Романтика по скидке

Дождь тарабанил по черепицам крыш, отскакивая и падая на землю. На каменной дороге образовывались проплешины из луж, так что приходилось постоянно огибать их, чтобы не вымочить новые туфли, а возы и вовсе ехали напрямую — брызги в разные стороны. На городской площади, несмотря на обильные осадки, было столпотворение. Эшафот был окружен со всех сторон. Мокрые головы зевак были укрыты у кого большими соломенными касами, у кого капюшонами, кто побогаче стоял с зонтом, а у кого-то и вовсе макушки не были покрыты. Изредка тихо в толпе тихо перешептывались. Одна только вещь может заставить людей неизвестное количество времени мокнуть под дождем — любопытство. Все звуки стихли, когда на эшафот двое вытолкнули мужскую фигуру с тряпичным мешком на голове, который в следующее мгновение содрали с него. Под ним скрывались удивительно гармоничные черты лица — острые скулы и подбородок, но мягкий контур губ и носа, а черные глаза, на которые лезли угольные брови, смотрели с вызовом и диковатым остервенением. Черные мокрые волосы, обрамлявшие бледное лицо, придавали зловещести. Кимоно на нем в клочья разодрано у подола, а на спине и плечах косые дыры — следы от случившегося насилия, о чем также говорили ссадины на руках и одна большая на переносице, не говоря уже о том, что общий вид был, мягко говоря, потрепанным. — Перед вами один из представителей мерзких дзинко. Давай, дьявольское отродье, покажи свой истинный облик! Мужчину толкнули в спину, но он только зашипел и удержал равновесие. Он был связан в руках и ногах, а для пущего на шею ему повязали ошейник, чтобы не сбежал. — Приговорен к смертной казни! Толпа заулюлюкала, кто-то замахал шляпами в воздухе. Мужчина злобно дернулся, но ничего не сказал. Он уже давно смирился с тем, что в один день ему придется умереть, даже если таким низким мерзким способом. Он привык просыпаться с мыслью, что когда-то ему не удастся дожить до заката. Поэтому приближение собственной смерти не вызывало в нем никаких чувств, даже сожаления, ведь он всегда доводил все до конца и потому ни о чем не жалел. Толпа в предвкушении притихла. Палач с лязгом обнажил меч. Вот и все, мысленно подумал мужчина, на этом его путь окончен. — Оставьте его! — воскликнул внезапно в тишине девичий голос, и на эшафот по скрипучим ступеням быстро поднялась фигура в накидке, капюшон которой был накинут на голову и скрывал лицо. Все стало очевидно, когда она маленькой ручкой спустила капюшон, открыв взору темные, собранные назад волосы, проницательные глаза и алые губы. Народ с замиранием следил за происходящим на сметной сцене. «Глупая! Жизнь свою погубишь и карьеру! Разве оно того стоит!» — адресованное девушке ее наставницей осталось услышанным только ею. Женщина беспомощно осталась стоять в сторонке, с мольбой ожидая, что ученица одумается, спустится с эшафота и откажется от своей дурацкой справедливости, а она только стряхнула ее руку и выскочила на середину, отрезав все пути назад. И зачем они сегодня вышли в город, корила себя женщина. «Не позволю, — думала девушка. — Не позволю кому-либо страдать, особенно невиновному человеку». Как она должна была со спокойствием наблюдать вместе с остальными этими бесчувственными людьми, как невинного лишают жизни? — Че тебе, девка? — палач усмехнулся, оглядывая ее сверху донизу оценивающим взглядом. — Хочешь вместо него встать? Или рядом место занять? Она смущенно убрала прядь волос за ухо, но следом появившаяся ухмылка говорила совсем не о смущении. Ее коньячные глаза проследили за палачом, следом за сверкающим мечом, а потом и за приговоренным, который смотрел на нее в ответ с неким остервенением и колючей злобой. — Отдайте мне этого мужчину в мужья. Толпа зароптала. Неожиданный поворот событий вызвал волну различных эмоций в зале. — Чего?! — захохотал палач. — Совсем потеряла голову? Это мерзкое отродье не человек! Она неопределенно пожала плечом. — Вы ошибаетесь. Он человек. Самый обыкновенный. Потому не может при всем желании «показать свой истинный облик». Если бы он был дзинко, то хотя бы раз попробовал бы убежать или убить кого-то из вас. — Даже если он не демон, то убийца точно. Или ты думаешь, что люди просто так здесь оказываются? — признался мужчина. Не получив ответа, он продолжил уже более миролюбивым голосом, практически снисходительным: — Иди подобру-поздорову, пока можешь. Без него мир станет чуточку лучше. «Не тебе судить!» — свернули глаза девушки. Подобные высказывания от гнусных людей не на шутку злили ее. — Я, единственная преемница рода Накамура, требую свадьбу под виселицей. Насколько мне известно, вы не можете мне отказать. Синоби оказался единственным, кто в этой ситуации усмехнулся — нервно или нет — другой вопрос. Уверенность незнакомки позабавила его. Либо дура, либо знает больше остальных — другого объяснения не находилось подобному поступку. Все его шугаются, а она тут с полной уверенностью требует венчания на эшафоте. Даже вне контекста она хоть догадывается, кто он такой? Все, что о нем говорят люди, правда, за исключением, конечно же, наличия хвоста. — Чокнутая… — один из мужчин почесал затылок, не зная, что и сказать, ведь девушка была права. Он посоветовался с другим шепотом. — Будь по-твоему. Только учти: на нем десятки и сотни убийств. Смотри, чтобы тебя ночью твой новоиспеченный женишок не прирезал. Она улыбнулась ему той самой любезной улыбкой, какой могут улыбаться только гейши, при этом имея в виду далеко не любезность. — Есть ли кто протестующий? — обратился второй мужчина к народу. Люди молча переглядывались. Никому не хотелось замуж за убийцу с учетом еще и того, что подобный факт клеймил на всю жизнь. Таким образом девушка навлекала позор на свой род, в некоторых случаях изгонялась из отчего дома или даже поселения. Поэтому никто возражать не стал. — В таком случае совет вам да любовь, — не без издевки сказал другой. Палач грубо толкнул мужчину в сторону девушки, и она развязала ему руки. С шеи с лязгом упал ошейник. Облегченный вздох нельзя было не заметить. Мужчина потер рукой шею, глядя взглядом, полным недоверия, но не лишенным благодарности, а девушка ответила лишь короткой улыбкой. С эшафота они сошли немой тишине, провожаемые взглядами десятков людей, которые в конечном итоге остались не удовлетворены, ведь им отчаянно хотелось зрелищ, которых не оказалось, а значит, они зря мокли под дождем. — Ведите следующего! Толпа с новой силой заулюлюкала.

