Пришедший из леса

Farya Faraji — Hikanatoi Наступала поздняя осень, затемняя краски ранней: большинство листьев тускнели, опадали, расстилаясь мягким ковром под ногами. Солнце почти не выходило из-за туч и облаков. Пространство само будто бы становилось серым. Мой спаситель шёл впереди. За несколько дней он сказал не больше десяти фраз, состоящих из нескольких слов. Он ничего не рассказал о себе, ничего не объяснил и даже не назвал своего имени. Он заботился обо мне, он спас меня, но я не понимал почему. — Откуда ты знаешь Лагерь? — окликнул его я. Он не повёл головой, но ответил спустя минуту, не замедляя шага, чтобы у меня была возможность поравняться с ним. — Я жил там, — я удивился: значит, он сбежал оттуда, иначе бы как он оказался по эту сторону. Значит, рассказы о том, что никто не мог живым покинуть Лагерь — были мифами, ложью. Эта новость воодушевила меня: я мог бы спасти Ансельма. — Там остался мой друг, — я решился намекнуть ему о том, что можно было бы спасти кого-нибудь ещё, хотя воодушевление моё, признаю, ослепило меня, и я не мог видеть ничего, кроме открывающихся передо мной перспектив и возможностей. — Я не вернусь туда, — холодно отрезал незнакомец, говоря всё так же не поворачивая головы. Было неприятно смотреть ему в спину, но я не жаловался, в конце концов, я был обязан ему своей жизнью. — Он мой брат! — я не врал: все эти годы мы с Ансельмом считали друг друга братьями. Незнакомец остановился, замер. Я почти догнал его. — Я не вернусь туда! — повторил он и продолжил путь. Я понимал его: никто в здравом уме не захотел бы возвращаться в Лагерь, но тогда становилось непонятно, почему он вернулся, чтобы вызволить меня, и почему возник именно в тот момент, когда я сам попытался сбежать. — Почему ты вернулся? — этот вопрос не давал мне покоя: у него должна была быть причина. Быть может, мы были знакомы раньше, но я забыл его. Может, он тоже считал меня своим братом, но я был слишком мал, чтобы помнить. Незнакомец шумно усмехнулся. — Ты считал и меня своим братом, — я нахмурился: ни одного воспоминания, связанного с незнакомцем, не находилось. — Но, очевидно, забыл, — добавил незнакомец, всё ещё усмехаясь. Это было не похоже на меня: я довольно неплохо помнил всех старших, с которыми был знаком, но не помнил ни одного, с которым бы водил дружбу: было непринято. — Как тебя зовут? — на этот раз юноша обернулся, удостоив меня прямым зрительным контактом: глаза у него были синие, яркие, притягивающие внимание. Он смотрел на меня с грустью. Отвратительной, впивающейся в скелет грустью. — Хаган, — ответил он. Я не помнил ни одного мальчишки с таким именем. — Но раньше меня звали по-другому. — Я Фалко, — радостно сообщил ему я, протягивая руку. Он лишь повёл бровью. — Тебя тоже раньше звали по-другому, — и снова устремился вперёд. Я не понимал решительно ничего, незнание злило меня, делало уязвимым перед Хаганом. — Мы придумали эти имена вдвоём, чтобы они не узнали, как нас звали, — Хаган говорил безэмоционально, безразличие словно пронзило его нутро. Мурашки пробежали по коже, будто снег оказался за шиворотом. Я поёжился, натянул края плаща на себя. — Они всегда знали, но забыли наши имена. Как и ты… Я отчаянно пытался вспомнить: невозможно забыть того, с кем тебя привезли в Лагерь, невозможно забыть своё имя. Мне стало не по себе: сколько ещё я забыл? Или не хотел помнить? Хаган повернул голову, что-то хрустнуло внутри него. Движения были странными, причудливыми, если вообще были свойственны человеку. Он издал звук, больше похожий на рычание, и наконец-то дал мне себя догнать. — Не спрашивай слишком много, воспоминания могут ранить тебя, — он пытался сказать это мягко, но злость то ли на меня, то ли на себя самого просочилась в его интонации, и он снова дёрнул головой, быстрее и резче, чем любой другой человек, которого мне довелось повстречать в своей жизни. — Я не помню тебя, — я встал напротив него, пытаясь заглянуть в синие глаза, но Хаган зачем-то их прятал, рассматривая пики елей. — Вообще ничего, — он осмотрел меня с головы до ног, почти по-отцовски, если я имел правильное представление о том, как должны были смотреть на своих сыновей отцы. — Ты клялся мне, что, если я уйду, ты забудешь меня навсегда. Я ушёл. Похвально, ты сдержал своё обещание, — он фыркнул, презрительно и ядовито. Мне нужны были ответы — хоть что-нибудь: я не мог доверять ему, взявшемуся из ниоткуда, говорящему о братской любви, о дружбе, об именах, которых я не помнил, о клятвах и обещаниях. В конце концов, может, он был тайным Смотрителем или чем-то вроде того, и вёл меня в ловушку, где меня освежевали бы, отрезали от меня кусок за куском, пока я не остался бы безногим и безруким… — Не драматизируй, — я побледнел, Хаган посмурнел, будто осознал, что только что сделал: он читал мои мысли, и реальность всё больше походила на сон. Нелепый сон, в котором тощий юноша имел достаточно сил, чтобы собственными руками раздвинуть столбы лагерского забора, в котором синеглазый незнакомец, укутанный в чёрное, читал мои мысли. — Кто ты? — спросил я, и ответом мне было мгновение. Мгновение, на которое часть лица, выглядывающую из-под нелепой тряпки, свело судорогой боли, невыносимой тоски. Ему было тяжело слышать мои слова, как тяжело было видеть меня, находиться рядом. Я напоминал ему о чём-то, о чём-то, что он хотел бы забыть так же, как я забыл его. — Ты вырос, — и снова холод. От него веяло холодом больше, чем от земли морозными ночами. Мне показалось странным, что сам он не состоит из льда, что не покрывается инеем от собственных интонаций. Хаган зашагал вперёд: это был его способ сказать мне, что разговор окончен. Пока что.