Совсем другая история

— Надеюсь, я не помешал? Если заведующий Дэн сильно занят, то я могу зайти попозже. Произнеся эту стандартно вежливую фразу, Дин Жун, тем не менее, решительно закрывает за собой дверь хранилища вещдоков и делает шаг вперед, к старенькому, заваленному папками и коробками конторскому столику, за которым устроился Дэн Джианг, заведовавший хранилищем последние лет пятнадцать. Этот кругловатый человечек с ничем не примечательной внешностью, кажется, совершенно лишен амбиций — за все время, пока Дин Жун работает в полиции, он ни разу не слышал, чтобы имя заведующего хоть раз мелькнуло в кулуарах в связи с какими-то интригами, сплетнями, или, упаси Боги, скандалами. Он похож на человека-невидимку, крошечный винтик в махине правосудия. Аккуратный и педантичный в работе, а еще добродушный, приятный в общении, безотказный, готовый услужить всем и каждому. Вот и теперь он встречает гостя с приветливой улыбкой на лице и тут же откладывает в сторону какую-то длиннющую ведомость, испещренную рядами иероглифов и колонками цифр. — Старший криминалист Дин, прошу вас, проходите. Работы, как всегда, непочатый край, но для вас у меня непременно найдется минутка. Присаживайтесь. Проигнорировав любезное приглашение занять приткнувшееся сбоку от стола кресло с чуть подранной обивкой из искусственной кожи, Дин Жун подходит к столу заведующего вплотную и, вынув из папки две фотографии, кладет перед ним. Тот, покосившись на снимки, вопросительно поднимает бровь. — Это, кажется, фото с места задержания по последнему делу об убийстве. С ними что-то не так? — Нет, к качеству снимков у меня нет никаких претензий. Там заснято предполагаемое орудие убийства — револьвер Кольт Кобра, тридцать восьмой калибр, шестизарядный, короткоствольный, с ударно-спусковым механизмом двойного действия и со сбитым регистрационным номером. Я должен был получить эту улику для проведения экспертизы еще вчера. — Но… — На добродушном круглом лице мелькает непритворная растерянность. — Ваш младший лаборант забрал улику вчера вечером и расписался в журнале. Погодите-ка… — Разворошив стопку папок на своем столе, заведующий кладет перед собой толстую конторскую книгу с прошитыми листами и, раскрыв, тычет пальцем в одну из нижних строчек. — Вот, глядите. Улика под номером 21954, передана в лабораторию… Дата, время, подпись. Все на месте. Пристально вглядываясь в лицо напротив, которое выглядит, как само воплощение невинности и служебного рвения, Дин Жун стискивает зубы. Произносит медленно и веско. — Тот револьвер, что мне передали вчера, не является предполагаемым орудием убийства. — Вынув из папки еще пару снимков, он кладет их в один ряд с предыдущими. — Взгляните внимательно — на первых снимках в том месте, где сбит номер, царапины чуть-чуть другой формы, и там нет крошечного темного пятнышка на рукояти. Это другой револьвер. Почти идеально идентичный изъятому у подозреваемого, но другой. На нем отпечатки левой руки подозреваемого, хотя тот правша. Сами отпечатки чуть смазаны, как будто оружие держали непрочно. Ноздри Дэн Джианга чуть раздуваются, а взгляд, на секунду метнувшийся в сторону, выдает тщательно скрываемое смятение. Но его глаза тут же превращаются в узкие щелочки, в то время, как добродушная улыбка становится шире и фальшивей. — Но… Это, верно, какая-то ошибка. Именно этот револьвер передали мне после задержания, он был зарегистрирован по всем правилам, я могу показать… — Довольно! — Заведующий заметно вздрагивает от резкого и даже угрожающего окрика. — Вы много лет служите в полиции, я уважаю вас за ваши заслуги и старание в работе. Давайте поступим так — вы просто отдадите мне настоящую улику, а я не стану давать этому делу ход. Сделаем вид, что все это всего лишь недоразумение. Дэн Джианг уже не скрывает эмоций — его губы плотно сжаты, одутловатые щеки чуть подрагивают. Он поднимается со своего места, с шумом