И даже во тьме найдётся свет

Среди тысячи наших привычных поступков мы не найдем ни одного, который мы совершали бы непосредственно ради себя.

«Мишель де Монтень»

***

«Великая Империя. 13 день месяца цветения уцуги, 1024 год»

«Территория Большого Императорского Дворца»

      Некоторое время за ним наблюдали, проверяли способности, креативность. Потом премьер-министр Хонест пригласил его к себе. Снова. И эта встреча значила больше, чем просто разговор. Премьер-министр с обманчиво-радушной улыбкой сообщил, что генерал Эсдес сочла его кандидатуру подходящей, и ему представится возможность поработать под ее началом. Но сначала нужно было проверить его совместимость с Тейгу «Перфектор». Молодой Брант встретил эту новость с воодушевлением, хотя в глубине души скребся страх. Тот самый, который возникает у человека, боящегося совершить ошибку. Он понимал, что мог оказаться неподходящим для Тейгу доктора Стайлиша и не попасть в отряд к генералу Эсдес. И хотя юноша не горел желанием служить под ее началом, в этом было что-то волнующее. Бен восхищался госпожой Партас, пусть и не признавался в этом другим. Она была его кумиром, человеком, который смог забраться так высоко благодаря своей гениальности. Брандт тоже хотел стать кем-то в жизни… И пусть связь с артефактом Первого Императора была установлена, оставалось странное волнение, как перед прыжком в неизведанное. Это было предвкушение.       По указанию Хонеста Бенедикта отвели на нижние ярусы императорского дворца, в лаборатории доктора Стайлиша, перешедшие в его распоряжение.       Войдя, Брандт сразу оценил масштаб и продвинутость места. Повсюду были инструменты, приборы и установки, многие из которых выглядели как плод безумной фантазии. Это место, некогда рабочее пространство доктора, дышало научным прогрессом, но в то же время отдавало запахом опасных экспериментов. По обе стороны тянулись стеллажи, уставленные пробирками с разноцветными реактивами и образцами, происхождение которых было сложно даже предположить. Посредине стоял массивный стол, окруженный хитроумными устройствами и механизмами, будто сошедшими со страниц научно-фантастического романа. Воздух звенел от жужжания приборов, а на стенах висели схемы, похожие на замысловатые головоломки. «Вот он — его новый мир, мир возможностей и ответственности, мир, в котором он сможет проявить себя, или погибнуть, не оставив следа». — пронеслось у него в голове.       Бен с завороженным взглядом приблизился к одному из чертежей. Детальное изображение внутренних органов, словно паутиной окутанных металлическими нитями, поражало своей сложностью. Рисунок был выполнен с маниакальной точностью, выдававшей гений и безумие создателя. Рядом на доске, исписанной хаотичными формулами и цифрами, доктор Стайлиш оставил свои комментарии. Брандт вчитался в неровную запись:       «Костная система: усиление конструкции до 22%. Жировая ткань: уменьшена на 30%. Мышечная масса: увеличена на 37%. Мозг: усилен симбиозом с металлом на 368%. Легкие: адаптированы к работе в условиях экстремальных температур. Органы чувств: чувствительность возросла на 95%».       Ниже, дрожащей рукой, была сделана пометка о необходимости повторных тестов.       «Боже, до чего же гениально! И безумно…» — промелькнуло в голове Брандта. Он невольно задумался о том, что двигало доктором Стайлишем, какие цели он преследовал, создавая подобные вещи. С каким сожалением Стайлиш был убит. Империя потеряла гениального ученого, пусть и одержимого безумными идеями. Брандт был уверен, что этот человек мог принести огромную пользу, если бы ему дали шанс. Теперь же все его знания, все его разработки перешли к нему. Груз ответственности давил на плечи, но одновременно с этим разгорался азарт.       Взгляд Бена скользнул ниже по схеме, и он замер, пораженный увиденным. Подробные рисунки показывали, как металл проникает в ткани человека, как срастается с ними, создавая нечто новое, нечто… пугающее. Рядом, словно зловещее предупреждение, алела надпись: «Необходимы углубленные тесты и эксперименты, чтобы увидеть влияние симбиоза металла и тканей (опасных зверей высокого класса) на функциональность человеческого тела».       Сердце Брандта бешено заколотилось. «Опасные звери высокого класса… Симбиоз… Что же он пытался создать? Какого монстра хотел получить?» – вопросы роились в голове, не находя ответов. Его внутренности содрогнулись Шорох за спиной заставил юношу вздрогнуть, вырвав из пучины мыслей. Тихий скрип двери, словно предостерегающий шепот, возвестил о чьем-то появлении. Брандт почувствовал взгляд, скользящий по спине, словно ледяной ветер, от которого по коже побежали мурашки.       Внутреннее сопротивление заставило его медленно обернуться. И мир вокруг словно замер. В дверном проеме, окутанная мягким сиянием электрических ламп, словно нимбом, стояла она – генерал Эсдес. Высокая, стройная, с водопадом лазурных волос, ниспадающих на плечи, и пронзительно-синими глазами, в которых отражалась вечная зима. Ее взгляд встретился с его, и время остановилось. На мгновение ему показалось, что она видит его насквозь, читает все его мысли и страхи. Легкая, едва заметная ухмылка тронула ее губы. Склонив голову набок, она изучала его, словно редкий экспонат, и наконец заговорила.        Ее голос, холодный и бархатистый, словно звон колокольчиков, нарушил тишину лаборатории:       – И все-таки вы похожи… – Генерал сделала несколько шагов к Брандту, и каждый ее шаг отдавался гулким эхом в его сознании. Она двигалась плавно и бесшумно (или ему так казалось?), словно хищная кошка, готовая к прыжку. Слова, произнесенные бесстрастно, словно констатация очевидного факта, заставили его вздрогнуть. – Его глаза. Цвет. Взгляд… все тот же взгляд, – она остановилась в нескольких шагах от юноши, словно отделенная невидимой стеной, и ее пронзительный взгляд проникал в самую душу, пытаясь увидеть нечто скрытое за внешней оболочкой.       Несмотря на внешнюю расслабленность, Брандт кожей ощущал исходящее от Эсдес напряжение, словно наэлектризованный воздух перед грозой. В ее спокойствии таилась неукротимая сила, готовая вырваться наружу в любой момент. Это было как затишье перед бурей, как сдержанное волнение хищницы, приготовившейся к прыжку.       Стоя рядом, Брандт чувствовал ее холод, не только физический, но и душевный. Казалось, от нее веяло холодным ветром, проникающим в самую глубь костей. Ее аура была как зимняя ночь – яростная, безжалостная, неземной красоты, притягательная и опасная. Она была прекрасна, даже суровость ее лица не портила, а лишь подчеркивала эту красоту. Статная и грациозная, как леопард, она завораживала и пугала одновременно. Холодное спокойствие пробирало до костей, парализуя волю и заставляя забыть обо всем на свете. Брандту казалось, что он потерял дар речи, онемев перед этим неземным созданием. Она была так близко впервые... И этот взгляд, пронзительный и ледяной, словно клеймо, отпечатывался в его памяти.       Почему он ранее не встречался с ней?...       Эсдес усмехнулась, видя, как аристократ оцепенел перед ее величием. Она чувствовала его испуг, волнение и трепет. Его расширенные зрачки и участившееся дыхание вызывали у нее лишь легкую насмешку, не трогая сердца.       – Он тоже часто смотрел на меня так. Таким же взглядом, как и вы, господин Брандт, – слова вырвали Бена из оцепенения, словно звон колокола. Он откашлялся, пытаясь вернуть себе самообладание, и выпрямился, стараясь скрыть дрожь в руках.       Собрав остатки мужества, он произнес:       – Простите, генерал Эсдес. Я не хотел показаться грубым. Это великая честь, встретить вас, – юноша слегка склонил голову, стараясь не смотреть ей в глаза, но в его взгляде все еще сквозил трепет, смешанный с нескрываемым восхищением. Брант наконец-то ощутил на себе эту колдовскую силу, от которой, как он теперь понимал, разум отца помутился от одного лишь присутствия этой девушки. Что-то в ней было такое… манящее и опасное, словно предрассветный туман над пропастью. Он почувствовал лёгкую дрожь в коленях, осознав, насколько легко можно потерять самообладание рядом с таким совершенством.       Генерал смотрела на него свысока, словно на надоедливое насекомое, но уголки ее губ чуть приподнялись. Она прошла мимо него, нарушая личное пространство, и направилась к стальному столу, на котором были разложены чертежи и приборы.       Остановившись, она задумчиво постукивала пальцами по холодной металлической поверхности, словно выбивая зловещий ритм. «Что она задумала? Зачем пришла сюда?» – эти вопросы бились в голове Брандта, заставляя сжаться внутренности в тревожном ожидании.       – Говорят, вы талантливы, – ее слова, словно ледяные иглы, пронзили тишину. – Надеюсь, это так, иначе ваш визит сюда окажется пустой тратой времени, – в ее голосе не было ни тени дружелюбия, лишь холодная констатация факта.       Брандт почувствовал, как кровь отлила от лица. Он старался удержать себя в руках, но слова Эсдес давили на него, словно тяжелый груз. Мягкий свет ламп играл на ее волосах, подчеркивая бледность кожи и резкость черт. Генерал смотрела на него пристально, словно сканировала, и ее глаза сверкали холодным блеском стали. Он чувствовал себя мышью, попавшей в ловушку, беспомощным и уязвимым. Она ждала ответа, но слова словно застряли в горле. Он все еще не мог поверить, что стоит перед ней, перед той, которой восхищался и боялся одновременно.       – Так говорят, генерал, – собрав остатки самообладания, ответил Брандт. В его голосе чувствовалось напряжение, едва заметная дрожь. Общаясь с ней впервые, он не знал, как себя вести, как угодить, и этот страх парализовал его волю.       Через мгновение, стараясь казаться увереннее, он добавил:       – Я сделаю все возможное, чтобы оправдать ваши ожидания.       Эсдес приподняла бровь, словно удивленная его ответом. Она перевела взгляд на чертежи, разложенные на столе, и снова посмотрела на него, чуть прищурившись. Брандт не мог понять, что это значит – одобрение или разочарование. Но от ее взгляда у него мурашки побежали по коже, а в животе зародилось тревожное ожидание.       – «Постараюсь», – она произнесла это слово с иронией, словно пробуя на вкус. – Надеюсь, этого будет достаточно.       Она отвернулась и начала медленно расхаживать вдоль стола, постукивая пальцами по металлической поверхности, словно выбивая похоронный марш его амбициям. Этот нервный ритм эхом отдавался в голове, усиливая чувство тревоги.       – Я ознакомилась с вашим досье, – продолжила она, не глядя на него. – Ваши образование и результаты исследований впечатляют. Удивительно, что человек с таким потенциалом до сих пор прозябает в тени, – она остановилась и обернулась, оценивающе рассматривая Брандта. – Вы могли бы достичь гораздо большего, чем ваш отец.       Его губы дрогнули, и он невольно прикусил щеку, стараясь скрыть боль от ее слов. Она назвала его «незначительным», и это прозвучало, как приговор. Он ожидал чего угодно, только не такого пренебрежения. Но Брандт не позволил себе сломаться. Он поджал губы и кивнул, стараясь сохранить невозмутимый вид. Он понимал, что Эсдес испытывает его, проверяет его стойкость. И он не собирался ей проигрывать.       – Моя ситуация… несколько сложнее, – он проглотил обиду и старался говорить ровно, словно речь шла о погоде. – Отец не одобрял мои научные интересы. Он хотел видеть во мне солдата, а не ученого.       От холода взгляда Эсдес, словно от прикосновения к оголенному нерву, Брандта пронзил озноб. Он невольно сжал руки в кулаки, стараясь удержать себя в руках. «Нельзя показывать слабость».       Эсдес сделала несколько грациозных шагов и, прислонившись бедром к столу, скрестила руки на груди. В этой позе сквозила расслабленность, но Брандт знал, что это лишь маска. Она откинула голову назад, позволяя волне лазурных волос свободно упасть на спину, и в ее прищуренных глазах мелькнул нечитаемый огонек.       – Знаю, – произнесла Партас, словно играя с ним в кошки-мышки. – Невероятно, как люди, обделенные интеллектом, так яростно подавляют чужой гений. Чистый эгоизм. И крайне несправедливо, – ее тон оставался ровным и бесстрастным, словно она обсуждала прогноз погоды. – Но, несмотря на ограниченность вашего отца, вы так и не поступили в Имперскую Академию. Почему?       – Это… – Бен запнулся, подбирая слова. Ему не хотелось рассказывать ей о своём прошлом. – … связано с Его Высочеством.       – Ах, да, – Эсдес усмехнулась, приподняв тонкую бровь. – Принц Руфелис… Его влияние на вашего отца было огромным. Неудивительно, что Ривер беспрекословно ему подчинялся.       – … это было с подачи принца Тацуми, генерал, – уточнил Брандт, стараясь сдержать раздражение. Он не понимал, зачем она копается в его прошлом. Разве это имеет какое-то значение сейчас?       — Принца Тацуми? — переспросила Партас, приподняв тонкую бровь в легком удивлении. Ей не доводилось слышать что-либо подобное от Ривера. Наоборот, создавалось впечатление, что второй принц слишком отстранен, чтобы за кого-то просить, тем более у своего отца, с которым, по слухам, отношения были натянутыми. Да и он был тогда еще совсем мальчишкой.       — Да. — Кивнул Бен. — Должно быть вам известно, мы были друзьями с детства. Как-то раз мы проводили время вместе... я, Хорес, Крисворд и его высочество... – воспоминания нахлынули на него. – Зашел разговор о будущем, и я, глупый мальчишка, жаловался на отца. Тогда принц Тацуми сказал, что попросит принца Руфелиса поговорить с отцом, чтобы тот дал мне возможность заниматься тем, что мне действительно интересно. Не знаю, о чем они говорили, но после этого разговора меня отправили учиться в западное королевство. — В голосе Брандта прозвучала легкая горечь и благодарность одновременно.       — Хм… что ж, неважно, – оборвала Эсдес, махнув рукой. Она, казалось, потеряла интерес к его прошлому. Возможно, она уже узнала достаточно, чтобы составить о нем какое-то мнение. – Сейчас вы здесь, и это единственное, что имеет значение.       Она выпрямилась, и ее взгляд стал жестче.       – Вы заняли место талантливого ученого и предателя… и с сегодняшнего дня официально становитесь частью отряда «Охотников». Поздравляю вас, как и с обретением Тейгу. Надеюсь, «Перфектор» в ваших руках хорошо послужит Империи.       Напряжение, вызванное близостью Эсдес, начало отступать, сменяясь странным спокойствием. Он выдохнул, чувствуя, как сковывающая его тревога постепенно рассеивается. Но холод, исходивший от генерала, никуда не делся. Находясь с ней в одной комнате, Брандт ощущал себя в ледяных водах Северного моря, где каждый вдох мог стать последним.       – Благодарю, генерал, – его голос звучал увереннее. – Я сделаю все, чтобы оправдать ваше доверие.       Эсдес ограничилась коротким кивком.       – Лаборатория доктора Стайлиша в вашем распоряжении, господин Бенедикт. Все его наработки и чертежи переходят к вам, – сообщила она. – С остальными членами отряда вы познакомитесь позже, как только они вернутся с задания.       – Понял, – Брандт кивнул и нахмурился, обдумывая ее слова. – Позвольте задать вопрос, – он сделал паузу. – Вы сказали, что отряд на задании… Где они сейчас?       – Занимаются расследованием. У Стайлиша были лаборатории не только в Столице.       Брандт кивнул, понимая, что на этом разговор окончен.       – В таком случае, я займусь изучением материалов, пока есть время.       – Превосходно, – Ледяная королева слегка улыбнулась, и этот намек на улыбку показался ему еще более пугающим, чем ее холодный взгляд. – Я оставлю вас.       – Х-хорошо… – пробормотал Брандт, чувствуя себя неловко.       Эсдес направилась к выходу. Ее рука уже коснулась дверной ручки, когда она внезапно обернулась и бросила через плечо:       – Не разочаруйте меня, Бенедикт Брандт.

