Совсем другая история

Дождавшись, пока человеческая масса копошащимся червем суетливо втянется в вагон, похожий на длинную серебристую торпеду, Дин Жун заходит последним и оказывается у самого входа, вынужденный вплотную притиснуться к соседям и кое-как уцепиться за ближайший поручень, чтобы не выпасть наружу. Уж третий раз за вечер он жалеет, что в кои веки ушел с работы вовремя — час пик в метро то еще испытание. Он из числа жителей мегаполиса, которые предпочитают часами стоять в пробках, чем спускаться в подземку с толпами людей, теснотой и духотой, порождающей приступы клаустрофобии; раздраженными усталыми пассажирами с лицами, будто присыпанными серой пылью, и ощущением, что находишься внутри какого-то гигантского равнодушного механизма, способного перемолоть тебя в труху. Однако нынче у него нет выбора — десять дней назад он отдал автомобиль в ремонт — заменить разбитое пулей заднее стекло, а потом лао Чу нашел какой-то вышедший из строя подшипник в ходовой, а еще заявил, что правый передний амортизатор уже ни к черту, да и движок того и гляди застучит, а это влетит в копеечку. Мастер еще в прошлый раз намекал, что машину пора менять и даже предлагал варианты, но было все не до того, а теперь вот непонятно что делать. Не хочется сейчас тратить часть своих накоплений на разницу в стоимости между старой и новой машиной, да видно придется. Голос из динамиков монотонно произносит: «Осторожно, двери закрываются»; прозрачные створки с легким шелестом смыкаются, и Дин Жун, облегченно выдохнув, прижимается к двери и кладет ладони на толстый пластик, кое-как отстраняясь от плотно утрамбовавшейся в вагоне человеческой массы. Ярко освещенная платформа и фигуры людей на ней сливаются в размазанную полосу и, спустя несколько секунд, сменяются полной темнотой с редкими проблесками тоннельных фонарей. Можно представить себе, что летишь куда-то в пустоту, одинокий и свободный, абстрагировавшись от сопящих, кашляющих, что-то бормочущих и переругивающихся вполголоса попутчиков, сбившихся в кучу, едва ощутимо покачиваясь, будто потревоженный тряской студень. В последнюю неделю почти вся реальность воспринимается с некой отстраненностью, наверное, это защитная реакция психики. Дин Жун боялся, что единожды испытав ощущения, которые никогда до этого не испытывал, он заработает зависимость. Зависимость от кружащей и дурманящей голову полной свободы без страха и стыда; от чужих прикосновений — сперва осторожных и изучающих, потом страстных и жадных, а под конец неторопливых и наполненных ленивой теплотой; от плывущего взгляда напротив и приоткрытого рта, на выдохе произносящего его имя; от сдавливающей горло пронзительной нежности. Но потом он решил, что если представить себе все случившееся просто сном, зависимости можно избежать. И, в конце концов, он взрослый мужик, а не юнец с бушующими гормонами. Они с Ван Чжи будут по-прежнему встречаться на лекциях, тот, вероятно, даже не станет отводить глаза — современная молодежь относится к подобным вещам куда проще. И ему самому не стоит так уж сильно терзаться угрызениями совести — он со своим студентом не занимался ничем таким, чем не занимались бы старшие мальчишки в его приюте. Отчего-то Дин Жуна совершенно не беспокоит мысль, что он может оказаться втянутым в какие-то бандитские разборки, зато осознание факта, что паренек, которому еще и двадцати нет, купается во всем этом дерьме и рискует жизнью, периодически царапает, словно острым коготком. Но он никак не может на это повлиять, стоит лишь надеяться, что Ван Чжи есть кому защитить. Снаружи уже густая темнота, частично рассеянная искусственным освещением; вынырнув из толпы, Дин Жун вдыхает полной грудью сырой морозный воздух и плотнее застегивает куртку. Пешком до его дома идти минут сорок; можно конечно