Пришедший из леса

Christian Reindl — Loki Глаза его были светлыми, янтарными, насколько я мог судить. Хаган замер, но прежде, чем он застыл, рука его легла на пояс, под плащ, под рубаху, изодранную и старую; никогда прежде я не замечал, что он носит кривоватый кинжал на поясе, однако тогда не заметить было сложно. Движение выглядело привычным, даже отточенным. Он потянулся к оружию так, словно делал это десятки раз ранее. Хаган смотрел, и глаза его были полны ужаса, решимости и в то же время смятения: он не мог убить меня, он не хотел этого. Глаза его стали принимать привычный синеватый оттенок, и шерсть втянулась в кожу, подобно тому, как кошки втягивают когти. Он лежал, неподвижный и полностью остекленевший. Через минуту у него дрогнула бровь. Крохотное движение. Движеньице. Я понял, что рот мой был открыт всё это время: мне не удалось ни крикнуть, ни выдохнуть. Я не верил ни в рай, ни в ад, ни в божественный промысел, ни в магию, но этот человек, я более не был уверен в своих суждениях: существо, лежащее передо мной, являло собой воплощение чего-то мифического, волшебного, потустороннего. Я осмотрел его: снова человек, всё тот же человек, снявший меня с креста. Всё тот же Хаган, нёсший меня на плече, учивший разорять беличьи запасы. Всё тот же Хаган с изогнутой бровью, который не знал, что следует сказать или сделать, следует ему молчать и ждать, когда я задам вопрос, или же ответить сразу, поэтому мы пялились друг на друга, будто животные в преддверии бойни. Хаган зашевелился, я дёрнулся. Он усмехнулся, поднял котомку, посмотрел на меня, будто смотрел в последний раз. Гримаса боли исказила его лицо. Я понял, что он даровал мне жизнь, что он убивал всех, кто раскрывал его тайну. Я понял и откуда эта сила, и обострённый слух. Хаган развернулся. Я пошёл за ним, не зная, чего ожидать. — Ты мог сказать мне, — тихо, хрипло, всё ещё шокированный, сказал я, Хаган сжал кулаки: он был взвинчен. — Прежде чем… — Хаган ринулся на меня. — Прежде чем что, м? Прежде чем ты увидел, что я монстр? Прежде чем задумался о том, скольких я убил? Я убил многих, не стану спорить! — он кричал, и гнев выливался из него, как из переполненного сосуда. Он кричал на меня, на мир, на свою судьбу, но делал это так, будто я был виновен во всех его неудачах, во всём несправедливом, что случилось с ним. — Я убивал, чтобы не убили меня, а убить меня хотели многие! — он улыбнулся зло, и я почувствовал всю силу, что он скрывал в себе. — Я хочу лишь понять, — мне было страшно, не стану скрывать, но если бы Хаган имел хотя бы малейшее намерение убить меня, ему не за чем было спасать меня, выхаживать. Глаза Хагана сверкнули. — Понять? — зашипел он. — Меня? — из его ладоней снова текла кровь. — Ты делаешь себе больно, — я умолял. Заморосило. Хаган запрокинул голову, разжал истерзанные когтями руки. Его била мелкая дрожь. Хаган закивал. — Хорошо! Хорошо, — я нахмурился: он был слишком непредсказуем, чтобы понять, что он скажет или сделает в следующий момент. — Когда я сбежал, они натравили собак. Я блуждал по лесу: маленький мальчик, впервые оказавшийся здесь, — Хаган развёл руками. — По ночам шёл снег, а к утру таял. Я заболел, я был голоден, ел зверей сырыми, а когда не было зверей, ел листья, — я обнял себя руками. — Я кашлял не переставая, грудь болела, будто в неё всадили пять стрел, и я упал и не поднялся, — по телу пробежали мурашки, холод, который испытывал маленький Хаган, добрался и до меня. — Собаки были быстрыми, но волки были быстрее. Волки — думал я, а они оказались лишь полуволками. Он вгрызались в меня, пока я не превратился в кровавую массу, а потом ушли, бросив меня собакам, — Хаган улыбнулся, и эта улыбка была страшнее, чем плети Смотрителей. — Я загрыз всех собак через пару дней. Я скитался по деревням, пока однажды дети фермера не увидели мою волчью сущность. Мне пришлось убить