***

«Территория Доренийского королевства. Три мили к югу от крепости Блэкмонт»

      У Золотых Демонов смерть командира – это не конец, а лишь переход в иное состояние. Каждый раз, когда генерал-капитан наемников погибал, его преемник проводил обряд «Последнего Пути». Он заключался в отделении черепа от тела и покрытии его золотом. Командир даже после смерти должен оставаться рядом со своими людьми, оберегая их своим незримым присутствием. До официального выбора нового лидера тело генерал-капитана Дакфилда было подготовлено к ритуалу: внутренности извлечены, а тело заполнено специальным раствором, предотвращающим разложение.       Алектра нашла своего «отца» в ритуальном шатре, возведенном сразу после его гибели. В полумраке он казался восковой фигурой, погруженной в вечный сон. Облаченная в темное одеяние, она двигалась осторожно, стараясь не нарушить тишину. В воздухе витал густой запах ладана, напоминавший о далеком детстве, когда ее «отец» был жив, полон сил и отважно вел Золотых Демонов в бой.       – Здравствуй, отец… – прошептала она, вглядываясь в застывшее лицо генерала Дакфилда. Глядя на него, она ощущала одновременно горечь утраты и гордость за его подвиги. Даже в смерти он сохранял величие. – Я не думала, что наша следующая встреча состоится при таких обстоятельствах, – Алектра мечтала увидеть его улыбку, услышать его добрый совет, даже простое слово поддержки. Она хотела рассказать ему о своем возвращении, поделиться своими успехами, но вместо этого ее охватил холод, осознание того, как хрупка жизнь и какую зияющую пустоту оставляют после себя ушедшие. Она замерла, и сердце ее затрепетало от нахлынувших воспоминаний. Она вспомнила, как бегала за ним по лагерю, как, затаив дыхание, слушала его рассказы о великих сражениях и героях. Господин Лёвенхерц заменил ей родного отца… и теперь и он ушел в мир иной.       – Я пришла не только попрощаться, отец, – произнесла она, словно ища ответ в хмуром выражении его лица. – Я пришла просить твоего благословения, чтобы занять твое место, стать новым генерал-капитаном. – Ее пальцы бережно обвели контур его подбородка. – Твой череп будет сиять рядом с черепами других великих воинов, и ты продолжишь вести нас к победе, как и прежде. Это долг каждого лидера… и однажды мы встретимся снова и будем сражаться плечом к плечу, как в старые добрые времена. – Ее слова звучали, как клятва, как обещание, данное себе и своему «отцу».       Алектра отступила на шаг, словно собираясь с силами. Взгляд ее холодных глаз скользнул по лежащему на столе инструменту – острому, как бритва, ритуальному кинжалу. Она взяла его в руку, и лезвие, отражая свет факелов, вспыхнуло зловещим блеском.       Девушка перевела взгляд на свое отражение в отполированной поверхности кинжала. Там, в этом искаженном подобии себя, она увидела наследие Дакфилда. Но вместе с тем она увидела и что-то еще… Когда-то, много лет назад, она также смотрела на лезвие ножа, подаренного ее отцом, Альриком. Она ненавидела его всей душой, но все же приняла этот дар, как должное, как знак ее принадлежности к племени. И в ее голове звучали его слова, холодные и бесчувственные: «Ты справишься, ведь ты сильная… ты — будущее своей матери». Она уходила из племени с этими словами, полная гнева и презрения. А в след ей летели лишь проклятия и предупреждение: «Не смей возвращаться…»       Алектра так и не вернулась домой... Даже когда до нее дошли известия о гибели всего ее племени, истребленного врагами, она не сделала ни шагу в направлении родных земель. Может быть, где-то глубоко внутри она и почувствовала укол боли, но она подавила его, заперла его в самой темной части своей души, где хранила все свои страхи и сожаления. Возвращаться было некуда, да и незачем.       Она сделала глубокий вдох, собираясь с духом, и склонилась над застывшим телом Дакфилда, словно хирург, готовящийся к сложнейшей и неизбежной операции. В ее глазах мелькнула тень сомнения, но она тут же отбросила ее, заставляя себя сосредоточиться на предстоящей задаче.       – Прости меня за это, — прошептала она едва слышно, словно извиняясь не перед ним, а перед самой собой за необходимость совершить этот акт.       Первый надрез. Лезвие плавно скользнуло по коже, рассекая ее от уха до уха, словно рисуя багровую улыбку на шее мертвого генерала. Алектра не спешила, двигалась методично, отделяя кожу от мышц. Кровь, смешанная с консервантом, собиралась в багровые лужицы, но она не обращала на это внимания. Ее мысли были далеко, где-то между прошлым и будущим, между долгом и болью утраты.       Постепенно обнажались мышцы шеи – трапециевидные, грудинно-ключично-сосцевидные… Алектра методично перерезала их, освобождая позвонки. Она чувствовала, как под лезвием кинжала упругие ткани сопротивляются, но постепенно сдаются. В этот момент в шатре резко запахло железом, запах крови становился все сильнее и этот «аромат» смешался с запахами ладана и едких химикатов, используемых для бальзамирования. Все сплелось в единое, тошнотворное амбре, которое давило на легкие и вызывало легкое головокружение.       Алектра глубоко вдохнула этот запах, слегка поджав губы, словно привыкла к нему. Ей казалось, что она вдыхает в себя дух покойного, его силу, его наследие. Или, по крайней мере, ей очень хотелось в это верить...       Когда мышцы были отделены, старшая Партас взяла в руки небольшой костяной нож. Теперь требовалась особая точность. Она нащупала атлант — первый шейный позвонок — и начала аккуратно подрезать связки, соединяющие его с затылочной костью. Это был самый сложный этап. Одно неверное движение — и можно повредить кость.       Алектра действовала терпеливо, методично, миллиметр за миллиметром отделяя связки от костей. Ее пальцы, обычно крепкие и уверенные, привыкшие сжимать рукоять меча, сейчас были предельно чувствительны, словно стремясь запомнить каждую деталь, каждую текстуру. Но они не дрожали. Она слишком давно научилась убивать и разрезать плоть. Возможно, если бы у нее была другая жизнь, жизнь, свободная от войн и насилия, она могла бы стать неплохим хирургом.       Какая глупость…       Наконец, когда все связки были перерезаны, девушка отложила окровавленный костяной нож и взяла в руки специальные рычаги, предназначенные для отделения черепа. Она тщательно приложила их к основанию черепа, стараясь не повредить кости. С тихим, жутковатым скрежетом позвонки начали поддаваться, словно неохотно расставаясь с тем, что удерживали так долго. В этот момент девушка почувствовала, как что-то внутри нее сжимается от отвращения, но она тут же подавила это чувство... То, что она делала, было правильно.       С каждым движением рычагов сопротивление усиливалось. Кости трещали, словно сухие ветки под ногами. И вдруг — громкий треск, и череп отделился от тела.       Алектра медленно выпрямилась, держа голову в руках. Тяжесть её была ощутима, но не физическая, а моральная. Она подняла голову выше и внимательно посмотрела на лицо Дакфилда. Его глаза были зашиты толстыми черными нитками. Рот тоже был зашит, лишая его возможности говорить, выражать эмоции. Застывшее выражение лица не выражало ничего, кроме безмятежности.       Алектра закрыла глаза, стараясь уловить последние отголоски его души. Ей показалось, что она слышит его голос, говорящий ей, чтобы она была сильной и никогда не сдавалась. Это были слова Дакфилда, звучащие в её голове, или же слова, некогда произнесенные её настоящим отцом?...       Глупость...       Девушка резко открыла глаза, а после вдохнула в свои лёгкие этот кровавый запах, который показался бы отвратительным для остальных, но не для неё. Она аккуратно положила голову на специальный стол, покрытый чистой тканью, а после взяла в руки другой инструмент – тонкий и острый скальпель с идеально отполированным лезвием. Свет факелов в шатре отбрасывал причудливые тени, делая и без того жуткий процесс еще более зловещим.       — Был бы здесь Бант, он бы без сомнений спел бы какую-нибудь жуткую песенку, — внезапно произнесла она вслух, нарушая тишину шатра. Ее шут был человеком своеобразным, с темным чувством юмора и любовью к гротескным стишкам, однако отчего-то он ей нравился. Возможно, ее привлекала его бесполезность, его инаковость, и ей нравилось подбирать всякий хлам, который мог хоть как-то развлечь ее, отвлечь от мрачных мыслей. — О чем бы была эта песенка? — призадумалась Алектра, нахмурив брови. — Может быть, она звучала бы как-то так? Шик, шик… лезвие остро. Шик, шик… и кожа с черепа долой. — В ее голосе прозвучала легкая ирония, смешанная с грустью.       – Не очень складно, да, отец? – проговорила она тихо, обращаясь к безмолвной голове, словно ожидая, что Дакфилд сейчас ответит ей, поправит ее, как делал это при жизни. Но она прекрасно знала, что этого не произойдет. Он мертв. И мертв навсегда. – Но ничего… ты все равно уже ничего не слышишь. — В ее голосе прозвучала горечь, смешанная с какой-то отчаянной нежностью.       – Продолжим, ладно? – произнесла она, словно спрашивая разрешения. – Я приму твоё молчание за согласие. – Сначала Алектра сделала надрез по окружности головы, чуть выше линии роста волос. Она двигалась медленно и уверенно, стараясь не повредить кость. Скальпель легко скользил по коже, разделяя ее на две части. Затем, используя кончики пальцев, она начала аккуратно отделять кожу от черепа. Кожа плотно прилегала к кости, особенно в области лба и затылка. Партас использовала скальпель, чтобы аккуратно подрезать соединительные ткани, стараясь не повредить их.       Наконец, после нескольких часов кропотливой, почти медитативной работы, ей удалось полностью отделить кожу от черепа. Алектра отложила окровавленный скальпель, чувствуя, как ноют плечи и затекает спина, и вытерла пот со лба тыльной стороной ладони, размазав кровь. Затем она аккуратно сняла скальп с головы, стараясь сохранить его целостность, как будто это была драгоценная реликвия. Кожа была бледной и безжизненной, словно маска, сброшенная с лица, словно символ всего, что было в человеке при жизни.       Алектра нежно провела кончиками пальцев по внутренней стороне скальпа, ощущая шероховатую текстуру, точно запоминая ее.       – И под кожей люди все похожи… – прошептала она, глядя на обнаженные мышцы головы, лишенные индивидуальности и жизни.       Девушка положила скальп на отдельный стол и накрыла его чистой тканью. По традиции, скальп и волосы павшего командира сжигали вместе с телом.       Следующий этап состоял в выворке черепа. Это был не самый приятный процесс, но необходимый для того, чтобы золото идеально легло на идеально чистую поверхность. Все остатки плоти, хрящей и даже мелких сосудов должны были быть удалены, чтобы предотвратить разложение и обеспечить долговечность золотого покрытия.       