воспользоваться автобусом, но мысль вновь оказаться в закрытом тесном пространстве вместе с незнакомыми людьми вызывает легкую тошноту. Переступив порог квартиры, он ставит сумку в угол и медленно разматывает шарф, наслаждаясь теплом и долгожданным одиночеством. Впрочем, завести домашнего питомца было бы неплохо, в своем сиротском детстве он о таком даже мечтал, но хозяин квартиры против, так что придется подождать, пока не обзаведется собственным жильем. Неслышно ступая по гладкому полу, Дин Жун заходит в гостиную, щелкает выключателем торшера и тут же, вздрогнув, инстинктивно хватается за левое бедро, где когда-то висела кобура с табельным оружием — в одном из кресел обнаруживается человек, незнамо как попавший в его квартиру. Впрочем, он тут же расслабляется, узнав нежданного гостя. Хмыкнув, произносит: — Если это попытка произвести на меня впечатление, то она не удалась — мой дверной замок вскрыть не так уж сложно. Ван Чжи поднимается на ноги, облизывает губы, не сводя с него жадных глаз, и у Дин Жуна внезапно слабеют ноги, а сердце пускается вскачь. Мысли о том, что все произошедшее между ними было лишь сном, улетучиваются в один миг, словно унесенные порывом ветра, а реальность становится до боли ясной и пронзительной. Его бесцеремонно толкают к стенке; чуть приподнявшись на цыпочках, Ван Чжи накрывает его губы своими и тут же нетерпеливо углубляет поцелуй. Умом Дин Жун понимает, что надо остановить все это прямо сейчас, он ведь взрослый, в конце концов, так нельзя… Но в первые секунды тело как будто выходит из-под контроля и он непроизвольно подается навстречу всем своим существом, сминает податливые губы, ощутив на языке вкус сигарет и мятной жвачки. Потом все же усилием воли прерывает поцелуй и, взяв за плечи нахального мальчишку, аккуратно отодвигает от себя. — Ну, чего? — Тянет тот обиженно, совсем по-детски оттопырив нижнюю губу. — Я, между прочим, соскучился. Дин Жун глядит на него, чуть склонив голову на бок, словно на опытный образец с места преступления, который требуется тщательно исследовать. — Соскучился, значит… Ты полагаешь, что это достойный повод без предупреждения вламываться в чужую квартиру и…? — Конец фразы он проглатывает, ощутив, как предательски срывается голос. Выражение детской обиды в секунду исчезает с лица Ван Чжи; он жестко щурится, хмыкает и поводит плечами, сбрасывая чужие ладони. — Пожалел, значит? О том, что было? Дин Жун роняет руки вдоль тела, опускает глаза. Молчит. — Нет, ты уж не молчи. Скажи прямо. Ты ж у нас, типа, взрослый, мудрый, как Будда учитель Дин. Все об этой гребанной жизни знаешь. Подняв руку к лицу, Дин Жун медленно массирует переносицу, потом, резко мотнув головой, с легким вызовом глядит в ответ. — Пожалел… Нет, я не пожалел. Как можно жалеть о… Даже если случившееся повлечет за собой негативные последствия, я не пожалею. Никогда. Ван Чжи шумно выдыхает; черты его мгновенно расслабляются, а чуть приоткрытые губы ярко и бесстыдно алеют от недавнего поцелуя. Секундная картина проносится в голове Дин Жуна — вот Ван Чжи делает шаг вперед, опускается на колени, расстегивает на нем брюки и… От этой фантазии его обдает жаром с головы до ног и он вздрагивает, словно от удара током. Резко отворачивается, будто опасаясь, что Ван Чжи прочитает его мысли. А тот вдруг оказывается совсем близко, прижимается всем телом, накрывает ладонью его пах, вкрадчиво шепчет на ухо: — Вижу, ты тоже скучал… Внутри Дин Жуна как будто щелкает сорвавшийся предохранитель — крепко ухватив искусителя за плечи, он мгновенно меняется с ним местами, вжимает в стену и, перехватив его запястья, фиксирует их по обе стороны от его головы. Раскрасневшись, тот смеется ему в лицо, высоко подняв брови. — Ого! Учитель Дин наконец освободил своих внутренних демонов. Кажется, мне