Пришедший из леса

Danheim — Temple of Odin В Лагере выживали не сильнейшие, отнюдь нет. Безусловно, для выживания в диких условиях, не предназначенных для людей, а тем более для детей, необходимо было иметь как силу, так и стойкость в равной степени, но превыше всего стоял интеллект. Интеллект, исключительно он спасал меня все эти годы. Без способности к анализу, без наблюдательности, молчаливого ожидания я не выжил бы и двух лет в этой богом забытой дыре. Я привык прятаться в тени и смотреть — этого всегда было достаточно, чтобы выведать нужную информацию обо всём и всех: о традициях, которые надлежало соблюдать, о новичках, о тех, кто попал в Лагерь давно, о повадках Смотрителей, их темпераментах, о личных раздражителях последних. К нам, детям, относились как к мясу, рабам, бесчувственным существам, и многие таковыми становились. Я научился притворяться, чтобы не выделяться из толпы, не привлекать внимание окружающих. Так было безопаснее: если ты один из сотни, вы сливаетесь в единый организм, но стоит тебе поднять голову, пойти против потока, нарушить ритм этого организма, как на тебя в тот же миг обрушивалось внимание толпы, внимание Смотрителей, этих голодных хищных птиц, только и ожидающих, когда кто-нибудь оступится, чтобы подлететь, чтобы выклевать, выцарапать глаза из глазниц, выбить малейшие проблески инаковости. Да, внимание было не той милостью, какую хотелось заслужить, поэтому каждый из нас изобретал собственные способы избегать этого внимания: не всем удавалось добиться успеха в этом деле, которое я считал ремеслом, инструментом, ключом к жизни, без которого можно было получать наказания ежедневно. Никто не раскрывал собственных методов. Ими не принято было делиться даже с ближайшими друзьями. В конце концов одна и та же уловка могла по-разному сработать у разных людей: так, например, мои методы совершенно не работали, когда их применял Ансельм, и ему пришлось придумывать свои. Но мои методы неплохо облегчали мне жизнь. Я работал над ними, как если бы это был труд всей моей жизни: избегать жестокости и насилия. Я вносил правки, корректировал их, постоянно обновлял, отсекая неработающие части, прикручивая всё новые и новые детали. Теперь, оказавшись за пределами Лагеря, я понял, что эти методы ещё могли сослужить мне службу, и я направил свою проницательность на Хагана, но Хаган был другим. В нём всё казалось привычным на первый взгляд, но необычным при детальном рассмотрении: он предпочитал действия словам, и я заключил, что он скрывает что-то. Слова могли выдать его тайны, а он явно не торопился изливать мне душу, в то время как действия не могли раскрыть его. Во всяком случае Хаган был в этом убеждён. Он, бесспорно, заботился обо мне и явно был привязан: возможно, из-за существовавшей некогда между нами связи, дружбы, которую, в отличие от меня, он помнил, как события вчерашнего дня. Возможно, он хотел исправить что-то: могло статься, что за время своей вольной жизни он сотворил немало тяжких преступлений, которые решил всенепременно искупить посредством вызволения меня. Благородный поступок, не стану скрывать. Возможно, и я считал это вариантом, приближенным к истине, он хотел сдержать клятву, данную мне много лет назад. Если то, что он рассказывал обо мне и моей клятве забыть его, было правдой, мы были похожи в своей принципиальности: я сдержал свою, он — свою. Я не мог не заметить, что он подолгу разглядывал меня, когда думал, что я сплю: пытался найти что-то в моей фигуре, позах, даже в дыхании отголоски меня прежнего. Мне становилось не по себе от его долгих взглядов, учитывая, что их тяжесть можно было ощутить даже во сне. Несмотря на излишнюю, по моему мнению, молчаливость, его взгляд был достаточно красноречив, столь же красноречив, я бы сказал, как его поступки: когда его забавляли мои нелепые попытки бороться с паутинами кустов, в которые мы иногда попадали, они смеялись, когда я пытался с ним говорить, они морщились и кривились за него. Я учился читать его по глазам, потому как он никогда не снимал тряпку со своего лица. Иногда мне казалось, что она стала частью его кожи. — Хаган, — внезапно для самого себя спросил я. Он слегка повёл головой. — Куда мы идём? — Хаган удивлённо хмыкнул: на моём месте любой, я был убеждён, узнал бы эту крохотную деталь в первый же день, как смог стоять на ногах, не рискуя потерять сознание или равновесие, но я затаился, как змея перед финальным броском: броски и выпады мои должны были быть точными, меткими. — Вернее было бы спросить: от кого мы скрываемся, мальчик, — в последнее время я