Прежде всего, Алектра тщательно осмотрела череп, убедившись, что на нем не осталось порезов или царапин, которые могли бы повредить кость во время варки. Затем она взяла мягкую ткань, смоченную в дезинфицирующем растворе, и тщательно протерла поверхность черепа, удаляя остатки крови и другие загрязнения. После этого она перенесла череп к большому котлу, установленному на костре. В котле кипела вода с добавлением особых трав и специй, которые должны были способствовать размягчению и отделению мягких тканей. Запах отвара был сильным и терпким, напоминающим смесь лекарственных растений и пряностей.       — Немного искупаемся, ты же не против, правда? — тихо проговорила она, обращаясь к черепу, как к живому собеседнику, словно искренне надеясь получить ответ. Но на деле же этими редкими, бессмысленными репликами она просто пыталась заполнить собой угнетающую тишину, которая, казалось, дышала ей в спину, грозя поглотить ее целиком.       Алектра аккуратно опустила череп в кипящую воду, убедившись, что он полностью погружен. Затем она добавила в отвар несколько кусочков древесного угля, которые должны были усилить очищающий эффект.       Теперь оставалось ждать. Процесс выварки мог занять несколько часов, в зависимости от возраста и состояния тела.       Пока череп варился, Алектра несколько раз помешивала отвар длинной деревянной ложкой, чтобы обеспечить равномерное воздействие температуры на все участки кости. Она внимательно наблюдала за происходящим, стараясь определить момент, когда мягкие ткани начнут отделяться от кости. Странно, но в какой-то момент ей показалось, что этот жуткий процесс до боли напоминает ей готовку какой-то похлебки. В памяти всплыли воспоминания о том, как они отрядами наёмников собирались вокруг огромного костра, разделанная дичь, добытая на охоте, отправлялась в котел, щедро приправляясь специями и травами, собранными в окрестных лесах... они разговаривали, было так мирно...       Через несколько часов, когда отвар стал мутным и на поверхности образовалась пленка из жира и белка, Лёвернхерц решила проверить состояние черепа. Она осторожно вытащила его из котла с помощью специальных щипцов и положила на стол. Кость была горячей и скользкой, а от нее исходил неприятный запах. Девушка взяла небольшой костяной нож и начала аккуратно соскребать с черепа остатки плоти и хрящей. Она делала это медленно и тщательно, стараясь не повредить кость. Особенно трудно было удалять ткани из труднодоступных мест, таких как глазницы, носовые пазухи и отверстия в основании черепа. Алектра использовала специальные инструменты с тонкими кончиками, чтобы добраться до самых глубоких уголков.       После того, как большая часть мягких тканей была удалена, она снова опустила череп в кипящий отвар на несколько часов. Это должно было помочь удалить остатки тканей и костного мозга, которые могли остаться внутри черепа.       Когда Алектра вновь извлекла череп из котла, он был почти идеально чистым. Кость была белой и матовой, словно отполированная.       — Прекрасен… — прошептала она, и на ее губах появилась легкая, почти незаметная улыбка. В подобной ситуации, вероятно, большинство содрогнулось бы от ужаса, но Алектра не была обычной девушкой. В глубине ее души жила холодная отстраненность, позволяющая ей видеть красоту даже в самых мрачных вещах.       Аккуратно положив череп в специальную камеру, где он должен был полностью просохнуть, Алектра откинулась на спинку кресла и перевела взгляд на безголовое тело Дакфилда. «Как ни странно, выглядит почти обычно», — подумала она. Отсутствие головы, конечно, бросалось в глаза, но в остальном это было просто тело – лишенное жизни, но не утратившее своей формы. И это наблюдение, в своей циничной простоте, почему-то показалось ей забавным.       Алектра задумчиво смотрела на бездыханное тело. Интересно, что чувствовал сам Дакфилд, когда совершал этот обряд над своим предшественником? Было ли это для него просто долгом или в глубине души он испытывал отвращение? Далеко не каждый человек способен без содрогания препарировать тело покойного, превращая его в подобие трофея. Эта традиция, безусловно, жестока и кощунственна. Неудивительно, что ее осуждают священники и все, кто хоть что-то о ней знает. Но для Золотых Демонов это был не просто ритуал, а способ почтить память павшего лидера, сделать его частью отряда навечно.       «Сражайся даже после смерти», – этот девиз Золотых Демонов был высечен не только на знаменах, но и в сердце Алектры. Он звучал как обещание вечной жизни, наполненной адреналином и страстью к битве. Ей нравилось чувствовать тяжесть оружия в руках, слышать свист рассекаемого воздуха и пьянящий запах проливаемой крови. Сражайся вечно – и тебе никогда не будет скучно. Эта мысль, безусловно, пугала многих, но Алектру она завораживала своей простотой и прямотой. В войне она видела не только жестокость и разрушение, но и высшую форму самовыражения, возможность проверить себя на прочность, почувствовать себя живой. Идея о вечном сражении, о бессмертии в битве, казалась ей куда более привлекательной, чем тихая и безмятежная жизнь, лишенная риска и страсти.       Именно этим они были похожи с Эсдес… с ее младшей сестрой.       Алектра едва заметно усмехнулась, вспомнив о ней. Интересно, как сейчас эта «ледышка»? До нее доходили отголоски слухов о ее достижениях, о победах. Их отношения всегда были натянутыми, словно тонкая струна, готовая оборваться в любой момент. Алектра никогда не проявляла к ней особого тепла, отчасти из-за их общего отца, отчасти из-за собственной отстраненности. Шесть лет разницы в возрасте казались пропастью. В последний раз она видела Эсдес в доме величия, в мрачном подпольном бойцовском зале, куда она привела Хонеста. «Приглядитесь к этой девочке, она может вам пригодиться», — сказала она тогда министру, не выражая никаких эмоций. На его удивленный вопрос, с чего бы ей вдруг делать такое одолжение, девушка ответила просто: «Она моя сестра». – В этой короткой фразе, сказанной без тени тепла или хотя бы простой привязанности, сквозила какая-то холодная, расчетливая забота, понять которую было практически невозможно. Даже сейчас, перебирая в памяти тот момент, Алектра не могла точно сказать, что тогда двигало ею – сестринская любовь, хоть и извращенная, или циничное желание. Возможно, все было гораздо сложнее. Возможно, это было подсознательное выполнение обещания, данного матери Эсдес — Айлин — в тот ужасный день, когда ящеры растерзали ее тело. Алектра всегда казалось, что она терпеть не может Айлин, винила ее в том, что отец ушел от матери, и та не смогла этого пережить. Но именно Алектра была той, кто держал ее руку в последние минуты жизни, кто слышал ее предсмертные слова. Айлин просила ее оберегать Эсдес, сестру, с которой она не хотела бы иметь ничего общего. И это обещание, данное в момент отчаяния, тяготило ее до сих пор.        — Как жаль, что мы больше не можем обсудить это, — тихо проговорила Алектра, обращаясь к безмолвному телу Дакфилда. В ее голосе прозвучала легкая грусть, смешанная с горькой иронией. Она вздохнула и решительно поднялась с кресла, отгоняя навязчивые мысли.       Убедившись, что вываренный и тщательно просушенный череп Дакфилда абсолютно готов к финальному преображению, Алектра вернулась к столу, где уже было подготовлено все необходимое для золочения.       Первым делом, она надела специальные перчатки из тонкой кожи, чтобы избежать случайного загрязнения поверхности черепа отпечатками пальцев. Затем, используя мягкую кисть из беличьего ворса, она тщательно удалила с кости малейшие пылинки и ворсинки, которые могли прилипнуть к ней во время сушки. После этого, Алектра приступила к нанесению грунта. Для этого она использовала особую смесь, приготовленную по старинному рецепту Золотых Демонов. В состав грунта входили: порошок из слоновой кости, клей из рыбьих пузырей, яичный белок и небольшое количество льняного масла. Все ингредиенты тщательно перемешивались до получения однородной пастообразной массы.       С помощью широкой кисти, Алектра аккуратно нанесла грунт на поверхность черепа, стараясь создать ровный и тонкий слой. Особое внимание она уделяла углублениям и неровностям, заполняя их грунтом, чтобы добиться максимально гладкой поверхности. После нанесения грунта, оставила череп сушиться на несколько часов в теплом и сухом месте. За это время грунт должен был полностью затвердеть и образовать прочную основу для золотого покрытия.       Пока грунт сох, Алектра подготовила золотые листы. Она достала из специального хранилища небольшую шкатулку, в которой хранились тончайшие листы чистого золота, отчеканенные вручную. С помощью специального ножа, девушка аккуратно разрезала золотые листы на небольшие квадраты, удобные для нанесения на череп. Она старалась не касаться золота руками, чтобы не повредить его.       Когда грунт на черепе полностью высох, Алектра приступила к золочению. Она взяла один из золотых квадратов и с помощью тонкой кисти, смоченной в воде, аккуратно приложила его к поверхности черепа. Вода помогала золоту прилипнуть к грунту и избежать образования складок и морщин.       Тщательно разглаживая каждый золотой квадрат мягкой тканью, Алектра добивалась идеального прилегания к поверхности черепа, словно стремясь вдохнуть новую жизнь в безмолвную кость. Затем она брала следующий, перекрывая края предыдущего, чтобы не оставалось ни единой щели, ни малейшего просвета. С особым вниманием она относилась к сложным участкам – глазницам, носовым пазухам, основанию черепа. Здесь она использовала более мелкие кусочки золота, словно ювелир, инкрустирующий драгоценным металлом тончайшие узоры.       Закончив покрытие, Алектра оставила череп на несколько часов, позволяя золоту накрепко сцепиться с грунтом, превратиться в единое целое. Время тянулось медленно, наполненное ожиданием и предвкушением.       Когда золото полностью высохло, розоволосая воительница приступила к полировке. В ее руках оказались полировочные инструменты из агата и слоновой кости. Легкими, уверенными движениями она водила ими по поверхности, снимая мельчайшие неровности, выявляя скрытый блеск.       Алектра отложила инструменты и отступила назад, чтобы окинуть взглядом свое творение. Золоченый череп Дакфилда выглядел поистине великолепно. Он был больше, чем просто украшение. Он был олицетворением силы, памяти и бессмертия – свидетельством вечной жизни в рядах Золотых Демонов.