нужно начинать бояться? Дин Жун целует его грубо и напористо, но юный поганец не позволяет ему доминировать, и их поцелуй превращается в поединок, а выпущенные на волю руки Ван Чжи тут же проворно вытягивают подол рубашки Дин Жуна из-за пояса штанов, торопливо оглаживают бока и живот, а потом дергают брючный ремень. Все происходит так же, как и в первый раз — стоя у стены, суетливо, жадно и бестолково, словно они два подростка, уединившиеся в кабинке школьного туалета. На сей раз Ван Чжи устраняет последствия их страсти, вынув из кармана упаковку бумажных платков, а Дин Жун стоит, тупо и осоловело уставившись на измятый и заляпанный подол своей рубашки, ощущая шум в ушах и медленную ленивую пульсацию крови во всем теле. Он сказал, что не пожалеет. Скорее всего, он был слишком самонадеянным. Встряхнувшись, вспоминает, что надо бы проявить хоть толику гостеприимства. — Чай будешь? У меня еще кунжутные сладости остались… Вроде бы. Глянув на часы, Ван Чжи мотает головой. — Нет, пора бежать, иначе меня хватятся. Не представляешь, как сложно улизнуть незаметно и избавиться от хвоста из собственных телохранителей, впору идти работать во внешнюю разведку. Я, собственно, зашел по делу. Точнее, даже по двум. Шагнув к креслу, он поднимает лежащий рядом с ним кожаный рюкзак и, вынув оттуда толстый конверт, протягивает Дин Жуну. Тот, приподняв бровь, открывает клапан и ему на ладонь вываливаются ключи зажигания на брелке с кнопками сигнализации, какие-то бумаги и запаянный в пластик паспорт транспортного средства. — Что это? — Я же обещал тебе машину, помнишь? Из-за меня твою продырявили, так что вот… Глянув на марку и модель, указанную в документах, Дин Жун в очередной раз отмечает необычайную предусмотрительность этого юнца — если бы скромный госслужащий вдруг начал разъезжать на дорогущей иномарке, он неизбежно привлек бы к себе внимание, а тут обычный образчик отечественного автопрома, удобный и надежный, лао Чу именно такую машину ему и рекомендовал. Даже нет лишнего повода отказаться от подарка. Он задумчиво взвешивает ключи на ладони. — Не знаю, что и сказать… — Даже спасибо будет излишним, я обязан тебе гораздо большим. Вдобавок, хочу тебя кое о чем попросить. Дин Жун лишь вопросительно поднимает бровь. Вынув из недр рюкзака простую серую флэшку длиной с палец, Ван Чжи произносит с какой-то странной, несвойственной ему нерешительностью. — Это… Очень важная вещь. Хочу, чтобы ты подержал ее у себя некоторое время. Дин Жун иронически хмыкает. — А что это за вещь ты мне, разумеется, сказать не можешь. Ван Чжи, однако, не опускает глаз, смотрит прямо и открыто. — На этой флэшке крипто-ключи к секретным банковским счетам министра Вань Аня, на которых он хранит свои средства, полученные незаконным путем. Ключи зашифрованы каким-то трехуровневым хитрым паролем, взломать данные не получилось даже у самых продвинутых айтишников, которых я знаю, тут нужен настоящий гений. Пока что я не нашел подходящего человека, а хранить флэшку у себя небезопасно. Про наше с тобой… общение никто не знает, так что для тебя риск минимален. Дин Жун молча глядит на него около минуты. А потом, так и не сказав ни слова, протягивает руку за флэшкой. Уже в прихожей, когда Ван Чжи, надев куртку, делает шаг к двери, Дин Жун ловит его за рукав. В ответ на вопросительный взгляд поджимает губы, и решительно мотнув головой, произносит: — Есть человек в отделе, занимающимся защитой свидетелей… Мы не то чтобы друзья, но он мне обязан кое-чем важным. Он может помочь изменить тебе имя, получить новые документы и уехать на другой конец страны, или за границу. У Ван Чжи теплеет взгляд и чуть заметно подрагивает нижняя губа. Вместо ответа он протягивает руку, невесомо проводит пальцами по щеке Дин Жуна. — Еще увидимся, учитель Дин.

