Жизнь

      Он в который раз жалел, что пришёл к Ацуши домой. Точнее, он жалел о том, что приготовил ему этот чёртов тофу. Каждый раз кошмары выводили Дазая из равновесия, но невозможность поспать дольше хотя бы двух часов просто убивала. Убивала в прямом смысле этого слова. Осаму запивал недостаток сна литрами саке, тратя на них последние крохи зарплаты, коих хватит ещё дня на два или три. Что будет дальше? Дазай не знает, но ему и плевать, собственно говоря. Он просто искренне желает больше не вздрагивать от испуга, замечая на периферии зрения где-нибудь за порванной занавеской или в углу коридора тёмную мужскую фигуру, которая всё время глядит на него с раздражающим сожалением. Только вот, выпивая всё больше алкоголя и проводя всё больше времени без сна и даже крошки еды во рту, он попадает в замкнутый круг. Ему нужно выпить и не есть, чтобы заснуть. Ему нужно заснуть, чтобы больше не видеть галлюцинации в виде умершего друга. Однако Дазай, выпивая, продолжает встречаться с ним взглядом, отчего и появляются кошмары. Если же парень решает что-то съесть, то уже через полчаса оно лезет обратно. От голода и алкогольной интоксикации кружится голова, он не в силах долго стоять на ногах.              Дазай безумно устал держаться на плаву в этом болоте отчаяния и безысходности. От злости на собственное отражение, где он видел не себя, симпатичного высокого парня с глубокими познаниями во многих областях, а животное, не способное взять себя в руки, руководствующееся только низменными инстинктами, не теми, что помогают выжить, поскольку элементарные чувства голода и самосохранения у него практически отсутствовали, а самые низменные, порочные желания, превращающие его в оболочку, похожую на человека только внешне, он разбил все зеркала. Человек умеет взаимодействовать с себе подобными, не испытывает страх от банальной паузы в разговоре, может сносить минуты гнева начальника без дрожи во всём теле. Дазай на это не способен – он не человек. Позор, тянущийся за ним всю его жизнь, всплывает в его голове каждую ночь. Стоит Осаму закрыть глаза – самые страшные картинки, вызывающие сильнейшее чувство стыда, медленно сжигали по кусочку последние капли здравого рассудка.              Он сам загнал себя в ловушку.              Из неё не выбраться.              Никто не видит его настоящего. Дазай лишил их этой возможности.              Как же ему хочется умереть.              После смерти люди ничего не чувствуют. Пусть он не является человеком, но чувствовать страх при виде каждого человека и нужду изучать повадки, как будто прохожий на улице есть грозный лев, желающий убить одной своей добродушной улыбкой, – муки поистине адские.              Смерть – спасение.              Господи, как же хочется спать.              …и рука Ацуши прикоснулась к его волосам…              Он осознал себя в ванной. Парень смотрел сонным, практически ничего не видящим взглядом на свои предплечья, в кои-то веки свободные от бинтов, голова расслабленно опиралась о холодную стену, облачённую в безликую бежевую кафельную плитку. Со свежих порезов в давно остывшую воду стекала кровь. Дазай устало посмотрел на пальцы, сжимающие средних размеров осколок зеркала; в его отражении Осаму увидел собственное лицо, опухшее, бледное, на нём тоже не было бинтов… Когда он успел их снять? Видимый из-под чёлки глаз вновь стал красным, он странно блестел в тусклом свете потолочной лампы. Почему при сухих волосах его щёки такие мокрые?              Дазай протяжно выдохнул воздух из лёгких и скатился спиной вниз, погружаясь в воду по самую шею. Уставился ничего не выражающим взглядом в потолок, поднял руку с осколком.              Как же его раздражает собственное отражение.              Кровь отлично скрывает правду.              Первые капли упали ему на лицо, попали прямо в глаза. Осаму наблюдал за тем, как она медленно стекает от запястий к локтю, образуя красивые узоры.              Нужно больше.              Чтобы успокоиться, нужно больше.              Серия порезов увеличила количество крови, возник лёгкий тремор, словно рука затекла от сна в неудобном положении. Глаза стали моргать гораздо реже, всё чаще оставаясь закрытыми. Как же Дазаю нравится это чувство лёгкой слабости, контраста горячей крови и ледяной воды, окрасившейся в неравномерный розовый. Переложив осколок в изрезанную руку, он провёл им вдоль всего предплечья.              