***

      Череп Дакфилда фон Лёвенхерца стал сорок третьим в ряду генерал-капитанов, чьи золотые лики украшали пики, возвышаясь над лагерем. Он занял свое место, величественный и невозмутимый, оттеняя собой череп своего предшественника, чья вечная ухмылка казалась насмешкой над самой смертью.       Ритуал «Последнего Пути» завершился, но на смену ему пришло безудержное празднование в честь нового генерал-капитана, начавшееся на рассвете и продлившееся до самых сумерек. Бесконечный день заполнили пьянство, обжорство и жестокие, но потешные сражения. В центре лагеря, среди золотых шатров, была воздвигнута высокая земляная насыпь, откуда Алектра, облаченная во все красно-золотое, с высоты наблюдала за разгулом своих подопечных. Мужчины и женщины – наемники, воины, убийцы – надели свои лучшие одежды, достали из сундуков запылившиеся пояса, золото и медальоны, словно пытаясь на один день забыть о крови и смерти, которыми была пропитана их жизнь.       Ее приближенные, самые верные компаньоны, сидели чуть ниже нее на расшитых подушках, демонстрируя свою преданность. Радада, Элис и Отсуко – по порядку старшинства и степени доверия. Созоку удостоился почетного места – сидеть ниже их, но выше Эйнкиля – мастера над шпионами, облаченного в столь красочный наряд, что тот казался чужеродным пятном на фоне больших мускул капитана боевых Террасков, великана Джона.       Каждый из них был уникален и ценен для Алектры.       Жуткий шут Бант, получив знак одобрения от своей госпожи, тут же принялся развлекать собравшихся. Он вытворял немыслимые акробатические трюки, выкрикивал нескладные стишки и странно дергался в такт какой-то невидимой мелодии, звучащей лишь у него в голове. В этот важный день его присутствие было не просто уместным, а необходимым, словно приправа, добавляющая остроты в общее блюдо. Но, несмотря на все старания шута, Алектра, казалось, не находила особого удовольствия в празднестве. Она устала от бесконечных клятв верности от новоиспеченных капитанов, бывших учеников тех, в чьей гибели она была виновна. Она чувствовала их настороженность, страх, скользивший в их взглядах, словно лед по стеклу. Но страх – это тоже эмоция, а эмоциями можно управлять. Уважение и страх – что может быть лучше? Идеальное сочетание для поддержания дисциплины в отряде наемников.       Солнце поднялось по небу лишь на четверть пути, когда было совершено первое убийство. Ритмично били барабаны, женщины и мужчины танцевали в безумном экстазе, а вместе с ними и шут Бант, извивающийся, словно одержимый. На арену вывели пленников и заставили их сражаться друг с другом. Ради потехи, ради удовлетворения жажды зрелища, просто потому что могли. Без крови, по традиции, невозможно было предсказать успешное командование нового генерал-капитана. Его место должно быть окроплено кровью, кровь — это масло, смазывающее шестеренки войны, кровь – это жертва богам.       – Проходит время, но традиции остаются неизменными… – сказала Радада, обращаясь к Алектре, которая, не отрываясь, наблюдала за происходящим на арене. Ее лицо, обычно бесстрастное, сейчас выражало какое-то странное, задумчивое смирение. — Командование сменяется, но обычные солдаты остаются. Многие из них уже не первый раз принимают участие в этом жестоком обряде и в последующем праздновании. И каждый из них, наверняка, задается вопросом, кто поведет их в бой в следующий раз. Безумец, жаждущий крови, или достойный лидер, способный привести их к победе…       – Дакфилд был лидером… — тихо произнесла Алектра, словно вспоминая что-то важное.       – Ты тоже им являешься, — ответила Радада, поворачиваясь к ней лицом. В ее глазах читалась твердая уверенность, словно она видела в Алектре то, что та не видела в себе сама.       — Я скорее безумец, — холодно отозвалась Алектра. — Такой же безумец, как моя сестра, которая вырезала весь Север… — слухи о генерале Эсдес, чье имя наводило ужас на врагов, дошли и до неё, без сомнений. И, как ни странно, эти слухи вызвали в глубине ее души какое-то странное, болезненное чувство, похожее на гордость. Она убила тех, кто уничтожил их дом, отомстила за поруганную честь племени.        — Безумие не лишает человека лидерства, Алектра. Ты, может, и отличаешься от Дакфилда со своей извращенной идеологией и прочей дрябеденью, но ты его дочь. Бунтарка, конечно, но дочь. И зная тебя, ты сделаешь все, чтобы не опозорить его имя, — сказала Радада, глядя ей прямо в глаза. — И это будет твоим главным отличием от Эсдес, чья натура — чистый эгоизм.       В ответ Алектра неожиданно прыснула со смеху, словно услышала очень смешную шутку.       – Моя натура — удовлетворение моих эгоистичных желаний, в первую очередь, – с усмешкой возразила Алектра. – Но, ты права. Ха… да-а… в отличие от моей дражайшей сестры, у меня есть наследие, за которое я вынуждена держаться, словно утопающий за соломинку. – Клан Партас мертв, и у Эсдес не было ни единого шанса вернуться. У нее не было дома, не было места, куда она могла бы прийти и найти покой. И Империя, которой она так была предана, с ее жесткими законами и бесчисленными интригами, никогда не станет ей настоящим домом. В этом была какая-то жестокая ирония судьбы. Хотя, надо признать, что Эсдес никогда и не искала места, которое могла бы назвать домом. Она всегда довольствовалась тем немногим, что имела. У нее была власть, у нее были деньги, все, что она пожелает, а самое главное, у нее было позволение удовлетворять свою жестокую натуру, не оглядываясь на мораль и общественное мнение. Для такого человека этого было более чем достаточно. — Желания ветренны и непостоянны, а долг и ответственность перед памятью отца – это нечто более крепкое, более надежное...       Время тянулось медленно, как патока, а вино лилось рекой, утоляя жажду тел и душ. Смех, грубые шутки и пьяные разговоры смешивались в какофонию, сопровождающую кровавое зрелище на арене. И кровь, словно багровая краска, продолжала щедро окроплять землю, напоминая о цене, которую платили за власть и развлечения.       Алектра невольно задержала взгляд на Созоку, к которому только что подсел его младший брат, Отсуко. Они оживленно беседовали, и девушка краем уха улавливала обрывки фраз, из которых поняла, что Отсуко с энтузиазмом делился историями об их последних странствиях. Созоку, обычно сдержанный и немногословный, время от времени одаривал брата теплой улыбкой. И, надо признать, у него была действительно красивая улыбка… Эта мимолетная мысль, словно искра, промелькнула в сознании Алектры, прежде чем она поспешно отбросила ее, как что-то чужеродное, недостойное ее внимания. Что это были за мысли? Слабость? Неуместное проявление чувств? Скорее всего, простое действие алкоголя, размывающего границы контроля.       «Услышала бы ты мои мысли сейчас, Эс, посмеялась бы», — мысленно обратилась к сестре Алектра. Представив себе язвительную ухмылку Эсдес, она невольно усмехнулась в ответ. В отличие от нее, холодная и расчетливая Эсдес никогда не позволила бы себе увлечься подобными мелочами, не допустила бы и мысли о том, что чья-то улыбка может хоть на мгновение отвлечь ее. «Она бы назвала меня слабой», — подумала Алектра, и это осознание, как холодный душ, вернуло ее в реальность.       Затем наступило время подношений. Воины, желая выслужиться перед новым лидером, дарили все, что имели: драгоценные украшения, кольца, пояса, расшитые жилеты, меха, и, конечно, оружие. Дары складывали в огромные груды, растущие с каждой минутой. Их было так много, что казалось, невозможно было представить, как все это можно использовать или хотя бы просто пересчитать.       Наконец, в ночном небе заплясали огненные цветы фейерверков, озаряя лагерь Золотых Демонов тысячами искр. Алектра почувствовала, что с нее достаточно. Она устала от этого безудержного веселья, от пьяных лиц и громких криков, от необходимости изображать радость. Она покинула празднество, предоставив своим воинам возможность продолжать гуляния. Перед тем, как скрыться в своем шатре, она на мгновение задержала взгляд на Созоку. Их глаза встретились в полумраке, и Алектра увидела в его тёмных зрачках преданность, незыблемую и непоколебимую. Безмолвным взглядом она попросила его следовать за ней.