***

От стоящей посреди стола старинной и безбожно дорогой курильницы для благовоний поднимается легкий ароматный дымок; впрочем, остальная посуда не уступает ей в плане ценности. Господин Ли Цзылун свято придерживается идеи, что антикварные вещи лучше использовать в быту, чем хранить под замком, так они обретают жизнь. Особенно, когда он принимает важных гостей. Министр Вань Ань, застывший на несколько секунд в глубокой задумчивости, непроизвольно дергает пальцами правой руки, так, что зажатые в ней изящные нефритовые палочки для еды, столкнувшись друг с другом, издают щелчок, заставивший министра невольно вздрогнуть. Словно вынырнув из медитации, Вань Ань кладет палочки на край тарелки и промокает губы салфеткой. Глянув на своего собеседника, поджимает губы и качает головой. — Даже не знаю, что и сказать… Господин Ли очень умный и дальновидный человек. Ваш план изумляет своей многогранностью и проработкой деталей. А главное, все будет выглядеть естественно и произойдет как будто само собой. Правда, есть риск, что Ван Чжи не предпримет никаких действий, узнав правду. Не поверит или… Не сочтет достаточным поводом, чтобы идти против людей, которые его вырастили. Чуть мотнув головой, Ли Цзылун тонко улыбается и наполняет их рюмки рисовым вином из причудливой формы кувшина. — Можете быть уверены — он сочтет произошедшее с его родителями достаточно весомым поводом, чтобы захотеть отомстить. Я собрал об этом юноше самую подробную информацию и изучил его характер. Несмотря на то, что по умственным способностям он намного опережает сверстников, эмоциональность ему вполне свойственна, и даже определенная толика сентиментальности. Только вот… Вы не боитесь за жизнь своей племянницы и ее супруга? Тонкие губы министра изгибаются в жесткой ухмылке. — Эта дикая кошка вполне может за себя постоять, да и остудить ее пыл будет полезно. Пусть пока сосредоточится на семейных разборках, это пойдет мне на пользу. В любом случае, для меня главное вернуть то, что мне принадлежит. А с сопутствующим ущербом я готов смириться. Но вы уж постарайтесь устроить все так, чтобы этот щенок не отправился вслед за своими биологическими родителями раньше, чем скажет, где он спрятал украденную у меня вещь. — Не волнуйтесь. Ван Чжи не из тех, кого легко запугать или принудить к чему-то. Но есть действенные способы сломать любого человека. Он сам будет умолять вас о сделке. — Хорошо. Вы приведете свой план в действие и, если он себя оправдает и я получу желаемое, — что вы попросите взамен? Учитывая вашу репутацию, хотелось бы заранее знать цену. Лицо Ли Цзылуна внезапно мрачнеет, он одним глотком опорожняет свою рюмку. — Моя репутация… Кто бы говорил. Тогда, в две тысячи шестом году, вам удалось выйти почти незапятнанным из того коррупционного скандала, хотя вы были по уши завязаны в делах шанхайской партийной ячейки. А я… Я был молод и амбициозен, Чэнь Ляньюй приблизил меня к себе, вознеся до высот, вскруживших мне голову, а потом он же утянул меня с собой на дно. Сейчас я хотел бы вернуться на те позиции, которые занимал. Вы позаботитесь о том, чтобы меня оправдали задним числом, восстановили в Партии и назначили на должность, с которой несложно будет продвинуться по карьерной лестнице. — Это не так-то просто… — А вы постарайтесь! В конце концов, вам скоро уходить на покой, а средства, позволившие бы вам остаток жизни купаться в роскоши, лежат на счетах, доступ к которым вы потеряли. Каждому свое — вам ваши украденные деньги, мне — мою украденную карьеру и доброе имя.