***

Всю дорогу они шли молча. Девушка держалась чуть впереди и не оборачивалась даже, будто бы была уверена, что новоиспеченный супруг не сделает ноги, пока она не смотрит в его сторону. А он и в самом деле не собирался убегать. Она разожгла в нем нешуточное любопытство: начиная от мотивов поступка и заканчивая ее осведомленностью. Лачуга, в которой жила девушка, находилась практически на окраине селения. Внутри все оказалось таким же скромным, как себе и представлял синоби: в центре небольшой столик с двумя потертыми сидушками, неподалеку очаг, подобие кухоньки, и на этом небольшая гостиная упиралась в седзи, за которой, по-видимому, находилась комната хозяйки. — Располагайся. Я пока накрою стол, — девушка сняла влажную накидку, под которой скрывалось персикового цвета кимоно, обшитое растительным узором, очень удачно подчеркивающим изящность и натуральность хозяйки. С невозмутимым видом видом она действительно принялась хозяйничать, будто была обыкновенной женой, а он — мужем, а не человеком, сошедшим с эшафота некоторое время назад. Синоби оставалось только наблюдать и молча удивляться. Казалось, он всякое в этой жизни повидал, но почему-то эта девушка уже несколько раз за день серьезно удивила его. — Мое имя Мэй. — Как бы между прочим пояснила. — Кадзу, — ответил мужчина и уселся за стол с некоторым сомнением. Через несколько минут на столике появились тофу в мисочке, рис, яичный рулет с зеленым луком и рисовые лепешки, из посуды — глубокие тарелки, палочки, а из декора — свечи. Скромно, но с душой, подумалось Кадзу, когда он отведал всего понемногу, несмотря на сильный голод, который мучил его последние дни, проведенные в темнице. Трапеза прошла в молчании. После основного приема пищи пришло время чая. Перед Кадзу Мэй поставила миниатюрные чашечки с зеленым орнаментом и золотой тесьмой и сладкое. — С чего такая щедрость? — спрашивает он, дергая щекой. Синоби давно разочаровался в мире и людях, поэтому акт доброты и милосердия всколыхнул в нем какие-то давно забытые чувства. Девушка с невозмутимым видом разлила чай по кружкам и ближе пододвинула тарелочку с моти — Сегодня у меня хорошее настроение, а у тебя тяжелый день. Угощайся. Кадзу спорить не стал. — Что планируешь делать дальше? — чуть погодя, спросил синоби. Он знал, что девушкам, согласившимся на свадьбу под виселицей, приходится очень тяжело после: общество отрицает их. Мэй тем не менее неопределенно пожала плечом, будто ее это не касается или не трогает совершенно, будто она не сделала чего-то особенного, а ведь они и вправду теперь женаты, даже если таким странным образом это произошло. — Я — ничего. А ты можешь идти, если хочешь, а можешь остаться. — А могу взять тебя с собой. Молчание. Они встретились взглядами. Мэй смотрела откровенно и прямо, но невинно и с лисьим любопытством, будто бы испытывала его. — Хорошо. — Короткое согласие. — Не боишься? — Людей нет, — загадочно улыбнулась Мэй. — А зря. Они бывают опаснее демонов, — Кадзу пригубил чай. — А кто сказал, что я безобидна? — Свечка под ее пальцами полыхнула огнем, а глаза лукаво заблестели. Мэй знала, о чем говорит.