***

      Утомленная празднеством, Алектра, наконец, достигла своего шатра. Полог бесшумно опустился, отрезая ее от шума и суеты. Созоку, словно тень, скользнул следом, его движения тихие и плавные, исполненные почти животной грации. Он всегда был таким: надежным, исполнительным, преданным до мозга костей.       В шатре царил полумрак, освещенный лишь тусклым светом жаровни, отбрасывающей причудливые тени на расшитые ткани. Алектра не зажгла свечи, предпочитая полумрак, позволявший скрывать истинные эмоции. Она подошла к массивному креслу из черного дерева, украшенному серебряной резьбой, и с усталым вздохом опустилась в него. Кресло словно поглотило ее, подчеркивая хрупкость ее фигуры на фоне его внушительности. Некоторое время она сидела неподвижно, словно собираясь с мыслями. Затем, не меняя позы, подняла взгляд на Созоку, замершего у входа в ожидании. В ее глазах не читалось ни тепла, ни приветствия. Лишь холодный, оценивающий взгляд, словно она изучала драгоценный, но бездушный предмет.       — Такое чувство, словно ничего и не изменилось, — проговорила она, нарушая тишину шатра. Легкий стук ее пальцев по подлокотнику кресла был единственным звуком, сопровождающим ее слова. Ее глаза цвета штормового моря скользили по телу Созоку, плавно, медленно и отстраненно, словно изучая экспонат в музее. — Для них, — она сделала паузу, подразумевая тех, кто сейчас предавался безудержному веселью в честь ее назначения. — Смерть капитана — всего лишь досадное событие… и всегда найдется кто-то, кто поведет их дальше…       — Мы все скорбим, госпожа, — тихо ответил Созоку, прерывая ее размышления. — Золотые Демоны не привыкли демонстрировать свою слабость, но они скорбят, в глубине души. Даже когда смеются, они скорбят. Генерал-капитан Дакфилд был для нас всех, как отец.       Алектра лишь слегка хмыкнула в ответ. Сильные и стойкие… да, именно такими и должны быть наемники. Слабость здесь непростительна.       — А кем буду для вас я? — В ее голосе прозвучала легкая ирония, словно она задавала вопрос, ответ на который уже знала заранее.       — Об этом пока рано говорить, госпожа. Время покажет, — ответил Созоку, не опуская взгляда. В его словах чувствовалась осторожность и уважение, но не было и тени страха.       — Время… такая неопределенность… — пробормотала Алектра, словно размышляя вслух. — Мое возвращение не предвещало ничего хорошего. Мое назначение на пост генерал-капитана страшит многих… и…       — …и неужели это неуверенность, моя госпожа? — Созоку осмелился прервать ее, его голос был спокоен, но в нем звучала твердость. — Вы сделали то, что должны были сделать. Золотые Демоны уважают силу, они следуют за сильным лидером. Вы приведете нас к новым победам.       — Откуда такая уверенность? — приподняла бровь Алектра, глядя на него с любопытством.       — Потому что вы — это вы, госпожа Алектра. Партас или Лёвернхерц — не имеет значения. Фамилия не делает вас исключительной, только вы сами. Ваша сила, ваша воля, ваша решимость.       Алектра звонко рассмеялась, находя его слова забавными и немного льстивыми.       — Когда ты успел научиться льстить мне, а? Я не знала, что ты на это способен.       — Я всегда умел это делать, просто ждал подходящего момента, — честно ответил он, без тени смущения, медленно приближаясь к ней. — Неважно, что думают овцы, всегда найдутся волки, готовые откусить им ноги… И вы, госпожа, вожак этих волков.       — Вожак волков… хах… А ты кто, Уллер? Овца или волчонок? — усмехнулась Алектра, оценивающе глядя на него снизу вверх.       – Ваша тень, — ответил он, приближаясь и кладя руки на подлокотники кресла по обе стороны от нее, ограничивая ее движения. Этот жест заставил уголки ее губ слегка приподняться в хищной усмешке. – Возможно, не столь смертоносная, как та, что убила Флоуренса, однако до безумия преданная…       Алектра привыкла видеть страх в глазах окружающих, но во взгляде Созоку отражалась лишь уверенность, смешанная с безграничным восхищением, что, в какой-то степени, даже раздражало.       — Ах, тень… да еще и преданная… Должно быть, и послушная? — прошептала Алектра, поднимая руку к его лицу и грубо сжимая его подбородок. Она резко потянула его вниз, сокращая расстояние между ними. Ее горячее дыхание опалило его щеку, а губы застыли в опасной близости от его собственных.       Созоку не отстранился, не попытался вырваться из ее хватки. Он лишь замер, подчиняясь ее воле, хотя в его глазах промелькнуло мимолетное отражение боли. Он был готов принять ее грубость, ее холодность, все, что она ему предложит, лишь бы быть рядом с ней.       Алектра чувствовала его трепет, его готовность подчиниться, и это лишь подстегивало ее желание доминировать. Она придвинулась еще ближе, ее дыхание смешалось с его, и прошептала:       – Докажи. Докажи свою преданность… и послушание.       В ответ Созоку подался вперед и жадно прильнул к ее губам. Алектра ответила почти мгновенно, с голодом, с яростью, словно стремясь вырвать из него всю душу. Она еще сильнее сжала его подбородок, причиняя ему боль, а затем резко ударила его ногой по ноге, заставляя рухнуть на колени. Теперь он был внизу, у ее ног, там, где, по ее мнению, ему и было место.       Созоку издал приглушенный стон боли, но он был тут же заглушен в жадном поцелуе. Он принимал ее жестокость, как должное, как часть их странной, извращенной связи. В его поцелуе были обожание, смирение и какая-то отчаянная надежда на то, что однажды она увидит в нем не просто инструмент, а что-то большее.       Алектра вцепилась пальцами в его волосы, яростно сминая их, углубляя поцелуй. Ее губы были жесткими, требовательными, не дающими ему ни малейшей свободы. Она словно пыталась выпить его до дна, забрать всю его силу, всю его преданность, оставив лишь пустую оболочку. Созоку отвечал на ее поцелуй со всей страстью, на которую был способен. Он целовал ее с обожанием, с нежностью, несмотря на ее грубость. Их языки сплелись в яростном танце, полном боли и наслаждения, власти и подчинения. Алектра кусала его губы, царапала шею, словно желая пометить его, сделать его своей собственностью. Она чувствовала вкус его крови, соленый и терпкий, и это лишь разжигало ее страсть.       В этом поцелуе не было ни нежности, ни любви, лишь первобытное желание, жажда власти, потребность обладать. Алектра и Созоку были словно два хищника, борющихся за территорию. И в этом жестоком танце они оба находили свое извращенное удовольствие.       Лёвернхерц слегка приподняла его рубашку, царапая ногтями кожу на спине, пока губы и языки вели безмолвную, но яростную борьбу. Неожиданно оттолкнув его назад, Алектра повалила Созоку на спину на грубый ковер из звериных шкур, а затем, словно хищница, набросилась на него сверху, вовлекая в новый, еще более яростный поцелуй. Ее бедра прижались к его телу, вызывая болезненный жар внизу живота.       Они начали срывать друг с друга одежду, грубо, нетерпеливо, не заботясь о тонких тканях или застежках. Лишь освобожденные от оков ткани, они предстали друг перед другом во всей своей наготе. Алектра обхватила его ногами, оседлав, как дикого жеребца, чувствуя под собой упругое, напряженное тело. Она возвышалась над ним, словно королева над поверженным врагом.       Кончиками пальцев она медленно, мучительно медленно прошлась по его торсу, изучая каждый изгиб, каждую мышцу. Созоку невольно напрягся и дернулся под ее прикосновениями, чувствуя, как его тело охватывает волна нестерпимого желания.       – Ну-ка тише, мой сладкий, – промурлыкала Алектра, упираясь ладонями в его пресс и сильно сдавливая его бёдрами. – Ты же не хочешь, чтобы я больно хлестанула тебя для усмирения, а?       Она начала медленно двигаться вперед и назад по длине его члена, ощущая, как он пульсирует под ней, болезненным сгустком крови и нервов. Его плоть рвалась к свободе, желая заполнить собой ее.       — А ты хорошо чувствуешь свою всадницу, милый? — улыбнулась она, глядя ему прямо в глаза.       – Более чем, – выдавил Созоку хриплым голосом, стараясь сдержать стон.       Алектра опустилась ниже, коснулась губами его груди, выдувая воздух из легких. Она чувствовала, как его сердце колотится, как бешеное.       — Мне очень нравится эта правда… — томно прошептала она, скользнув еще ниже, к его животу, оставляя за собой след нежных поцелуев. — Так скучал по мне, что весь горишь, — она схватила его за член, ощущая его твердость и жар. — А здесь, я чувствую, уже даже дымишься.       Она начала ласкать его член, нежно проводя теплой ладонью от основания к головке, заставляя его напрягаться до предела.       – Неужели коня своего мучаешь так же? – прохрипел Созоку, закрывая глаза от наслаждения, пока она дразнила его, сидя сверху.       Алектра снова поднялась, приблизившись к его лицу, и выдохнула ему в губы:       – Он же мне конь, а не любовник, – ответила она ехидно, а затем, впившись в его губы страстным поцелуем, постаралась проникнуть языком как можно глубже. Отстранившись, она томно облизнула губы.       – В таком случае, он не может сделать вот так…       Созоку перехватил инициативу с неожиданной силой. Схватив ее за упругие ягодицы, он одним мощным толчком вошел в нее до самого основания, заполняя ее своей плотью до предела. Алектра вздрогнула от неожиданности, выдохнув тихое, теплое «ах», которое тут же смешалось с его жарким дыханием, наполняя воздух шатра пьянящим ароматом страсти. Ее тело приняло его, словно созданное для этого единственного момента, сливаясь с ним в единое целое.       Созоку отпустил ее ягодицы, позволяя ей полностью контролировать ритм и глубину проникновения. Он смотрел на нее снизу вверх, любуясь ее красотой, ее грацией, ее дикой, необузданной силой. Великолепная, грозная воительница, отбрасывающая маску неприступности и откровенно отдающаяся своему мужчине в этот самый момент. О, да… О, да… По его телу пробегали мурашки, взрывались фейерверки, и он чувствовал, как постепенно теряет над собой контроль, растворяясь в этом безумном танце страсти.       С каждым толчком она изгибалась все сильнее, позволяя себе издать тихие, стонущие звуки, которые словно музыка ласкали его слух. Ее волосы, разметавшись по его плечам, щекотали его кожу, а запах ее тела сводил с ума. Он чувствовал, как его тело напрягается до предела, как каждая клетка его существа пульсирует в унисон с ее движениями.       Его руки крепко сжимали ее бедра, словно боясь отпустить ее, потерять этот миг единения. Он чувствовал, как ее влажность обжигает его плоть, как ее мышцы сжимаются вокруг него, заставляя его дрожать от возбуждения. Он смотрел в ее глаза, полные страсти и желания, и видел в них свое отражение.       Он знал, что сейчас, в этот самый момент, они были единым целым, связанными не только физической близостью, но и чем-то большим, чем-то, что он не мог до конца понять. Он знал, что она никогда не полюбит его так, как он любит ее, но он был готов довольствоваться и тем, что они имели, этими мгновениями близости, когда он мог чувствовать ее, обладать ею, быть с ней одним целым.