***

— Ма-а-а-ам! У меня не получается! Он капризно кривит мордашку, готовый вот-вот зареветь, но мать, терпеливо улыбаясь, расправляет успевший смяться и замусолиться лист бумаги и снова показывает ему, как правильно загибать края и складывать, чтобы получился изящный журавлик, а не нечто, похожее на пострадавший в аварии самолет. Уже сделанные ею алые журавлики стройным косяком выстроились на столе, посреди вырезанных из той же бумаги снежинок, фонариков и причудливых цветов, которыми они должны будут украсить дом к Новому Году. Ван Чжи, оттопырив губу, пристально следит за ловкими движениями ее тонких изящных пальцев, потом огорченно рассматривает свои пухлые короткопалые ладошки, которым явно не хватает сноровки. Из-за того, что он успел испортить бумажный лист, последний журавлик выглядит не так красиво, как его собратья, но мама все равно ставит его в конец шеренги и тепло улыбается. — Не огорчайся, в следующем году ты подрастешь и у тебя будет лучше получаться. Потрепав его по вечно растрепанной макушке, она уходит на кухню. В комнате негромко тикают настенные старые часы, доставшиеся им от деда, свет от стоящего возле стола торшера неяркий и уютный, а вечерние заморозки раскрасили оконные стекла чеканным серебристым узором. Ван Чжи подходит к окну и, положив руки на подоконник, завороженно разглядывает нарисованный на стекле дремучий заснеженный лес с елями, сугробами и как будто торчащей из-за куста хитрой лисьей мордой. Яркая, идеально круглая, словно монета, Луна просвечивает сквозь стекло, и серебряные искры дрожат на завитках морозного узора. Внезапно, мелькнувшая снаружи черная тень с силой ударяется о стекло, заставив его тонко зазвенеть. Вскрикнув, Ван Чжи отшатывается, споткнувшись обо что-то, падает на пол и, перевернувшись, на четвереньках резво заползает под стол. Вопит оттуда во всю мочь: — Ма-а-а-а-м! Мать спустя пару секунд появляется в комнате, на ходу вытирая руки краем передника. — Что случилось? Чего ты испугался, глупенький? — Там за окном… Что-то страшное! Она, смеясь, подходит к окну. — Ну что там такого может быть? Птица наверное. Вот ты у меня трусишка! А окно… оно вдруг словно взрывается, выбитое какой-то неведомой силой снаружи; торшер, внезапно мигнув, гаснет и град осколков серебристыми сполохами зависает в воздухе вокруг тонкого женского силуэта, освещенного льющимся с улицы лунным светом. Все словно замирает, смазывается, начиная двигаться, будто в замедленной съемке, и Ван Чжи понимает, что это сон. Но проснуться он не может, может лишь наблюдать, как мать поворачивается к нему лицом. Он не хочет на нее смотреть. Он уже знает, что лишь половина ее лица с застывшей навечно полуулыбкой будет лицом его матери. А вторая половина — это бесформенная маска из содранной кожи, обнажившихся мышц и белеющих осколков костей с темным провалом вместо глаза. Он выталкивает свое сознание из кошмара усилием воли, вздрагивает всем телом, и лежащий у него на животе включенный ноутбук сползает куда-то вниз. Извернувшись, Ван Чжи подхватывает его у самого пола и слышит тренькание сигнала входящего сообщения. Рабочую почту просматривает ассистент, а адрес его личной почты знают немногие, так что стоит проверить. Абонент, однако, оказывается незнакомым, вдобавок к письму прикреплен некий файл, и Ван Чжи хмурится, покусывая губу и гадая — стоит ли вообще открывать послание. Любопытство пересиливает, и он сперва запускает проверку на вирусы и вредоносные программы, а потом ждет, пока приложенный файл, оказавшийся довольно объемным, закачается на жесткий диск. Файл оказывается в формате видео, и Ван Чжи вновь колеблется пару секунд, прежде чем его открыть. Внутри зудит и царапает предчувствие грядущих проблем — анонимные послания никогда не сулят ничего хорошего. Но, в конце концов, знание лучше, чем неведение. Качество записи довольно паршивое, снимали