Пришедший из леса

Shortparis — Новое новое Когда я проснулся, Хаган был уже на земле, шептал что-то над своей котомкой на неизвестном мне языке. Я попытался отвязать себя и чуть не упал в процессе: Хаган даже не повёл головой. — Мы будем передвигаться по ночам теперь, — сказал он, едва ноги мои коснулись земли: после ночи, проведённой на суку, болело всё. Заныли только начавшие заживать раны. Я попробовал потянуться, но корочка, покрывшая их, лопнула, и я зашипел. — Почему? — спросил я, забирая из его рук холодный кусок мяса. Я понимал риски разведения костра, понимал необходимость ночи, проведённой над землёй, но передвигаться ночами было гораздо опаснее, чем передвигаться днём: ночью хищники бодрствовали, а ночи, между тем, с каждым днём становились холоднее и дольше. Хаган недовольно потянул воздух и посмотрел на меня взглядом, призванным испепелить меня за непонятливость. — Ты много говоришь! — он надел котомку на себя, подтянул самодельный ремень, хотел двинуться вперёд, но я остановил его, мягко, не поддаваясь его раздражению. — Ты ничего не объясняешь мне, — Хаган смотрел мне в глаза, но я видел только нахмуренные брови под капюшоном. — Мне хотелось бы знать, почему нам следует передвигаться в самое небезопасное время суток, — Хаган фыркнул и резким движением плеча сбросил мою руку, но с места не сдвинулся. — Разве милые Смотрители не рассказывали вам, что делают с беглецами? Я думал, они расхваливают свои доблестные подвиги, — он произносил их прозвище с невероятной желчью, всякий раз, как заговаривал. Я усмехнулся: я не только знал истории, я сам стал в Лагере своего рода историей: мальчик, который попытался сбежать, распятый мальчик. Хаган внимательно наблюдал за эмоциями, сменяющимися на моём лице. Когда моя ироничная улыбка стала действовать ему на нервы, он приблизился ко мне и зло зашептал: — Так вот, твои милые Смотрители стравливают собак, и пока они не возьмут след, бьют их, морят голодом, отчего те свирепеют и делают всё, чтобы угодить хозяевам! Это кажется тебе смешным? Хаган был выше, старше, в разы сильнее. Он был вспыльчив при всей своей сдержанности и холодности, но по какой-то причине я не боялся его: он не стал бы причинять мне вреда, даже если бы хотел. Он знал это, я знал это. Тем не менее он угрожал мне всем своим видом. — Мне кажется, что эти измученные голодные псы не так хороши, как ты думаешь, — злость его достигла точки кипения, едва я закончил фразу. Хаган развернулся на пятках, оставив после себя следы, зашагал с небывалой скоростью, пытаясь расправиться с гневом, надеясь, что движение спасёт его от агонии. Я побрёл за ним. Он вдыхал воздух, но выдыхал ярость, и она никак не покидала его. Через пару минут он так же резко развернулся и подошёл ко мне. — Если псы кажутся тебе милыми зверушками, почему бы тебе не остаться здесь и не приласкать этих тварей? — лицо его скривилось под тряпкой. — Что же ты так долго размышлял: бежать или оставаться? — он ткнул меня в грудь, и я отлетел назад, почти упал. — Понравилось висеть на кресте? Организовать второй? Оставить здесь, чтобы эти ублюдки нашли тебя и скормили милым зверушкам? — я не понимал, что привело его в ярость, пока он не упомянул крест: в первое мгновение я покрылся корочкой льда от головы до пят, оцепенел, а после меня захлестнула волна небывалого жара. Загорелись руки, загорелась голова, что-то под кожей закипело, взорвалось. — Не смей… — процедил я сквозь зубы. Сжал руки в кулаки, сжал челюсти, затрясся. Он победно вскинул голову, выпрямился. — Держи язык за зубами, если не знаешь, на что способны звери, выращенные ими, — он развернулся ко мне спиной. Его слова, его тон, его злость передались и мне, и я закричал ему в спину. — Они вырастили и нас! — это стало последней каплей для Хагана. Когда я увидел его глаза, они блестели диким огнём, почти светились, а из ладоней, в которые он впился ногтями, закапала кровь. — Чем я лучше? — крик его был настолько сильным, что в ушах у меня зазвенело. Дерево, стоявшее рядом, затрещало. Птицы, сидевшие на нём, вспорхнули с криками и улетели прочь. Дыхание Хагана дробилось. Он перестал моргать. Я понял одну простую истину: Хаган ненавидел собак. И себя.

…

Мы сделали привал днём, видимо, нас действительно ожидали морозные бессонные ночи. Хаган мгновенно уснул, привыкший спать, когда есть возможность, однако сон не шёл ко мне, и я всё думал, и думал, и думал. О чёртовых псах, и как Хагану удалось избежать встречи с ними, о том, что Смотрители были последними отморозками, не пропустившими ни единого шанса согрешить: наверное, в день, в день, если не в час, они нарушали все заповеди всех религий, потому и не проповедовали ни одной. Я думал об Ансельме и о лесе, простирающимся на многие мили, о тишине, о словах, о жизни. Мыслительный процесс утомил меня, и я поддался чарам тревожной дрёмы. Впрочем, эти чары работали недолго: через некоторое время меня разбудило рычание. Я приоткрыл глаза и понял, что звук, исходящий из-за моей спины, реален и пришёл не из снов; что я лежу в лесу на подстилке из листьев, пахнущих влагой, что до раннего заката оставалось ещё несколько часов, что собирается дождь, что за моей спиной — животное. Я никогда не встречался с дикими хищниками, но был уверен, что любое неверное движение будет стоит мне жизни. Бежать было некуда, да и скорость даже самого быстрого моего бега не сравнилась бы со скоростью голодного зверя. Я осмотрел землю перед собой: ни подходящих коряг, ни камней. Недолго, признаюсь, думая, повинуясь скорее порыву, нежели логике, я начал двигаться, привставать на локтях. Животное рычало тихо и низко. Не могу сказать, угрожало ли оно мне или предостерегало, но во всяком случае не изменяло утробных вибраций, поэтому я продолжил. Когда я сел, рычание на миг утихло, а после возобновилось. Я сжал зубы, волосы встали дыбом: животное, наверняка, рассматривало меня, искало слабые места. Собрав всю свою волю, я обернулся. Животного не было. Был только Хаган, лежащий спиной ко мне, спящий и беззащитный. Я побледнел, когда понял, что рычание исходит от него, тарахтящее, мерное, но пугающее. У него задёргалась нога: я видел, как похожим образом дёргали лапами щенки. Я сидел неподвижно, прислушиваясь. Он перевернулся на другой бок, оказавшись лицом ко мне. Точнее, тем, что было недавно человеческим лицом. Он повернулся ко мне не лицом, не мордой: чем-то средним, покрытым шерстью, но сохраняющим человеческие очертания, с зубами, походящими на клыки. Его руки были покрыты шерстью. Я видел, что тело его изменяется, но не мог вымолвить ни слова, не мог пошевелиться. Хаган, почувствовав мой взгляд, открыл глаза.