***

«Великая Империя. 14 день месяца цветения уцуги, 1024 год»

«Территория большого императорского дворца»

      Обед с премьер-министром для генерала Эсдес был делом обыденным, рутинным, как утренний доклад или проверка караула. Поэтому, когда ей сообщили о желании Хонеста разделить с ней трапезу, она едва ли повела бровью. Скорее, это вызвало легкое раздражение. Снова этот приторный запах лести, эти фальшивые улыбки и ощупывающий взгляд, от которого хотелось немедленно принять ванну. Она бы с большим удовольствием провела время на полигоне, гоняя новобранцев, или выслеживала мятежников в диких землях. Но долг превыше всего, и генерал умела подчиняться. И, чего уж там, иногда находила в этих встречах интерес. Де-Вил, этот хитрый лис, всегда умел ее удивить.       Люди поговаривали, что она — Сильнейшая Империи, пляшет под дудку Хонеста. Но Эсдес была не из тех, кто склоняется перед чьей-либо волей. Её армия — стальной кулак Империи, сила, которой мог противостоять разве что Императорская гвардия генералиссимуса Будо. Она же в одиночку могла стереть с лица земли целую армию, если бы ей это понадобилось. Хонест не смел отдавать ей приказы — он предпочитал использовать другие, более тонкие инструменты влияния. И Эсдес, невольно, приходилось признать его мастерство в этом искусстве. Их союз – не более чем сделка, взаимовыгодное сотрудничество, где каждый получает свою долю. По крайней мере, Эсдес так видела эти отношения. Хонест же, похоже, заблуждался на этот счет. Ему, видимо, льстило думать, что она в долгу перед ним, что без его протекции она никогда бы не достигла нынешних высот. Эта мысль вызывала у генерала легкое презрение, смешанное с раздражением. Он считал, что контролирует ее, что держит в своих руках ниточки, управляющие ее судьбой. Наивно. Он был всего лишь инструментом, пусть и важным, но не более. Эсдес всегда помнила, что она сама ковала свою судьбу, прокладывая путь к вершинам власти сталью клинка и железной волей. И если бы Хонест вдруг испустил дух, Эсдес это бы нисколько не задело. Премьер-министр никогда не был ей другом или хотя бы приятелем. Просто влиятельный союзник, игрок, искусно плетущий интриги в высших сферах власти. За это она, бесспорно, его ценила. Но смерть – удел слабых, тех, кто не способен вырвать победу из ее костлявых рук. И если Хонеста постигнет такая участь, вывод напрашивался сам собой: он оказался недостаточно силен. Слабакам не место рядом с ней. Никакой жалости, только холодный расчёт.       Сейчас она, сохраняя невозмутимый вид, наблюдала, как Хонест с аппетитом уплетает сочный кусок мяса. Кажется, это было его любимое блюдо, и, глядя на его необъятную фигуру, причину этой любви было нетрудно понять. Жирные пальцы жадно сжимали кусок, сок стекал по подбородку, а в глазах читалось неподдельное наслаждение. Зрелище вызывало у Эсдес легкую брезгливость. Как можно так упиваться чревоугодием? В ее мире еда была лишь средством для поддержания сил, а не культом, которому можно было поклоняться. Однако Эсдес не позволяла себе осуждать его. Каждый находил свои отдушины в этом жестоком мире. Хонест упивался едой, дорогим вином, благосклонностью женщин и опьяняющей властью. Его удовольствия были просты и понятны. А ее… Ее страстью, ее наркотиком была сила. Ощущение мощи, возможность одним движением руки сокрушить любого врага, покорять, доминировать. Это чувство наполняло ее кровь адреналином, делало ее по-настоящему живой. И кто знает, чье увлечение более разрушительно?       — Итак, — Эсдес слегка приподняла бровь, ее голос прозвучал холодно и отстраненно. — Вы позвали меня просто для приятной беседы, мой дорогой премьер-министр? Или же у вас есть ко мне конкретное дело? Время – ценный ресурс, и я предпочитаю не тратить его попусту.       Хонест, отрываясь от трапезы, поинтересовался:       – Не желаете присоединиться? Или, может, вы не голодны?       – Благодарю, я не голодна, – отрезала Эсдес, не сводя с него взгляда. – И вы так и не ответили на мой вопрос.       – Какая досада… Видимо, все это великолепие достанется мне одному, – Хонест с притворным сожалением обвел взглядом стол, ломящийся от яств. – Что касается вашего вопроса… ну, вы же знаете, мой дорогой генерал, что я не трачу ваше драгоценное время попусту. Всегда должна быть причина. И сегодня она, разумеется, тоже есть.       – Я внимательно слушаю.       – Генерал Эсдес, вы знаете, как я о вас забочусь… почти по-отечески, хотя я никогда не считал себя образцовым отцом, – Хонест расплылся в слащавой улыбке. – Я беспокоюсь о вашем благополучии. Как продвигаются поиски жениха? Всё ещё безрезультатно? Или вы решили сменить тактику? Скажем, поискать себе… игрушку? С которой можно вдоволь наиграться, а потом выбросить за ненадобностью.       Эсдес мгновенно поняла, к чему клонит премьер-министр. До него дошли слухи об их сближении с принцем Тацуми. За последнее время они и вправду сблизились, но Хонесту совершенно не стоило совать свой нос в её личную жизнь.       – Напрасно волнуетесь, дорогой Хонест, – произнесла Эсдес, стараясь сохранить ровный тон.       – Я бы не был столь категоричен… поводы для беспокойства найдутся всегда. Принц Тацуми – не та партия, которая вам подходит… да, возможно, он и представляет собой некий интерес, но лишь как… любопытный экземпляр, не более. Он слаб, в конце концов, генерал, и, будем откровенны, никакой практической пользы для вас не представляет. С ним вы лишь тратите своё драгоценное время. — Хонест задумчиво погладил свой отвисший подбородок. – Хотя… пожалуй, из него вышел бы неплохой домашний питомец. Мне доводилось слышать о вашей любви к подобным развлечениям. Говорят, золотоглазые отличаются особой покорностью… – он на мгновение замолчал, словно обдумывая свои слова.       Хонесту иногда было свойственно излишнее прямодушие в общении с ней, что, впрочем, Эсдес находила забавным. На самом деле, она никогда не смотрела на принца под таким углом, как на домашнего питомца, однако слова Хонеста пробудили в ней легкое любопытство. Впрочем, это был скорее интерес к ходу его мыслей, к его извращенному взгляду на мир, нежели реальное желание воплотить его идею в жизнь.       Но кто знает, куда может завести игра воображения?...       — И что же вы подразумеваете под «особой покорностью», мой дорогой Хонест? – Эсдес приподняла бровь, ожидая продолжения этой странной тирады.       — О, да… возможно, вы уже слышали, но побочная ветвь императорской семьи мало чем отличается от цепных псов. — Хонест издал тихий, утробный смешок. Тацуми был жив лишь потому, что не являлся прямым наследником императора Хирахито. Его положение при дворе было шатким, эфемерным, и Хонест ни за что не позволил бы ему вырваться из пут системы, которая сковывала его по рукам и ногам. — Им ведь с самого юного возраста промывают мозги, прививают чувство долга и преданности. Не всегда, конечно, успешно, но в большинстве случаев это так. Думаете, почему наш дорогой принц Тацуми столь апатичен к государственным делам? Пустил все на самотек, предоставил решать вопросы другим. Он твердо убежден, что власть должна принадлежать тому, кто имеет на это право, кому она предначертана судьбой. А это право, как известно, определяют древние устои, законы, и такой забавный факт, как, например, изумрудный цвет глаз.       — Иными словами, вы полагаете, что из него выйдет милый домашний пёсик, преданный и послушный? — уточнила Эсдес, внимательно наблюдая за реакцией премьер-министра.       – А вам так не кажется? Или вы, мой генерал, питаете к нему какие-то чувства? – Хонест лукаво прищурился, словно заглядывая ей в душу.       Чувства? Симпатия? Эсдес на мгновение задумалась над этими словами, пытаясь осознать их значение в контексте их разговора. Она мало кому позволяла проникнуть в свой внутренний мир, мало к кому испытывала искреннюю привязанность. А ее отношение к принцу… что это было? Влюбленность? Сомнения закрались в её разум. Или же это всего лишь извращенное чувство, порожденное осознанием того, что она ему небезразлична, что он, возможно, даже любит её по-настоящему? Возможно ли такое? И если да, то что она с этим станет делать? Вопросы, как рой потревоженных ос, закружились в ее голове... Тацуми каким-то непостижимым образом умел заставить ее щеки покрываться легким румянцем, а его слова отзывались в ее душе странным, волнующим трепетом. И их поцелуи… она позволяла ему касаться себя, открывала ему частичку своей души… Почему? Потому что испытывала к нему благосклонность, симпатию, а может быть, даже нечто большее? Или же ею двигала лишь темная, извращенная потребность играть с чувствами человека, который был к ней неравнодушен, который видел в ней не просто генерала, но и женщину? Она позволяла ему очаровывать себя, но какой ценой? Какова была истинная цена этой игры? Было ли все это взаправду, или же лишь иллюзия, мираж, созданный ее собственным воображением? Может быть, она просто обманывала себя, убеждая в том, что испытывает какие-то чувства, хотя на самом деле это было лишь временное развлечение, способ скоротать время до встречи с тем, в кого она сможет влюбиться по-настоящему, без всяких сомнений и оговорок? Ибо Эсдес совершенно точно знала, что не испытывает к Тацуми тех же чувств, что он к ней. Их отношения, как она поняла сейчас, были чем-то гораздо более сложным и неоднозначным, чем она хотела себе признать.       — Как я уже говорила, нет причин для беспокойства, мой дорогой Хонест, — произнесла Эсдес, делая небрежный глоток вина. — И чувства? Не ожидала услышать это слово в одном предложении с именем принца Тацуми. Это звучит… несколько нелепо, не находите?       Хонест откинулся на спинку кресла и хрипло рассмеялся.       – Нелепо? Возможно, – произнес он, успокоившись. – Но это всего лишь мое предположение, не более.       — Я не из тех, кто позволяет себе предаваться чувствам, вам ли не знать. – Эсдес подчеркнула каждое слово, словно стараясь убедить не только его, но и себя.       – И все же вы сами говорили о том, что хотели бы познать, что такое любовь. Разве это не проявление чего-то… человеческого? – он намеренно заменил слово «слабость», но Эсдес прекрасно поняла его намек.       – Людям свойственно стремиться к познанию чего-то нового, неизведанного ранее, мой дорогой Хонест. И, как мне кажется, мой возраст вполне располагает к подобным изысканиям, не находите?       – Хммм… вам всего лишь двадцать. Признаться, я удивлен… удивляет ваше стремление к познанию столь мирских радостей. Никогда бы не подумал, что вы, генерал Эсдес, захотите чего-то подобного.       – Я тоже живой человек, премьер-министр, – холодно заметила она.       – О, безусловно, я ни в коем случае не утверждал обратного. Однако, скажите, это ваше новое увлечение – познание любви – как-то связано с вашей личной философией? Или вы просто решили отвлечься от войны?       Любовь и ее философия о силе и слабости… Да, пожалуй, в этом было определенное пересечение. Связь со слабым человеком не принесет ничего, кроме слабости, а вот союз с сильным может возвысить обоих, придать еще больше мощи. По крайней мере, ей так казалось, по крайней мере, она верила словам своего отца, который не раз повторял эту простую истину. К тому же, дети, рожденные в любви и гармонии, становятся лучшей версией своих родителей. Возможно, именно этот фактор, подсознательное желание оставить после себя достойного наследника, и заставил ее задуматься о человеческих чувствах. Хотя, кто знает, может быть, это было всего лишь пагубное влияние романтических романов, которыми она увлекалась во время Северной компании, в перерывах между её генеральскими обязанностями...       — Мне кажется, вы слишком глубоко копаете, мой дорогой Хонест, — ответила Эсдес, стараясь уйти от прямого ответа. — Мое увлечение любовью – штука сложная, я сама пытаюсь постичь ее истинную сущность, разобраться, что это вообще такое.       — И как, успехи на этом поприще имеются? Принц Тацуми способствует вашему просвещению в вопросах амурных дел? – съязвил Хонест, не сводя с нее пристального взгляда.       – Хонест… наши отношения с его высочеством далеки от подобного рода разговоров, – оборвала его Эсдес, чувствуя, как к горлу подступает раздражение. Ей не хотелось обсуждать с ним эту щекотливую тему, ворошить свои собственные сомнения. Она лгала, но эта ложь была продиктована лишь тем, что она сама до конца не понимала их отношения, а точнее, свое отношение к нему.       – Неужели? Мне доложили, что вы более чем близки. И я, признаться, в замешательстве… это все-таки хитроумная игра или же за ней скрывается нечто большее, чем просто мимолетное увлечение? – Хонест склонил голову набок, словно пытаясь разгадать сложный ребус. – Может быть вы решили замахнуться ещё выше, моя дорогая Эсдес? — Он продолжил, чуть прищурившись, и казалось, что эта мысль его скорее позабавила, чем расстроила или разозлила.       — Замахнуться выше, говорите? – Эсдес приподняла брови, делая вид, что ее позабавила эта мысль.       — Да-а… занять место кронпринцессы, а, если судьба будет к нам неблагосклонна, и император Макото, не дай бог, покинет этот мир, стать императрицей. Ведь Тацуми по сути связан по рукам и ногам… Вы будете делать, что хотите, а я, как и прежде, буду обеспечивать государству стабильность... и как там говорится? Ах... процветание.       — Вы прекрасно знаете, что подобные перспективы меня совершенно не интересуют.       — Тогда что же это? Просто мимолетное увлечение, но с каким финалом?       — Разве это не очевидно? – В ее голосе прозвучала легкая насмешка.       – Хотите вдоволь наиграться и выбросить, генерал? Хо-хо… – Хонест довольно ухмыльнулся, облизывая свои жирные пальцы. — Император Макото будет опечален, если с его любимым кузеном что-то случится… Но, ведь, с игрушками часто так бывает, не правда ли?       Игрушки… хм, игрушки… В памяти Эсдес всплыл образ принца Севера, Нума Сейка, которого она некогда сломила, подчинила своей воле, превратив в жалкую тень самого себя. В последний раз он униженно лизал ее сапоги, прежде чем она с наслаждением размозжила его голову каблуком. Зрелище было поистине завораживающим… брызги крови и размазанные по земле и снегу мозги. Хонест говорил интересные вещи, его речи ласкали ее садистическую душу, ведь он всегда умел облекать даже самые жестокие мысли в изящную словесную форму. Однако, действительно ли она хотела превратить Тацуми в подобие сломленного Северного принца? Сомнительно… Тогда он утратил бы свою дерзость, свою непосредственность, свою особенность. Он стал бы предсказуемым, скучным и неинтересным. И что же тогда?.. Придется начинать все сначала? Снова искать того, кому она сможет быть небезразлична? Или, что еще хуже, так и остаться в неведении истинной любви, продолжая блуждать в потемках собственных иллюзий? А может быть, все это перерастет в бесконечную охоту за чувствами, за той мимолетной страстью, которая так быстро угасает? Все превратится в зависимость, в неутолимую жажду, в мучительную ломку по несуществующему наркотику.       – Давайте все же оставим мои увлечения в стороне, мой дорогой премьер-министр, – отрезала Эсдес, чувствуя, как разговор заходит в тупик.       — Что ж… возможно, вы немного успокоили мою встревоженную душу, мой дорогой генерал, – Хонест вновь расплылся в приторной улыбке. – На мгновение мне показалось, что вы всерьез решили дать этому принцу шанс. Но вы, как всегда, хитроумны и непредсказуемы… Забавляйтесь с ним и дальше…       – Мне не требуется ваше дозволение на это, – холодно отпарировала Эсдес, давая понять, что разговор окончен.       – О, разумеется… но, тем не менее, вы его получили, – Хонест самодовольно ухмыльнулся, словно выиграл какую-то важную партию.

