому я молчал, следуя примеру незнакомца. Изредка он давал мне отдохнуть, а сам уходил куда-то. Мысли мои возвращались в привычный ритм, силы постепенно возвращались. Мазь, которую мне дал незнакомец, обладала странным эффектом: поначалу раны горели, затем словно бы покрывались корочкой льда, и боль утихала. — Идём, — он появился из кустов, весь в еловых иголках и опавших листьях, с грязными ступнями и кистями. Я не стал спрашивать и пошёл за ним, осознавая, что мы были в лесу. Впервые за много лет я оказался в настоящем лесу: песни птиц звучали откуда-то сверху, с деревьев, ещё сохранивших свои кроны. Шумел ветер, налетавший, как и прежде, не известь откуда. Что-то непрестанно переговаривалось, скрипело или стрекотало.