явно любительской камерой, установленной за лобовым стеклом автомобиля. Ван Чжи настороженно разглядывает фигуру человека, голосующего на узкой горной автотрассе — слева виднеется сплошная гранитная стена, справа явно обрыв — видны лишь клочья тумана над чахлой порослью придорожного кустарника и смутные очертания далекой горной гряды. Через минуту какая-то машина останавливается рядом с голосующим и оттуда выходят мужчина и женщина. Сердце Ван Чжи пропускает удар, когда, невзирая на качество записи и то, что действие разворачивается на некотором отдалении, он узнает этих двоих. Нажав на «стоп» он некоторое время невидяще глядит на замершую картинку; воздуха отчего-то перестает хватать, несмотря на приоткрытую оконную створку. Пространство его комнаты и всей огромной, занимающей четверть этажа и в данный момент пустой квартиры, как будто сжимается, превращаясь в душный затхлый колодец, накрывая липким и тоскливым ощущением ловушки. Машинально он вновь запускает просмотр, уже почти наверняка зная, что будет дальше. Ему тогда сказали, что родители погибли в аварии на горной дороге, отец не справился с управлением, машину занесло, она вылетела на обочину и кувыркнулась с обрыва. Теперь он наблюдает, как мать и отец переговариваются с незнакомцем, а потом тот внезапно делает резкое неуловимое движение рукой и фигура отца в синем пиджаке бескостной массой оседает на землю. Мать инстинктивно отшатывается назад, вскинув руки в беспомощном жесте, но незнакомец, стремительно шагнув к ней, бьет ее ребром ладони по шее. У Ван Чжи пересыхает во рту; стиснув зубы, он наблюдает, как убийца оттаскивает бесчувственные тела обратно в машину, усадив на прежние места, а потом автомобиль сперва медленно, потом все быстрее начинает двигаться к краю обрыва… Всхлипнув, он вновь останавливает запись; сглатывает вязкую слюну, борясь с накатившим приступом тошноты. Ему хватает нескольких минут, чтобы подавить эмоции, и оставшиеся кадры он рассматривает уже цепко и пристально, пытаясь разглядеть лицо убийцы, так ни разу и не попавшее в кадр. Тот шагает к своему авто, но камера установлена слишком низко, лица не разглядеть. На самом последнем кадре, когда он протягивает руку к камере, чтобы ее выключить, Ван Чжи нажимает на «стоп». Татуировка на запястье убийцы видна вполне отчетливо, как и то, что на мясистой волосатой пятерне не хватает двух пальцев — мизинца и безымянного. Ван Чжи сидит неподвижно, слушая тонкий тихий звон в ушах и медленную, словно накатывающие на берег волны, пульсацию крови. У каждой триады свои неповторимые татуировки, их не спутаешь. И стиль этой тату ему хорошо знаком. Как и принятое в их организации правило делать запись для отчета при выполнении особо важных заданий. А учитывая отсутствующие пальцы, примерный возраст и телосложение убийцы, вычислить его личность проще простого — надо всего лишь покопаться в их собственной базе данных с именами и приметами всех сей коу чжай, благо Цзя Куй давно дал ему доступ. Мысль о том, что видео прислали с целью им манипулировать, сидит где-то на краешке сознания. Можно ведь не лезть в базу, можно вообще ничего не делать — просто стереть запись и обо всем забыть. Мимолетно глянув влево, Ван Чжи останавливает взгляд на алом бумажном журавлике, которого недавно смастерил — тот словно только что приземлился на стопку учебников, или наоборот — вот-вот готов взлететь. Он уже почти забыл лицо матери. Зато хорошо помнит ее руки — тонкие запястья с угловато выпирающими косточками, изящные кисти, длинные пальцы, крошечный старый шрамик между большим и указательным пальцем правой руки. То, как она этими руками складывала алых журавликов из бумаги, вышивала, или, смеясь, щелкала его по носу. Отложив в сторону ноутбук, он с полувздохом — полустоном прячет лицо в ладонях. Да — человек, приславший ему это видео, знает его чертовски хорошо.

