И расцветает орхидея

Дни проходили в суете. Подготовка к Охоте каждый год была практически одинаковой, и всё же нашлось немало деталей, которые требовали внимания Цзинь Лина. Как и в случае с Советами, Цзинь Гуанъяо занимался всем — до последней мелочи — лично, и теперь у служащего, которому Цзинь Лин поручил организацию, было множество вопросов о том, выбирать ли проверенные решения предыдущего главы или же у Цзинь Лина есть собственные. Цзинь Лин желал бы изменить всё, не следовать за Цзинь Гуанъяо ни в чём совершенно — однако, изучив записи и поразмыслив, вынужден был признать, что младший дядя знал своё дело. Основную часть значимых моментов пришлось оставить неизменными. И хотя от всего этого виски наливались свинцом, а на душе становилось муторно и тяжело, ещё сложнее оказался разговор с дядей. Цзян Чэн прибыл на следующий день после того, как были отправлены приглашения. — Это ещё что?! — потрясал он золочёной бумагой. — Сначала ты просишь совета у этих… двоих, а теперь переносишь Охоту? Где это видано? Вэй Усянь предложил, да? А ты так сразу и послушал, сам подумать не мог? Охота на Байфэн — традиционное развлечение при летнем Совете кланов, Цзинь Лин, нельзя их разделять. Как будто без этого кривотолков мало! — закончил он раздражённо и словно бы устало. Цзинь Лин, впрочем, тоже устал. — И отчего сразу идея Усяня?! — вскинулся он. — Я сам так решил… — Ну как же! Переломать бы тебе ноги, чтоб меньше лез, куда не следует… — Дядя! — Именно! Я твой дядя, а не… — Глава Цзян, хватит! — Цзинь Лин взмахнул рукой. Он желал сказать, высказать слишком многое, но не знал правильных слов, а первые попавшиеся с Цзян Чэном ничем не помогли бы, а то и сделали бы хуже. Следовало остановиться. Прошедшие полгода научили его сдержанности, и он лишь повторил тихо: — Хватит. Цзян Чэн взглянул на него удивлённо: — Надо же, как заговорил — «глава Цзян», — сощурился он, но продолжать не стал, вместо того, вздохнув, спросил: — Ну и зачем переносить, объясни? Что это за необычайное развлечение, о котором говорится в приглашении? Ещё и опытные заклинатели тоже пусть охотятся? Цзинь Лин жестом пригласил дядю сесть и опустился за столик сам. Он налил две чашки чаю, полностью сосредоточившись на этом занятии, чтобы успокоиться, а после рассказал о Бинфэне и пояснил, почему до конца весны тянуть нельзя. — Значит, Бинфэн, — Цзян Чэн пытался сохранить строгий вид, но Цзинь Лин заметил, как глаза его осветились интересом. — Мысль в самом деле неплохая, из этого может что-то получиться, — сдался он наконец, но после короткого молчания добавил снова недовольно: — Ты мог обратиться ко мне, а не к Усяню, я, вообще-то, тоже кое-что понимаю в диковинных духовных зверях. Цзинь Лин только кивнул и отпил чаю, не желая объяснять, что им двигало, а дядя тем временем, глядя в сторону, спросил тихо: — Как он? — В порядке, — Цзинь Лин слегка пожал плечами. Они ведь и говорили почти только о деле, Цзинь Лин не узнал ничего о жизни… дяди Усяня, о том, как он. Впрочем, ему в самом деле показалось, что всё в порядке. — Хорошо, — кивнул Цзян Чэн и одним глотком допил чай. Они обсудили приготовления, и вскоре дядя отбыл — зима в этом году задержалась, снега в Юньмэне растаяли не так давно, и всё ещё приходилось разбираться с последствиями вышедших из берегов рек и озёр и разбушевавшейся водной нечистью. Цзинь Лин проводил Цзян Чэна до главной лестницы и вернулся к делам.

