Пришедший из леса

Danheim — Kammergrav Бойня. Это слово всегда приходило на ум, когда я вспоминал события той ночи: Хаган ревел, напрягаясь всем своим волчьим телом. Он был огромен, страшен и зол, и в этой злости заключалось слишком много человеческого: сердце моё болело, щемило от мыслей, что в зверином обличие он всё равно оставался человеком, не желающим крови, не желающим насилия, но творящим его во имя моей защиты. Он раскрыл окровавленную пасть, и я увидел белые, острые, как кинжалы, клыки, обагрённые кровью: он набросился на пса, впиваясь тому в шею, поднимая его над землёй, тряся его, как тряпичную куклу, пока наконец не сомкнул челюсти и не вырвал кусок, и новая кровь осела на его шерсти и пасти. На него накинулся другой пёс, и Хаган, не жалея сил, с остервенелой яростью откинул его в дерево. Послышался хруст собачьих позвонков, жалкое скуление и новый лай. Собаки окружали его, нападали, а он боролся. Смотрители подоспели недавно и не спешили бросаться в бой: выжидали, пока зверь, пока Хаган выбьется из сил, пока их шавки не ранят его. Я заметил, что Хаган был ранен в ногу и, кажется, в плечо. Я пригнулся: пока собаки были заняты им, у меня было преимущество. Ветер благоволил мне, и я воспользовался этим. Подобраться к Смотрителям со спины было сложно, пришлось обогнуть их. Я напрыгнул на Смотрителя, безоружный, замерзший и воспламенённый страхом. Мне нужно было их оружие, без него я был практически бесполезен. Клинок обнажился, я увидел его мерцание в свете луны, и в то же мгновение Хаган перелетел через моего соперника, вырывая кинжал вместе с рукой. Реки крови полились на меня. Ужас застыл в лёгких. Хаган сплюнул оторванную руку, а Смотритель кричал. Псы устремились в нашу сторону. Хаган посмотрел на меня, словно бешеный: таким он и был, взбешённым. Он заслонил меня, как каменный страж или ангел-хранитель, шерсть встала на его загривке, отчего он показался ещё крупнее и злее. Я пополз к оторванной кисти, разжал холодные пальцы и забрал оружие. Сзади послышался хруст, и я успел повернуться вовремя: собака бросилась на меня сзади, на Хагана — две спереди. В тот миг звуки смешались: их стало так много, все они стали чрезмерно громкими, что запутались, плющом обвивая уши; а после затихли и взорвались, обратившись единой шумовой волной. Меня оглушило. Я стоял там один напротив разъярённого зверя, обезумевшего и кровожадного, его глаза сверкали и предвещали лишь одно: мою неизбежную гибель. Словно в полудрёме я ринулся на него: зубы стиснули мне то ли икру, то ли бедро, пытались вцепиться в локоть, но оружия я не выпустил, и только когда кровь пса потекла по моим рукам, я понял, что всё ещё жив. Хагану повезло меньше: Смотрители ранили его, и я бросился на них, впитав ярость убитой псины. Они были старше, опытнее, возможно, даже хитрее, но лица их, мелькавшие перед моим рассеянным взглядом, ужасались при виде меня: раненого, запуганного мальчишки, с одним ножом в руках и звериным оскалом. Мы дрались как древние люди, не зная жалости — только отчаяние. На кону стояли наши жизни, и никто не был готов отдавать их просто так. Хаган метался от собак к моим противникам, нападая и обороняясь одновременно, он был дьяволом во плоти, несущим боль и смерть. Он вытолкнул меня, и воздух выбило из лёгких. Внутри заболело, свело судорогой, и когда я вдохнул, воздух будто застрял в горле. Я затрясся всем телом, осознав, что вокруг издыхали животные и люди. Шум превратился в звон, высокий, протяжный и мерзкий. И вдруг из тьмы возникла чудовищная морда Хагана. Он не говорил, не моргал, почти не дышал. Он замер всего на мгновение, но я понял то единственное, что мне следовало понять: Беги. И я побежал, хромая и падая. Я бежал, а за мной следовал кто-то. Звон, гудящий в голове, не позволял мне слышать преследователя, но чувства, обострившиеся от страха, улавливали движения позади. Вскоре кто-то остановил преследователя, вероятно, это был Хаган, охраняющий моё отступление. Я бежал, и на мне словно не было ни ран, ни синяков, ни ушибов. Я бежал, подталкиваемый нескончаемым источником энергии — страхом. Я бежал, зная, что единственное, что я должен — выжить. Я бежал даже тогда, когда начало светать, бежал, когда лес закончился. Бежал по полю на онемевших ногах, покрытых моей засохшей кровью. Я бежал и бежал, и бежал, пока не упал, задыхаясь, но и тогда я полз, уходя от невидимой, уже не существующей погони. И вскоре всё стихло: и звон, и ощущения, и судороги измученных мышц, и цвета, и мысли.