обнаружил, что он будто бы боится произносить моё имя, насколько моё присутствие отзывалось в нём. «Мальчик», безликое и обобщённое. Вероятно, таким Хаган предпочёл бы меня видеть: безликим, почти растворившимся в серчающих северных ветрах. Вернее, Хаган предпочёл бы меня не видеть вовсе. — В лесах безопасно, — он остановился. Принюхался. Некоторые его повадки слишком походили на животные, вот и когда он принюхивался, выглядел словно пёс, взявший след, словно в воздухе были сокрыты запахи, которых я, сколько ни пытался, не мог распознать; а Хаган мог, к моему изумлению, всегда безошибочно. — Ты умеешь охотиться? — он задал вопрос, не оборачиваясь. Мне стоило бы привыкнуть к его бесконтактной манере общения, но у меня не получалось. — Пожалуй, — ответил я, щурясь, пытаясь рассмотреть то, что видел он. — Сегодня мы можем позволить себе развести огонь, — подумав, он добавил, — но ненадолго! Они ищут! — капюшон сорвало с его головы и густые чёрные патлы обнажились. От него пахло лесом, потом и чем-то ещё. Хаган зашагал. Он научил меня находить беличьи запасы: мы разорили не одно дупло, и теперь карманы мои были полны орехов; попытался научить меня прислушиваться к земле, слышать её. Хаган утверждал, что по её дыханию можно понять, кто стоит на ней невдалеке и кто приближается. Он поймал кролика так быстро и легко, что из произошедшего я уловил только его прыжок, невероятно длинный, словно у него в ногах были пружины, и хруст сворачиваемой шеи. Показал, как освежевать зверька, как развести огонь, как прожарить мясо и как потушить огонь так, чтобы незаметны были следы нашего пребывания. Я заключил, что он довольно долго скрывался в лесах и изучил их досконально, как я изучил Лагерь, его стены, его территорию, его обитателей и их повадки. Вечерело. Я растёр замерзающие предплечья, подул на кисти, и пар повалил изо рта. Зима неумолимо наступала нам на пятки. Хаган замедлил шаг, повёл носом по воздуху. — Спать будем на деревьях, — он ориентировался во тьме не хуже, чем при дневном свете, и для него не составило ни малейшего труда найти дерево с раскидистыми ветками. Взобравшись на него, он достал из потрёпанной котомки верёвки. — Привяжи себя покрепче, — я не знал, смогу ли уснуть на этом дереве: спать на земле я привык, на земле можно было собрать побольше листьев, устроив себе настил, на дереве я не имел такой возможности. Но верёвку взял и привязал себя к дереву как можно крепче. Заметив мои потуги, он перебрался ближе и помог мне. — Почему на дереве? — спросил я, глядя на небо, темнеющее на моих глазах с каждой минутой. — Волки, — лишь ответил он и устроился поудобнее на соседней ветке. — Волки? — переспросил я. Хаган недовольно вздохнул. — Учуяли запах жареного мяса. Спи, — я заёрзал: нелегко было спать, зная, что под нами могут бродить голодные звери. Нелегко было спать, когда ветви были искривлёнными, будто не единожды сломанные кости. Но я закрыл глаза и постарался уснуть: сон восстанавливал силы, необходимые для скитаний по этим чащобам. Постепенно усталость забирала своё, и я погружался в дремоту. В Лагере существовало негласное правило: сказанное ночью не обсуждалось ни наутро, ни когда-либо ещё. Не знаю, сколько Хаган прожил среди нас, но этого оказалось достаточно, чтобы он усвоил это правило. Он заговорил тихо, надеясь, что я сплю и не слышу его слов: я слышал и слушал внимательно. — Ты часто плакал по ночам, — я стиснул зубы. — Просил меня отвести тебя к маме, — он усмехнулся, — как будто она могла бы тебе помочь. — Я потратил много лет, чтобы забыть свои первые годы пребывания в Лагере, я не хотел их помнить. — Ты просил меня помочь тебе, как будто я мог тебе помочь. Старшим запрещено помогать младшим, особенно младшим. Тебя бы заклевали за дружбу со мной, они бы и меня заклевали, — в его голосе что-то надломилось: ему было больно, он хотел мне помочь, маленькому мне. — Ты продолжал повторять, что мы выберемся, что мы убежим… — я зажмурился: я всегда считал чудовищным, самым чудовищным явлением Лагеря то, как в нём относились к совсем юным мальчикам. Невыносимые страдания. Невыносимое зрелище. — А потом ты плакал и грозился убить их всех и снова умолял меня, а наутро меня избивали мальчишки и заставляли бить тебя. Прилюдно, — он говорил правду: тех, кто замышлял побег, подвергали и не таким пыткам. Я нахмурился, сжал руки в кулаки. — А потом ты возненавидел меня. За то, что я не спасал тебя. А потом ты… — где-то завыл одинокий волк. Протяжно и жалобно. Как только вой прекратился, другие волки запели свои волчьи песни. Хаган замолчал. Той ночью я не спал.