их. А после меня стали преследовать охотники, — он снял с пояса кинжал и бросил мне под ноги, будто сплюнул. — Понял? — насмешливо спросил он. Я отрицательно покачал головой. — Так я и думал! Волки, полуволки, убийства, охотники — не укладывалось в голове. Я стоял, будто был деревом, вросшим в землю, и не мог сдвинуться с места, заставить себя идти. Дождь усиливался, делая одежду тяжёлой, а я всё стоял и стоял, не замечая, как растаявшие снежинки на моём лице смешиваются со слезами. Хаган стоял тоже. — Понять меня может только недочеловек, ты ещё, — он горько улыбнулся, — далёк от этого, — его спина замаячила перед моим взглядом. Меня обдало волной боли, словно разрушилась стена, сдерживавшая её. Боль поднялась быстро, поднялась откуда-то из-под рёбер. Заколотилась, как птица с подбитым крылом, застонала, как раненое животное. Сколько боли хранилось во мне все эти годы, я и не знал. Я хранил её у сердца, под самым сердцем. Вынашивал, как матери вынашивают детей. Я кормил её своими бедами, прикармливал с рук, оглаживал бока, чесал под ухом, пока она всё множилась и росла. Я не был её хозяином, её другом или врагом — я был её домом. Я закрыл глаза, не заботясь о том, что Хаган исчезнет из поля моего зрения, сжал кулаки: боль клокотала, боль завывала, вторя порывам ветра. Боль разрывала меня. В Лагере не принято было плакать: я плакал, в Лагере не принято было жалеть: я жалел. Я жалел всем своим естеством, что позволял себе столько лет быть рабом, быть ничтожеством, позволял обращаться с собой как с грязью, как с вещью, что позволял себе думать, что я ничто. Я жалел всех детей, попавших в Лагерь, ставших его пленниками: жалел несчастного Ансельма, ни в чём неповинного доброго мальчика, жалел Хагана, за свободу заплатившего кровью. И никуда не было деться от жалости. Я не хотел, чтобы было плохо, настолько раздирающе больно хотя бы кому-то из нас. Я не желал зла даже самым отвратительным из детей, которых встречал в Лагере: они были всего лишь детьми, мы были всего лишь детьми! Я открыл глаза: природа перестраивалась с осени на зиму. Мне показалось, будто я слышу, как один сезон поражает другой, как они борются, титаны из железа и стали, льда и листьев, представил, будто вместо крови из них льются дожди и листопады. Я вытянул руку: снежинка упала на ладонь. Я улыбнулся ей, и она растаяла, оставляя меня одного. Одного в огромном лесу без конца и края, оставляя наедине со своей свободой. И я побежал. Я видел, куда пошёл Хаган, я побежал к нему, обогнал его, не заботясь ни о чём, кроме воздуха в моих конечностях. Я был счастлив здесь: с полуволком, которого едва знал, без крова над головой, без Смотрителей за спиной. Я закружился, поскользнулся, упал прямо в грязь и засмеялся, хлопая по комьям грязи руками. Хаган остановился передо мной, посчитав, наверное, безумцем: я был не безумен, но счастлив, потому что понял: Хаган сам заточил себя в своё проклятие, нарёк уродом, позволил себе считать себя никем, я же освободил себя от этого бремени. Он прервал мои размышления. — Умом тронулся? — он был хмур, я весел, мы были так похожи, почти одинаковы, но в то же время так разительно отличались. Я замер, не скрывая улыбки, посмотрел на куски серого неба, видные за пиками елей. — Я понял, Хаган, — пробормотал я, вдыхая запах грязи, дождя и листвы. — Как надо плакать, — Хаган фыркнул, не видя связи в моих словах. Его босые ноги зашлёпали рядом. — Вставай, ты заболеешь, — буркнул он, не останавливаясь. — Жалеть! — крикнул я ему вдогонку. — Прощать! — он остановился, кажется, глубоко вдохнул, судя по тому как распрямилась спина. — Прости себя, — крикнул я ему, вставая. Он обернулся, заглянул мне в глаза. Хаган злился, хотел кричать, но что-то остановило его. Он нахмурился ещё сильнее, кажется, его брови соприкоснулись у переносицы. — Они вышибли из тебя часть разума, — я усмехнулся.