Пришедший из леса

Berlin Aires — Solskin Лицо Хагана, изуродованное шрамами, у многих вызывало страх: где бы мы ни появлялись, нас встречали шепотками и осторожными взглядами. Я быстро привык к этому и всегда отвечал улыбкой, Хаган же стеснялся и своего лица, и кистей, и всякого напоминая о том времени, когда мы скрывались в лесах вдвоём. Я помню, как предложил ему отправиться к людям, и как он, наполненный невероятной силой, сжался, будто уменьшился в размерах, а глаза его наполнились страхом: прежде мне не доводилось видеть его таким напуганным. — К людям? — спросил он тихо, и руки его сжались в кулаки. Хаган не верил, что люди могут быть доброжелательными или верными, честными или снисходительными. Я улыбнулся тогда, игнорируя собственную злость и обиду на Смотрителей, сотворившими с нами это, и ответил: — Мы же тоже люди, — Хаган нахмурился: в такие моменты он выглядел старше своих лет, опаснее, устрашающе. — Мы не такие! — он отвернулся, устремив взгляд в небо: ему нравилось наблюдать за ползущими облаками, кажется, эта привычка появилась у него тогда, когда я нашёл его в лесу, теряющего сознание, промёрзшего до костей. Облака успокаивали его, даря покой покалеченной душе. — Дай им шанс, дай мне шанс! — я видел, как сходились и расходились его рёбра: он всегда глубоко дышал, когда злился. Молчание растянулось надолго, Хаган размышлял тщательно, не упуская ни одной детали, просчитывая наперёд возможные опасности. Наконец я подошёл к нему и положил руку на плечо — это приводило его в чувства, отвлекало от анализа. Хаган доверился мне, и я был ему благодарен. Оказавшись в первой деревушке, я понял, что пришло моё время быть ответственным за нас: Хаган застыл, когда увидел крестьян в полях, провожающих нас взглядами, пока мы приближались. Я подтолкнул его следовать за мной. Я посмеялся бы над его робостью и удивлением, однако, зная, через что именно пришлось пройти Хагану, не стал даже улыбаться. Самым большим шоком для брата стала семья, приютившая нас: она состояла из пяти ребятишек и молодой пары. Они отнеслись к нам с трепетом и заботой, и Хаган всё спрашивал меня, когда мы оставались наедине: почему они добры к нам? Я не знал ответа, я был рад. Однажды увидев, как мать обнимает дочь, Хаган так вылупил глаза, что отец семейства рассмеялся над ним, и мне пришлось объяснять ему, что мы сироты, вынужденные странствовать, чтобы найти себе кров и пищу. Джереон посмурнел, припомнив войну, унёсшую жизни многих, мне пришлось сочинить, что именно война, о которой я ничего не знал или не помнил, унесла жизни наших родителей. С того дня он больше не смеялся над нами. Мы помогали его семье чем могли и понравились настолько, что они предложили нам остаться. Нам пришлось отказаться, потому как Хаган и так слишком долго находился среди людей и, хотя и не признавал этого, я видел, что ему нужен отдых. Нужно переварить увиденное. Нас провожали всей семьёй, а самые маленькие дети плакали. Одна из дочек Джереона подарила нам венки: Хаган ещё долго хранил его, даже после того, как он завял. Со временем я обнаружил, что у меня есть талант располагать людей к себе, что не раз спасало нас от всеобщего осуждения или недовольства: к чужакам относились с опаской, но стоило мне заговорить, как недоверие сменялось улыбками, а настороженность превращалась в симпатию. Мы посетили множество деревень и несколько городов, города поражали нас всякий раз: мощёными улочками и знакомым запахом лошадиного навоза, суетой и кабаками, в которых шумели по ночам. В одном из городов в свободное время я и начал писать свой рассказ, а Хаган удивился, что я не позабыл грамоту. Я позволил прочитать ему свои наброски, и ещё не начав, улыбка тронула его лицо. — Ты пишешь всё так же криво, — заметил он и стал исправлять ошибки. Я предложил ему заполнить пробелы в истории, которую писал о нас. Поначалу он противился этой идее, но всё же согласился. Он долго сидел в ночи, размышляя, что именно он мог бы рассказать, что исправить, и спустя несколько часов принялся писать. Он писал увлечённо, почти одержимо, яростно перечёркивая слова и целые предложения, выдумывая новые формулировки. Кажется, ему понравилась моя идея, кажется, он понял, какой целительный эффект несёт в себе это занятие: рассказывая нашу историю, мы получали возможность ещё раз сразиться с демонами прошлого, дать им лица и прозвища, дать им жизнь, а после — забрать их. Возможность понять, что демоны остались в прошлом, поверженные и умерщвлённые. Хаган писал тогда всю ночь и уснул, уронив голову на стол. Поутру он без слов отдал написанное мне, и настал мой черед улыбаться его аккуратным завиткам, чем-то похожими на мой почерк, но более аккуратный.