***

Как и в предыдущие несколько дней, Цзинь Лин засиделся допоздна — пока не стало казаться, что от усталости он вот-вот потеряет сознание. Как и в предыдущие несколько ночей, сон не принёс желанного отдыха. Цзинь Лин проснулся задолго до рассвета от удушья, и пришлось несколько минут растирать ладонью горло, прежде чем удалось избавиться от ощущения, будто в него впивается струна. С того злосчастного дня кошмары часто приходили к Цзинь Лину, но ближе к концу зимы притихли. Последние дни же всё стало едва ли не хуже, чем в самом начале. Сомкнуть глаза снова после такого пробуждения было невозможно, и, взяв Фею, Цзинь Лин отправился на Ночную охоту. Сбежал, как делал беззаботным юнцом. Часть пути он пролетел на мече, оставляя Фее догонять, и лишь затем позволил ей вести. Сосредоточиться на охоте должным образом оказалось сложно, но и прочие мысли не беспокоили, пока требовалось поспевать за собакой-оборотнем, что взяла след. Цзинь Лин наслаждался этой почти что пустотой в голове и стремительным движением, по которому соскучился за дни, проведённые целиком за бумагами и разговорами. Он совсем не заметил, что оказался на землях, граничащих с Гусу Лань. Фея скрылась за очередными кустами и вдруг громко залаяла — но совсем не так, как лаяла на нечисть, а весело и радостно. Следом раздался смех, и Цзинь Лин замер, вслушиваясь. — Кто у нас здесь, а? — голос — тёплый и мягкий — совершенно точно принадлежал Сычжую. Зазвучали и другие — юные, незнакомые: — Какая милая! — Чья она? Что здесь делает? — Очаровательная! Только почему одна? — Хозяин, должно быть, где-то рядом? Мы помешали чужой Ночной охоте? Не отвечая на вопросы, Сычжуй позвал: — Цзинь Лин! Губы улыбнулись точно сами собой, и Цзинь Лин пробрался сквозь заросли. — Здравствуй, — поприветствовал он, и Сычжуй, тоже улыбнувшись, слегка поклонился: — Глава Цзинь. Его примеру последовала группа учеников лет двенадцати-тринадцати, и Цзинь Лин кивнул, ощутив вдруг смущение. В глазах этих детей он видел только почтение, щедро сдобренное любопытством, и своей искренностью они разительно отличались от большинства людей, с которыми Цзинь Лину обычно приходилось иметь дело, особенно в последние полгода. — Я, должно быть, помешал вам, — нужно было что-то сказать, и Цзинь Лин не придумал ничего лучше. — Вовсе нет, — тут же отозвался Сычжуй, по-прежнему мягко улыбаясь. — Может быть, присоединишься к нам? — казалось, он смутился своего предложения, потому следом добавил: — Если, конечно, это не обременит тебя. — С удовольствием, — ответил он, возможно, слишком поспешно, и улыбка Сычжуя стала чуть шире. — Благодарю, — снова слегка поклонился тот, — ученикам будет полезно на собственном опыте узнать, как проходит Ночная охота с собакой-оборотнем. — Фея будет только рада показать, — отозвался Цзинь Лин, в действительности думая о том, как сам он отчего-то рад этой внезапной встрече. — Славно, — Сычжуй кивнул и коротко коснулся его плеча. — Расскажешь ученикам, что нужно знать о поведении собаки? Дальше Цзинь Лин объяснял, на что обращать внимание, как понять, насколько близко цель и что она собой представляет, и отвечал на вопросы — немногочисленные, но дельные. Фея всё это время послушно сидела у ноги и принюхивалась, точно кого-то уже учуяла, а когда её наконец пустили, стремительно помчалась по следу. Из-за количества людей погоня несколько затянулась, но в итоге они настигли недавно пробудившегося обозлённого духа земли, потревоженного, вероятно, добычей глины поблизости. Стоя немного в стороне, Цзинь Лин наблюдал, как под руководством Сычжуя ученики усмирили и запечатали духа, не уничтожая. Невольно он опечалился, что среди его наставников не было ни одного столь чуткого и внимательного, — однако следом Сычжуй взглянул на него, светло улыбнувшись, и печаль истаяла. Скоро настало время прощаться, и Цзинь Лин, позабыв об этикете, поймал Сычжуя за запястье, удерживая. — Непременно приходи на Охоту на Байфэн, — попросил, скорее даже потребовал он. — Непременно, — пообещал Сычжуй и добавил: — До скорой встречи, — высвободив руку, он на мгновение сжал ладонь Цзинь Лина, прежде чем уйти. Скоро и он, и ученики скрылись из виду, и Цзинь Лин направился обратно в Башню золотого карпа.