***

— Госпожа Вань, господин Чжу, с возвращением. Я только что заварила чай и приготовила ваши любимые закуски, но могу заказать ужин в ресторане, если пожелаете. Их домоправительница Ма Ичжэн тепло улыбается вновь прибывшим; в квартире уютно пахнет домашней выпечкой и благовониями, а из кухни доносятся тихие медитативные звуки музыки. Уголки чуть поджатых в раздраженной гримасе губ Вань Чженьэр невольно приподнимаются, и она расслабленно вздыхает, передавая женщине пальто. — Не стоит, уже поздно и вы наверняка устали, ожидая нас. Что поделаешь — рейс задержали на два часа. Можете ехать домой, пусть плату за такси запишут на наш счет. Ван Чжи дома? — Молодой господин как уехал ранним утром, так и не возвращался. Уже успевший снять верхнюю одежду Чжу Цзяньшень чуть сдвигает брови. — Он не писал, что так сильно задержится, это на него не похоже. Может, что-то случилось? Он лезет, было, в сумку за телефоном, но в этот момент на пороге появляется их личный водитель и по совместительству самый доверенный телохранитель с двумя чемоданами, так что приходится отложить звонок, чтобы принять багаж и отдать распоряжения касательно планов на завтра. Закончив разговор дежурной фразой: «Спасибо, лао Гу, можешь идти», Чжу Цзяньшень все же достает телефон, но входящий звонок от его секретаря вновь мешает ему набрать номер Ван Чжи. Разговор затягивается; за это время они с женой успевают остаться в квартире одни, ей тоже кто-то звонит и он слышит ее сердитый голос откуда-то из гостиной. Когда спустя минут двадцать они встречаются на пороге кухни, у обоих одинаково раздраженно — усталые лица, словно отражения в зеркалах. Поглядев друг на друга около минуты, они почти одновременно улыбаются, осознавая эту схожесть. Притянув супругу к себе за плечи, Чжу Цзяньшень невесомо целует ее в лоб. — Кажется, нам пора отключить телефоны и немного отдохнуть. Только я сперва выясню, где носит этого мальчишку. Словно в ответ на его слова слышится щелчок замка от входной двери и Ван Чжи появляется на пороге спустя пару секунд. Вид у него усталый, потухший и одновременно какой-то странно напряженный; он оглядывает приемных родителей с непонятным выражением лица, вяло отвечая на приветствия. — Что-то случилось? Ты здоров? В голосе Вань Чженьэр звучит искреннее беспокойство, но Ван Чжи нынче реагирует непривычно — недобро щурит глаза и сардонически дергает уголком рта. — Нет… Хотя, наверное да. Я бы хотел спросить тебя кое о чем. Точнее, вас обоих. Чжу Цзяньшень недовольно хмурится. — Может, не сегодня? Мы только вернулись, переговоры с японскими партнерами были нелегкими, твоя мать устала… Но жена его перебивает, внезапно ощутив словно бы неслышный тревожный звон, повисший в воздухе. — Если ты хочешь поговорить, то мы готовы. Пойдем в гостиную, присядем. Не разговаривать же на пороге. Дождавшись пока приемные родители усядутся в глубокие кресла, Ван Чжи ставит перед ними на изящный чайный столик свой ноутбук и в ответ на вопросительные взгляды поясняет: — Хочу сперва показать вам кое-что. Он включает запись и пока они ее смотрят, наблюдает за выражением их лиц. Лицо матери с первых же кадров заострилось и окаменело, сделавшись похожим на фарфоровую маску несравненной красоты; отец же, напротив, напоминает трепещущий сгусток эмоций — на его лице смесь жалости, боли и вины, он часто смаргивает увлажнившимися глазами, прикусывает нижнюю губу и сжимает кулаки. Запись заканчивается, и воздух в комнате как будто становится гуще от усилившегося до предела напряжения. Вань Чженьэр первой прерывает молчание. — Откуда это у тебя? Впрочем, можно догадаться — от анонимного источника. И ты наверняка уже вычислил имя убийцы. Ван Чжи кивает. — Си Гуйсю, сперва обычный рядовой сей коу чжай, потом был