***

      

      – Извините, Дазай-сан, у вас было открыто, и вы не отвечали, – Ацуши осторожно открыл дверь в квартирку и высунул голову, оглядываясь в поисках парня. В комнате, как и в ванной было тихо. Разве что в последней горел слабый свет. Накаджима положил принесённый с собой пакет на пол у двери и, постучав по дверному косяку, заглянул внутрь ванной комнаты. – Я принёс ваш-              Ацуши готов был поклясться, что в эту секунду лишь чувство дежавю не давало ему впасть в беспамятство. Ещё никогда он не видел такого количества крови.              – Да чтоб вас, – парень сорвался с места и вбежал в ванную, быстро осматриваясь по сторонам. Как хорошо, что он не снял ботинки. В два больших шага Накаджима преодолел пол, сплошь усыпанный осколками разбитого зеркала с кое-где видневшимися каплями крови, и, даже не подумав закатать рукава джемпера, присел у бортиков ванной, хватая Дазая за плечи и сильно встряхивая. – Дазай-сан, очнитесь!              В ответ была тишина. Парень лежал в ванной прямо в одежде, запрокинув голову на бортик, и даже не думал шевелиться. Ацуши, чуть задумавшись, рывком вытащил его изрезанные руки из воды и бегло взглянул на них: порезы были не такие глубокие, но кровь всё ещё сочилась из них маленькими струйками. Нужно было действовать быстро. Он почти полностью погрузился в воду, подхватывая тело Дазая под лопатками и коленями, и одним рывком вытащил из ванной, слегка поскользнувшись на разбитом стекле. Добежал до единственной комнаты и осторожно положил его на пол, тут же осматриваясь в поисках аптечки. Он нашёл её в шкафу, лежащую на самом видном месте и доверху набитую спиртом и бинтами. Вернулся к Дазаю и, обработав порезы, плотно замотал их, вздрагивая в испуге, когда белые повязки практически мгновенно пропитались кровь, что выступала на них большими красными пятнами.              Накаджиме пришлось сорвать с него всю одежду, даже не заметив, что впервые за их знакомство на нём не было никаких бинтов. Он вытащил из шкафа первые попавшиеся под руку штаны и футболку, кое-как надел их на него и перенёс парня на футон, накрыв одеялом до самого подбородка.              – Эй, проснись, чёртов придурок! – Ацуши склонился над ним и влепил пощёчину. – Только посмей умереть снова, я тебя собственноручно из-под земли достану и отправлю обратно! – он продолжал бить его по щекам, срывая голос в крике, полном гнева и решимости.              Накаджима занёс руку для ещё одного удара и едва успел остановиться, заметив, что Дазай наконец проснулся, едва заметно открыв глаза и заторможенно моргая. Парень облегчённо выдохнул, падая спиной на футон рядом с ним.              – Я ненавижу вас, Дазай-сан.                     – Зачем вы это сделали? – тихо спросил Ацуши, сидя у стены в нескольких метрах от Дазая. Он уткнулся подбородком в согнутые колени и прожигал парня взглядом.              – Только так… я мог… заснуть… – сиплым голосом ответил он, всё ещё лежа на футоне и смотря в потолок.              – Вы вчера выпили обезболивающее? – Дазай вновь открыл рот, чтобы что-то сказать, но Ацуши заговорил вновь. – Не отвечайте. – Он вздохнул, глянув на постепенно темнеющее небо за окном. – Мне просто интересно, неужели вам совсем всё равно на себя? Вы говорите через боль, делая только хуже. Снова пытаетесь умереть, хотя ещё вчера назвали меня своим другом! Зачем?!              С этими словами Ацуши резко встал с пола и направился к входной двери.              – Стой, Ацуши-кун… Пожалуйста… останься… – едва услышав тихий хриплый голос, он обернулся через плечо с не скрытым вопросом в глазах.