***

«Лаборатории доктора Стайлиша. Территории вне Столицы»

      Тяжелый, спертый воздух. Запах страха и отчаяния, смешанный с едким запахом химикатов и медикаментов. Странное, отталкивающее сочетание. Помещение, казалось, пропитано этими запахами насквозь. Вокруг царил хаос: повсюду валялись чертежи, исписанные непонятными символами, разбросаны какие-то заметки и наброски, громоздились странные установки. Да, пожалуй, все лаборатории доктора Стайлиша были похожи друг на друга – царство безумного гения, где научные изыскания переплетались с кошмарами, рожденными больным воображением.       – Куроме… – позвал ее Вейв. Он стоял поодаль, оторвавшись от пыльных книг Стайлиша, и смотрел в одну точку с каким-то испугом в глазах.       Девушка отложила книгу и подошла к напарнику, вопросительно склонив голову.       За ржавой решёткой она увидела узников — измождённых, исхудавших, молящих о смерти людей. Их глаза были полны безумия, тела изуродованы: у кого-то не хватало конечностей, у других вместо рук и ног торчали какие-то мерзкие щупальца или что-то в этом роде… Жуткое зрелище.       — Ты ведь видишь это, да?.. Мне ведь не мерещится? — прошептал Вейв, не отрывая взгляда от кошмарной картины.       – Хм… – Куроме присела на корточки, внимательно рассматривая узников. – Смертники…       – Нам их освободить? Позвать солдат, чтобы помогли им?       – Нет, – отрезала она. – Генерал Эсдес сказала бы, что они бесполезны, и я с ней полностью согласна… Они уже мертвы, просто еще дышат.       – И ч-что нам с ними делать?       – Все просто, – ответила Куроме, выхватывая катану из ножен. Движение было молниеносным. В одно мгновение она сломала замок и ворвалась в камеру. Ни криков, ни мольбы, лишь свист рассекаемого воздуха, приглушенные звуки ударов и хлюпанье плоти, а затем глухие удары падающих тел.       Закончив свою кровавую работу, она как ни в чём не бывало вышла из камеры и продолжила поиски чего-нибудь интересного в лаборатории.       Вейв проводил ее взглядом, полным ужаса и растерянности. Одно движение — и жизнь оборвалась. Без колебаний, без тени сожаления. Куроме действовала профессионально, но от этого зрелища становилось только страшнее. Трудно было поверить, что эта тихая, замкнутая девочка с ангельской внешностью и кротким взглядом способна на такую хладнокровную жестокость. Внешность, как известно, бывает обманчивой, и Куроме была ярким тому подтверждением.       Он медленно вошел в камеру, где теперь в лужах крови лежали расчлененные тела. Юноша опустился на колени и закрыл глаза одному из убитых. В его душе боролись отвращение и жалость...       … Странный цвет крови, подумалось Рану, когда он посмотрел на свои руки. Чёрная, как смоль. Любопытно... чем же нужно было пичкать этих бедняг, чтобы их кровь приобрела такой неестественный оттенок? Что за алхимию творил этот безумный доктор? Хотел создать сверхлюдей? Вполне в его духе. Блондин усмехнулся краешком губ, представив, какие чудовищные эксперименты проводились в этих стенах. Отвращение и интерес боролись в его душе.       Он даровал этим страдальцам быструю смерть. Они были бесполезны, превратились в безумных, потерянных существ, бормочущих бессвязный бред и повторяющих одно и то же слово: «Монстр». Ран, конечно, попытался выяснить, кого они имеют в виду, называя его или кого-то другого монстром, но так и не получил ответа. Лишь пустые, безумные взгляды и бессмысленный шепот. Что ж, он избавил их от мучений...       — Какие будут указания, господин? — услышал Ран приглушённый голос за спиной. Это был один из солдат, который, как и остальные, занимался сбором и упаковкой вещей, оставшихся после доктора Стайлиша.       — Наиболее ценные и неповреждённые экземпляры необходимо доставить в Столицу. Уверен, генералу Эсдесу будет интересно изучить эти… образцы… – сказал он, заложив руки за спиной. – «Возможно, стоило оставить хоть кого-то в живых…», — промелькнуло в голове у Рана.       Но было уже поздно...       — Ты как? — тихо спросил Борс, подойдя ближе.       Серью медленно подняла на Борса свои большие каштановые глаза. В них плескалась тоска, которую она так отчаянно пыталась скрыть от окружающих. Коро, словно чувствуя ее состояние, жалобно заскулил и потерся мордой о ее ногу, пытаясь хоть как-то утешить свою хозяйку.       —… все нормально... — Возможно, девушке все же не стоило приходить сюда. В этом месте все словно кричало о нем, о докторе Стайлише. О человеке, который когда-то заботился о ней… воспоминания, словно осколки стекла, больно ранили ее сердце.       — Здесь никого нет, кроме нас. Если тебе нужно выговориться, я выслушаю. Не стоит держать всё в себе, это только усилит твою боль… Я знаю, как тяжело переживать потери. Иногда их становится слишком много, чтобы выдержать… — Борс говорил тихо и искренне, стараясь подобрать нужные слова, чтобы хоть немного облегчить её душевные страдания.       Мужчина не был так близок со Стайлишем, как Серью. Он по натуре своей не был общительным, да и доктор казался ему немного странным, даже эксцентричным. Хотя, если честно, кто из них был нормальным? Он всегда ходил в маске, скрывающей его лицо… Будто прятал какую-то страшную тайну.        — Борс… скажи… почему так случилось? Почему он предал Империю? Почему… предал генерала? — Серью прошептала это, словно боясь нарушить гнетущую тишину лаборатории. Ее голос дрожал, выдавая боль и растерянность. И пусть премьер-министр пообещал ей оставаться на её стороне, сейчас его не было рядом с ней... и эти чувства, они снова ожили в ней...       Владелец Тейгу: Рубиканте вздохнул, тяжело и протяжно. Он знал, как сильно Серью уважала и ценила Стайлиша, как верила в его преданность Империи. И теперь осознание предательства вонзилось в ее сердце, как острый нож.       — Я не знаю, Серью. – Он помолчал, подбирая слова. – Порой даже самые благие намерения могут привести к ужасным последствиям. Возможно, он думал, что действует во благо, что его эксперименты помогут Империи стать сильнее… Но он оступился, потерял грань между наукой и безумием.       — Но как он мог… — Серью покачала головой, не в силах поверить в происходящее. — Генерал была добра к нему...       — Мы не всегда можем понять мотивы других людей, Серью. У каждого свои демоны, свои слабости. — Тихо проговорил Борс, стараясь подобрать нужные слова. Именно Эсдес отправила их на это задание, не дав Серью времени на то, чтобы поддаться слабости. Зачем оплакивать того, кто сам выбрал кривую дорожку и предал не только своих товарищей, но и саму Империю? – Возможно, он поддался соблазну власти или просто потерял рассудок из-за собственных амбиций. Важно помнить, что он сделал неправильный выбор, и он ответил за это.       — Но это так несправедливо… Он был хорошим человеком…       Борс осторожно обнял ее за плечи, стараясь поддержать. Она слишком сильно зациклилась на справедливости, делила мир на добро и зло, не видя полутонов. И когда те, кого она считала «хорошими», переходили на «темную» сторону, в ее душе воцарялось полное разочарование и смятение.       — Не всё в этом мире справедливо, Серью. – Сказал он. — Мы должны продолжать бороться за правое дело, даже если это тяжело и больно. Он выбрал свой путь, а мы должны оставаться верны своему.

