Пришедший из леса

Wednesday Addams — Paint it Black Страх, тугой и липкий, осел на изнанке тела. Пространство, растворившееся в темноте, не сулило ничего, кроме всё новых и новых страхов: удастся ли нам скрыться, прежде чем псы отыщут нас? Почему я был так глуп и отвлекал Хагана? Хаган скрывал наши следы как мог, какими-то неведомыми мне способами, поэтому был так излишне сосредоточен и молчалив, а я отвлекал его, и теперь мы оба будем расплачиваться за моё любопытство. Нутро клокотало, вспенивалось и бурлило. Исходило рябью, будто бы водная гладь, в которую бросили камень. Я передвигался как тень, движения мои были доведены до автоматизма, в них не прослеживалось ничего человеческого — исключительно механическое. Я знал, что, если ослушаюсь Хагана, к утру буду трупом, покойником. Знал, что без него нам не выжить, без его знаний, волчьих уловок. Он нёсся впереди, не зная ни усталости, ни холода. Он не отдавал приказов, ничего не говорил, но этого и не требовалось: каждый его шаг был для меня бескомпромиссным предложением: следуй или умри, торопись или сгинь. Я не собирался в могилу, ни в тот день, ни в следующий; как не собирался и встречать Смотрителей и тварей, что они с таким энтузиазмом и старанием выращивали в псарнях. Не сегодня, не из-за них! — повторял я про себя и мчался вперёд, сквозь кусты, сквозь стройные ряды елей. Вперёд, вперёд и никуда более. За Хаганом, за его маячащей спиной, к которой плащ прилип намертво, от того, как сильно и обильно он вспотел. Собачий лай преследовал нас. Звери гнались, бесновались и завывали протяжными воплями, леденящими душу. Холод проникал в горло, драл глотку, лицо и кисти сводило судорогами боли, но мы бежали, а они гнались за нами — остановка была недопустима. Однако Хаган замедлил бег, а после и вовсе перешёл на неспешный шаг. Я обернулся, надеясь, что он запыхался, что он вот-вот возобновит бег, однако догадывался, что Хаган не успел устать, что он преследовал иную цель. Лицо его белым пятном разрезало тьму, я не видел выражения, но почувствовал, и мне стало дурно. Я был готов направиться к нему, отговорить от этой затеи: ему не надо было жертвовать собой, чтобы спасти меня — в этом не было смысла, по крайней мере для меня. — Беги, — тон его не допускал пререкательств. Я отчаянно замотал головой, памятуя о данном обещании подчиняться его приказам. — Беги! — он повысил голос. — Они убьют тебя! — не перейти на крик было сложно. — Если я не убью их первым! — Хаган вдохнул глубоко, и рёбра его разошлись причудливым образом, позвоночник скрючился, плечи стали шире, затем уже. Стало понятно: Хаган готов обратиться. — А теперь беги! — глаза его сверкнули, подобно блестящему снегу, из пальцев показались когти, из кожи полезла шерсть. Волна страха подтолкнула меня, ноги сами понесли вперёд, будто управлял ими не я, а кто-то другой. Под ногами хрустел снег и листья, объятые инеем, Хаган остался позади, как остались и чудовищные звуки его обращения: хрипы и стоны, сменившиеся на утробное рычание и тихие звуки, похожие на скулёж, которые осели на барабанных перепонках и звенели, пока я бежал. Я не думал о том, куда направляюсь, не знал, не мог знать: однообразный пейзаж чащобы, погружённой в сонное молчание, нарушаемое далёким лаем и приглушёнными криками Смотрителей, будто бы не менялся. Нельзя было утверждать, что я вообще сдвинулся с места, настолько однообразны были сосны и ели, ели и сосны, среди которых я петлял. Кусты. Коряги. Биение сердца. Кусты. Сосны. Ели. Замёрзшие лужи. Ямы. Кусты. Страх. Страх и спешка. Человеческие голоса ярким всплеском хлынули мне в уши, и я замедлился, переводя дыхание и вслушиваясь: волка не было слышно, только собаки надрывались, пронзительнее и звонче. Воздух перестал помещаться в груди. Я не осознал момент, когда начал замедляться: внимание моё поглотили звуки отдалённой битвы. За моей спиной определённо происходила настоящая битва: Хаган боролся с обезумевшей от голода и мороза сворой, которой, вне всяких сомнений, помогали Смотрители. Эти бездушные, безжалостные твари. Хаган велел мне бежать, спасать свою жизнь. Я обещал не прекословить. Но я не мог оставить его на растерзание кровожадным монстрам. Мышцы напряглись, будто я был исполином, наполненным не человеческими органами, а свинцом или сталью. Тело, казалось, потяжелело. Я зажмурился до слёз, до разноцветных звёзд, разрезающих темноту. Одна-единственная мысль пульсировала в черепной коробке: я должен спасти его, я должен спасти, я должен спасти его. Хаган прошёл через ад, Хаган вернулся за мной, зная, чем обернётся его выходка, вернулся, готовый отдать жизнь за меня, для меня, ради того, чтобы его младший брат, который забыл о самом его существовании, мог жить вне лагерного смрада. Неужели я не мог отплатить ему тем же? Не обдумав свои действия до конца, не придумав плана, я ринулся на выручку. Да, размышлял я, набирая скорость, у меня нет ни клыков, ни когтей, ни силы, соразмерной с силой Хагана, но во мне плескался гнев, дающий, наверное, бесконечный запас энергии, у меня была ловкость, хитрость и небезразличие. Если Хагану суждено умереть в этом лесу, то и мне тоже. Наши судьбы были связаны с самого начала, и связь лишь окрепла, едва он снял меня с креста. Если Хаган бился за мою свободу, то я решил биться за его. За право найти своё место в мире, за право познать радость, за право жить.