***

Вылазка — а быть может, внезапная встреча с людьми из Гусу — пошла Цзинь Лину на пользу: несмотря на хлопоты и усталость, день выдался спокойным, и даже ночью сон, хоть и оказался тревожным, не полнился кошмарами. Цзинь Лин не помнил образов, лишь то, что они хаотично сменяли друг друга и будто бы перетягивали его между собой… Утро встретило привычной головной болью, и всё же он немного отдохнул. Впрочем, к вечеру напряжение вернулось. До начала Охоты на Байфэн оставалось меньше недели, и уверенность сменялась нервозностью. Всё должно — обязано! — быть идеально. Но если что-то пойдёт не так?.. Добавляли беспокойства и отчёты членов клана, охранявших гору. Твари спускались редко, но тёмная ци расползалась по склону, и было трудно сказать, как скоро она минует подножие и доберётся до поселения. Отступать, однако, было поздно, и чтобы сдержать тёмную энергию, Цзинь Лин отправил лучших мастеров Ланьлина, владеющих музыкальными техниками. К счастью, это действительно помогло. Затишье у горы Байфэн чуть успокоило Цзинь Лина, и, хоть полностью тревога и не ушла, он смог продолжить подготовку на трезвую голову. Время за хлопотами пролетало очень быстро, и за три дня до Охоты в Башню прибыл Лань Сычжуй. — Я пришёл повидать дорогого друга и помочь по мере сил, — улыбнулся Сычжуй, когда они обменялись приветствиями. — Я всегда рад тебе, — Цзинь Лин улыбнулся в ответ, ощущая, как грудь мягко заполняет спокойствие. Он осознал вдруг, что давно уже испытывает такое только рядом с Сычжуем. Понимание и взволновало, и отчего-то смутило разом. Чувствуя, как загорелось лицо, Цзинь Лин пригласил Сычжуя выпить чаю и, когда слуги подали напиток, сам разлил его по чашкам. Они виделись не так и давно, но Цзинь Лину казалось, что времени прошло слишком много, и отчего-то нестерпимо хотелось прикоснуться, только вряд ли это было уместно. Они вели привычный неспешный разговор, и Цзинь Лин чувствовал — Сычжуй хочет спросить о чём-то, только не решается. Поэтому он сказал сам, когда закончили обсуждать Бинфэна: — Что за вопрос тебя мучает? Ты можешь задать его. Сычжуй улыбнулся, опустив взгляд, и слегка качнул головой: — Мне кажется, или тебя беспокоит что-то, помимо Охоты? Каждое утро слуги старательно прятали следы усталости на лице Цзинь Лина, но Сычжуя обмануть не удалось. Цзинь Лин поколебался мгновение, неуверенный, стоит ли говорить об этом — о чём, собственно? — с Сычжуем, но затем понял: если открыться не ему, то кому ещё? Никому он не смог бы довериться. Он набрал в грудь побольше воздуха, будто собирался нырнуть в озеро, как бывало в детстве в Пристани лотоса, медленно выдохнул и признал: — Почти каждую ночь мне снятся кошмары, днём преследуют мысли о… Цзинь Гуанъяо. Сычжуй, я… растерян. Он ощутил тепло на тыльной стороне руки и лишь мгновением позже понял — это Сычжуй накрыл её своей ладонью. Дышать вдруг стало легче, только вот на глаза предательски набежали слёзы. Цзинь Лин моргнул, пытаясь избавиться от них, но это ничуть не помогло, напротив — слёзы хлынули ручьём. Он опустил голову, от стыда не зная, куда себя деть, однако Сычжуй ничего не сказал. Цзинь Лин почувствовал движение его ладони, а уже через миг Сычжуй оказался рядом, обнял за плечи и прислонил его голову к себе. Плакать захотелось только сильнее, и Цзинь Лин спрятал лицо, душа рыдания. И тогда Сычжуй запел. Это была совсем простая колыбельная, но