***

«Территория Большого Императорского Дворца. Дворец солнца»

      Странное, тягостное чувство поселилось в её душе. Смятение, смешанное с терпким привкусом вины. Масако уже долгое время безуспешно пыталась разобраться в себе, прокручивая в голове недавний разговор с Тацуми. Она ни на секунду не сомневалась в своей правоте по отношению к Эсдес и даже не думала извиняться за ту резкость, с которой высказалась о генерале. Она твердо верила, что эта женщина не подходит принцу, и в этом ее убежденность была непоколебима. Но это не тревожило ее. Настоящим грузом давила на сердце другая мысль: слова, сказанные в порыве гнева – «человек, которого никогда не любили, не может любить правильно». Она задела его за живое, нанесла удар прямо в незаживающую рану. Иногда Масако жалела о том, что слишком хорошо знала Тацуми — все его страхи, его скрытые душевные шрамы. И в порыве гнева она воспользовалась этим знанием, чтобы причинить ему боль в отместку за причиненную обиду. Подло и жестоко.       Можно ли было приравнять ее слова к его обвинению? Конечно, нет. Тацуми, увы, был прав, говоря о Макото. Он был неверен ей… долг императора требовал наследника, а она никак не могла подарить ему ребенка. А тогда… много лет назад, когда он еще был всего лишь принцем, его неверность была вызвана горем, отчаянием. Масако не оправдывала его, нет… злость, словно заноза, все еще сидела глубоко внутри, напоминая о той боли. Она до сих пор не простила его… но что значило ее личное прощение по сравнению с долгом императрицы и чувствами простой женщины, посвятившей свою жизнь лишь одному человеку? Ничего…       Но ее выпад, хоть и был по сути правдивым, все равно ощущался каким-то нечестным, неполным. Руфелис, возможно, и был суров, даже жесток по отношению к сыну, но он не лишил его способности любить, сострадать, чувствовать. А она, в порыве гнева, словно палач, обрушила на него обвинение в неполноценности, подтвердила те самые слова, которые он когда-то говорил о себе в приступе отчаяния, а она так яростно, так искренне опровергала.       Что с ней случилось? Неужели в порыве ярости она забыла, кто она на самом деле? Или же эти слова вырвались наружу, потому что в глубине души она понимала, что Тацуми больше не тот юноша, которого она когда-то знала? Нет. Это не может быть оправданием. Каким бы ни стал принц, она не имела права причинять ему боль. Она оттолкнула его от себя и тем самым подтолкнула прямо в ледяные объятия Эсдес. Масако вдруг захотелось истерически рассмеяться, настолько абсурдной казалась ей эта ситуация. Она, своими же руками, сделала так, чтобы он нашел утешение в той, от кого она, в первую очередь, хотела бы его оградить из соображений безопасности. Императрица всегда чувствовала себя некомфортно рядом с генералом. От Эсдес веяло неприкрытым холодом, хоть та ни разу и не позволила себе ни малейшего проявления неуважения. Она была неизменно вежлива, почтительна… качества, которыми, к сожалению, могли похвастаться далеко не все представители высшей знати.        Ощущалась какая-то странная двойственность… Нельзя сказать, что Масако не уважала Эсдес. Она испытывала к ней сложное чувство, включавшее в себя восхищение силой и, одновременно, отвращение к её жестокости. Генерал, пусть и извращённая в своей страсти к насилию, искренне служила Империи. Она сражалась за неё так, как не могли многие мужчины.       – Кажется, сегодня ты особенно задумчива, моя императрица, – раздался тихий голос. Масако вздрогнула от неожиданности и резко обернулась. Перед ней стоял его величество, император. На удивление, он почти бесшумно подошел к ней, пока она стояла на мосту, где любила в тишине любоваться вечерним закатом.       – Ваше величество, – она поспешно сделала реверанс, приветствуя его.       – Полно, не стоит церемоний, – махнул он рукой, отбрасывая формальности. – Я всего лишь прогуливался… неофициально. — Его личная императорская гвардия остановилась поодаль, не нарушая их уединения.       – Мне думалось, вы проводите время в компании премьер-министра.       – Как ты знаешь, у Хонеста приём пищи расписан по минутам, да и он сейчас не один.       – Деловая встреча? – сдержанно поинтересовалась Масако.       – Можно сказать и так… Хонест сейчас обедает с генералом Эсдес.       Масако изобразила бы удивление, если бы не знала, что подобные встречи были для них обычным делом. Все же Хонест и Эсдес были довольно близки… слишком близки, как казалось императрице.       – Вот как… – лишь и смогла произнести она, стараясь скрыть невольное раздражение в голосе.       – М-м-м, да… – задумчиво протянул Макото, заложив руки за спину и устремив взгляд на водную гладь, где резвились мелкие рыбешки.       На какое-то мгновение между ними повисло неловкое молчание, нарушенное, наконец, голосом императора:       – И все же… Ты сегодня витаешь в облаках, моя императрица. Что-то тебя тревожит.       – Прошу прощения… Вы желаете о чем-то поговорить?       – Лишь о том, что тебя гложет. Мне не все равно, Масако.       – А разве вам это интересно? – Ее слова прозвучали неожиданно резко, даже язвительно. Возможно, причиной тому была неотвязная мысль о том, что он ищет утешение в объятиях других женщин. Эта мысль болезненно ранила ее, но он был императором… ей не следовало возмущаться, скорее, следовало благодарить судьбу, как велел бы ее отец, за то, что ей вообще выпала честь стать женой наследника великой Империи.       — Конечно! Ты же моя жена, — слова сорвались с его губ слишком легко, как заученная фраза.       «Жена…» — Какое забавное слово. Оно всегда звучало как-то чуждо, отстранённо, в нём не было той теплоты, той искренности, которую ей так хотелось бы ощутить, слыша его. И тут же в голове, словно эхо, насмешливым голосом Тацуми прозвучало: «Он прекраснее всех заботится о вас…» Правда ли император заботился о ней? Или это просто способ поддерживать хорошие отношения, чтобы не навлечь гнев её влиятельного отца? Слова принца, словно занозы, застряли в памяти, отравляя её сознание. Макото ведь не любил её, никогда не любил… Иначе он был бы верен ей, разве не так?       – Скажите… ваше величество, принц Тацуми сильно изменился? – Она не решилась говорить о том, что терзало её душу уже долгое время. Что значили её чувства? Ничего… Они никогда ничего не значили…       – Изменился? – переспросил он, нахмурив брови. – Ну-у… я бы не сказал. Тацуми всё ещё тот самый мальчишка, которого я помню. Возможно, немного возмужал, стал более сдержанным… Но в целом… всё тот же. Отчуждённый принц, который так и не смог меня принять. – Макото столько раз пытался сблизиться с ним, наладить отношения, но все попытки были тщетны. Казалось, будто Тацуми просто было некомфортно в его обществе.       – Вам не докладывали о том, что он…       – … проводит время с госпожой Партас? Хм, я слышал об этом. Впрочем, я слышал и другие слухи, но, жена моя, неужели ты думаешь, что мой кузен вдруг решил удариться в романтику? Тацуми… он ведь наивен в этих делах, как дитя. А генерал Эсдес… ну, сомневаюсь, что она ответит взаимностью на его знаки внимания, даже если он осмелится что-то предпринять.       – Кажется, он влюблён в неё.       – А кто в неё не влюблён? Это же генерал Эсдес! – Он усмехнулся, в его голосе проскользнула толика восхищения. – Приятна взору, не обделена женской красотой. И я порой не могу отвести от неё глаз. – От этого откровенного признания Масако внутренне похолодела. Холодок пробежался по телу. – Но она из тех женщин, которая откажет даже мне. Что уж говорить о Тацуми. – В этих словах Макото сквозило снисходительное превосходство, будто он хотел сказать, что он, Владыка, гораздо достойнее своего кузена, и раз даже у него нет шансов, то у какого-то там золотоглазого принца их и подавно быть не может. Да, возможно, император и относился к Тацуми с добротой и некоторой симпатией, но он никогда не забывал, что благодаря своей крови, благодаря своему положению он всегда был на ступень выше.       – Вы так уверены в этом? – Она с трудом подавила вспыхнувшее раздражение. – Так ли хорошо вы знаете генерала Эсдес?       – Хонест знает её лучше. По его словам, госпожа Эсдес очень критична в выборе спутника жизни. Как бы это выразить… ей нужен кто-то, кто соответствовал бы ей по силе. А Тацуми… Тацуми, может, и принц, но он немного не дотягивает, будем честны.       – Не дотягивает до чего?       – До того, чтобы зваться сильным человеком. Масако, ты же сама знаешь, какой он. Потерянный…       – Потерянный… – эхом повторила она. – Это ваше личное мнение или мнение премьер-министра?       – Разумеется, моё! Тацуми – моя кровь, а не его. Я вижу, какой он…       – Это действительно так, ваше величество? Вы уверенны в своих словах?       – Да. Да, конечно. Ты сомневаешься во мне, Масако? Я знаю Тацуми намного дольше, чем ты.       — Он больше не тот мальчик, каким вы его видите, мой император, — возразила Масако, глядя ему прямо в глаза. – Вы спросили, почему я сегодня так задумчива… Что ж… Дело в том, что у нас с Тацуми произошел неприятный разговор, и причиной тому стала его… увлеченность.       – Увлеченности приходят и уходят, Масако. Мне ли не знать. Тацуми получит то, что хочет, и на этом его одержимость закончится.       – Вы так уверены в этом?       – Он моя кровь, драконы все одинаковы… – В его голосе прозвучала уверенность, граничащая с самонадеянностью.       Масако нахмурилась. В этих словах сквозило какое-то неприятное высокомерие, словно Макото видел в Тацуми лишь отражение самого себя, не более. Она знала принца лучше, чувствовала его острее, чем кто-либо другой. И сейчас ей казалось, что император безнадежно заблуждается...

***

      Над столичными крышами, словно зловещий гриб, рос цирковой шатёр. Тяжёлые, пропитанные запахом затхлости и дешёвого пойла полотна, медленно разворачивались, подчиняясь хриплым командам верзилы в пропотевшем камзоле. Ветер, проносящийся по переулкам, подхватывал обрывки грязной парусины. В тенях домов прятались оборванцы и воры, с опаской наблюдая за разворачивающимся представлением. В их глазах читался немой вопрос: что это — новая уловка правительства, чтобы отвлечь народ или нечто другое?       На площади, где ещё вчера торговали овощами и диковинными зверями, теперь возвышался каркас цирка. Запах опилок и экзотических животных смешался с привычным смрадом столичных улиц, создавая тошнотворный коктейль. Рабочие, измученные и угрюмые, копошились, словно муравьи, подготавливая арену для грядущего зрелища. Над шатром развевался выцветший флаг с изображением ухмыляющегося шута, чьи глаза, казалось, следили за каждым прохожим. Он обещал развлечения, смех и чудеса, но в самом его взгляде чувствовалась какая-то злая насмешка, словно он знал нечто, неведомое остальным.       С наступлением вечера, когда на улицы опускались густые тени, шатёр словно оживал. Из его недр доносились приглушенные звуки: то ли рычание зверей, то ли стоны и шепот. Огни факелов, словно злые языки пламени, вырывались наружу, освещая лица любопытных, собравшихся вокруг...