переведен в спецгруппу. После выполнения этого задания его повысили на два ранга, но позже по-тихому ликвидировали. Обернувшись к Чжу Цзяньшеню, он негромко и обманчиво мягко произносит: — Мой отец был твоим близким другом. Мне любопытно — ты в тот раз сам отдал приказ, или, как обычно, предоставил это сделать своей жене? — Тот вздрагивает, словно от удара, и опускает голову, а Ван Чжи продолжает. — Впрочем, зачем я спрашиваю? У тебя не хватило бы на это духа. — Прекрати! — Голос Вань Чженьэр похож на острый клинок изо льда, прорезающий загустевший от напряжения воздух. — Ты не понимаешь… Твой отец предал наше дело. После одного инцидента он собирался сдаться полиции сам и сдать всех нас. Он не желал понимать, что полиция почти вся коррумпирована, а судебная система прогнила насквозь. Глупец! Ван Чжи, стоящий к ней боком, внезапно резко разворачивается, будто факел полыхнув яростью, и ее глаза чуть расширяются при виде направленного прямо ей в лоб револьвера. — Заткнись! Даже если так, то моя мать не виновата в его проступках! Она-то за что умерла?! В следующую секунду Ван Чжи обнаруживает, что ствол его револьвера почти упирается в грудь Чжу Цзяньшеню, который встал между ним и супругой, заслонив ее собой. — Ван Чжи… Если ты собираешься кого-то убить ради мести, то убей меня. Потому что это я отдал тот приказ о ликвидации, Чженьэр нарочно вызвала твой гнев на себя, чтобы меня защитить. Боги свидетели, мне было невероятно тяжело это сделать, не проходило и дня, чтобы я не чувствовал этот груз на своей совести. Твоя мать не должна была пострадать, я собирался отправить вас с ней за границу, чтобы вы начали жизнь заново. Она оказалась в той машине случайно, решила поехать вместе с мужем буквально в последний момент, и вот… так получилось. Ван Чжи продолжает стоять, стиснув зубы и не поднимая глаз, чтобы взглянуть в лицо человеку, которого успел по-настоящему полюбить. Некстати вспыхивает в памяти картинка — яркая синева неба и серые древние стены Колизея под ослепительными солнечными лучами, и он на плечах у своего приемного отца — восторженный мальчишка, на миг ощутивший себя сказочным великаном. Он медленно опускает оружие, поворачивается к ним спиной. Его плечи вздрагивают словно от рыданий, но из горла вырывается странный ломкий смех, оборвавшийся всхлипом. — Думаешь, я бы в нее выстрелил? Или в тебя? Вы… Ему не удается закончить фразу — входная дверь внезапно содрогается от ударов снаружи, и громкий голос «Откройте, полиция!» звучит набатом, несмотря на отличную звукоизоляцию. Ван Чжи оборачивается к приемным родителям со смесью ярости и растерянности на лице, но у них обоих выражения лиц почти такое же, как у него самого. Молниеносно оценив ситуацию, Вань Чженэр протягивает к нему руку. — Отдай мне оружие, живо! Но он не успевает даже шевельнуться — дверь внезапно распахивается и квартира наполняется тяжелым топотом ног. Несколько полицейских мигом берут на прицел Ван Чжи, продолжающего держать в руках револьвер, а из-за их спин выглядывает молодой парень в униформе охранного агентства, обеспечивающего порядок в доме и на прилегающих территориях. Чжу Цзяньшень делает шаг вперед. — Офицеры, что происходит?! Мы не вызывали полицию! — Это я их вызвал, господин Чжу. — Подает голос молодой охранник. — Там внизу, у лифта… Я обнаружил тело. Я узнал господина Гу, вашего телохранителя, подумал, что убийцы, вероятно охотятся на вас, ну и… — Лао Гу… Не может быть…! Он оборачивается к Ван Чжи, но тот яростно мотает головой. — Это не я! Можешь убедиться — из револьвера не стреляли, все пули на месте! — Следствие во всем разберется. — Подает голос старший из полицейских. — А пока — положите оружие на пол, юноша, встаньте на колени и заведите руки за спину. И поживее.