голос Сычжуя, мягкий и чистый, очаровывал и обволакивал, заставляя забыть о прочем. Цзинь Лин заслушался, даже не заметив, когда слёзы отступили. Закончив петь, Сычжуй коротко погладил его по голове и произнёс негромко: — Эту колыбельную мне в детстве пел Ханьгуан-цзюнь, когда я бывал расстроен. — М, — отозвался Цзинь Лин прежде, чем осознал услышанное, а затем даже отпрянул, заглядывая Сычжую в лицо: — Ханьгуан-цзюнь умеет петь колыбельные? — Умеет, — засмеялся Сычжуй и снова коснулся его головы, прежде чем спросить уже без улыбки: — Отчего ты растерян? Цзинь Лин замер, почти испугавшись, что сейчас опять разрыдается, но, как ни странно, больше ему плакать не хотелось. Только чёрная тоска давила на грудь. — Я не понимаю, — начал он, — как он мог так притворяться. Как я мог обманываться? Мне всегда казалось, он любит меня, он был добрее дяди Цзян — добрее всех, на самом деле. Я смутно помню, как он носил меня на руках, когда я был маленьким, помню, как иногда лично занимался со мной каллиграфией, как искал для меня редкие книги… Всё было ложью? — он вздохнул и снова уткнулся Сычжую в плечо. — Просто не могло быть правдой… И даже если было — что с того? Он стоял за смертью родителей, его любовь не стоит ничего, уж лучше вовсе без неё! — и всё-таки слёзы настигли снова, но не душили больше, лишь тихо стекали по щекам. Сычжуй обнял крепче, и он проговорил глухо: — Отчего я всё ещё думаю, об этом, Сычжуй? Там, на горе, он собирался убить меня со всеми — колебался ли он? А впрочем, он был безжалостен достаточно, чтобы убить собственное дитя, так с чего бы ему переживать обо мне? — он замолчал надолго и наконец добавил: — Почему, несмотря на всё это, моё сердце переполнено болью, а не ненавистью? Сычжуй ответил не сразу, а когда заговорил, голос его звучал печально: — Легко возненавидеть чужака, но он — он был тебе семьёй. Предательство близких же ранит сильнее всего. — Если бы я только мог отомстить — но мстить больше некому… — Тебе нужно дать выход чувствам, — Цзинь Лин почувствовал, как Сычжуй кивнул. — После Охоты на горе Байфэн до Совета кланов ещё будет время, попробуй в промежутке найти несколько дней, чтобы мы отправились на Ночную охоту. Что скажешь? — Думаю, я смогу, — согласился Цзинь Лин. — Хорошо, — снова кивнул Сычжуй, и Цзинь Лин только теперь осознал вдруг, что давно уже сидит, уткнувшись лбом другу в шею. Ему разом стало жарко, он едва удержался, чтобы подняться спокойно, а не отпрянуть, и произнёс, отворачиваясь: — Я велю слугам сделать свежего чаю и… приведу себя в порядок. — Мгм. Цзинь Лин скрылся в крайнем смущении, однако на душе у него стало немного легче.

***

В последние дни перед Охотой подготовка была почти завершена, у Цзинь Лина оказалось больше времени на разбор прошений и прочих документов — и на беседы с Сычжуем. Поначалу, пристыженный тем, как повёл себя, как проявил слабость, он прятал взгляд, встречаясь с ним, но Сычжуй вёл себя как обычно, и постепенно Цзинь Лин преодолел неловкость. Более того, после того разговора с Сычжуем он стал лучше спать. Кошмары не отступили полностью, однако… каждый раз они в итоге переплавлялись в нечто иное, Цзинь Лину казалось, он слышал отголоски той самой колыбельной, а ещё — ощущал мягкие объятия. Не было смысла отрицать: Сычжуй пришёл в его сны. И Цзинь Лин… был счастлив этому. В день Охоты он проснулся в прекрасном настроении.