отодвинув стул, выпячивает подбородок. — Старший криминалист Дин слишком много себе позволяет! Бросаться такими обвинениями… Думаете, на вас не найдут управу?! Стремительно и хищно шагнув вплотную, Дин Жун хватает заведующего за отвороты пиджака и с силой вдавливает в стену, попутно приложив о нее затылком. — Скользкий ты червяк! Кто велел тебе подменить улику?! Ты понимаешь, что на кону человеческая жизнь?! У того в глазах мелькает откровенный ужас, который, впрочем, почти сразу сменяется возмущением и яростью. С неожиданной силой он отцепляет пальцы Дин Жуна от своего пиджака и, оттолкнув, тычет в него пальцем. — Ты…ты! Тебе не понять! Тоже мне, праведник! Ублюдок без роду-племени, ни жены, ни детей! Легко тебе… А у меня семья! Я за них отвечаю! Если бы я не… с ними бы невесть что сотворили! Убирайся отсюда! Сейчас же! Оказавшись за дверью хранилища вещдоков, Дин Жун выдыхает, ощущая как гнев, бессилие и растерянность бурлят внутри, колотятся и пульсируют в такт суматошным ударам сердца о грудную клетку. Сгорбившись у стены, он прижимается пылающим лбом к ее холодной поверхности. Совершенно непонятно что происходит и что с этим делать. Ван Чжи, арестованного по подозрению в убийстве телохранителя его отца, пытаются подставить — довольно грубо, почти неприкрыто. За годы службы в полиции Дин Жун косвенно сталкивался со взяточничеством, коррупцией и множеством махинаций, но впервые сам оказался в эпицентре чего-то подобного. На что рассчитывают те, кто подменил улику? На его невнимательность и непрофессионализм? Или они уверены, что он в любом случае не станет поднимать шум? И почему бездействует семья Ван Чжи? Да, они наняли лучшего адвоката по уголовным делам, но при подтасовке улик никакой адвокат не поможет — есть револьвер, из которого была выпущена найденная в теле убитого пуля, с отпечатками подозреваемого, есть свидетели, видевшие Ван Чжи с этим оружием в руках. Следов пороха на руках подозреваемого при задержании не обнаружили, но этот отчет тоже могут подменить. При таком раскладе его даже под залог не выпустят. Впрочем, если тут замешан некто куда более могущественный, чем господин Чжу Цзяньшень, то все становится более-менее понятным. При мысли о неприметного вида серой флэшке, спрятанной в тайнике в его квартире, по спине Дин Жуна ползет холодок. Министр Вань Ань… Дин Жуну плевать на чертовы интриги власть имущих, единственное его желание — чтобы Ван Чжи оказался на свободе, живой и здоровый. Он без колебаний отдал бы ту проклятую вещицу лишь бы вытащить мальчишку из тюрьмы. Но в жизни все всегда не так просто. В любом случае, сейчас необходимо сохранять хладнокровие и действовать поступательно. В данный момент перед ним возникла проблема служебного характера, и в управлении есть всего один человек, способный помочь ее разрешить. Однако, тут у него возникает неожиданное затруднение — в кабинете комиссара Цуна обнаруживается лишь его молоденький секретарь, сочувственно покачавший головой в ответ на его просьбу срочно связаться с комиссаром. — К сожалению, шеф сегодня утром улетел в Пекин, внезапный вызов из министерства. Предварительно обещал вернуться послезавтра, а там непонятно. Вы можете обратиться к его заместителю, если что-то срочное, либо попытайтесь связаться с ним по телефону. Дин Жун покидает кабинет, обуреваемый жгучей досадой и новым приступом тревоги. Заместитель комиссара доверия у него не вызывает, а говорить о подобных вещах по телефону категорически неприемлемо. Единственное, что он может сейчас предпринять, — потянуть время. Завтра он должен закончить предварительную экспертизу по текущему делу и предоставить отчет, но на то он и старший криминалист с большим опытом, чтобы найти тысячу и один веский повод отодвинуть этот срок. Добраться до лаборатории он не успевает — внезапно вынырнувший откуда-то из-за угла Ма Дэшен молча и цепко хватает его за запястье и увлекает в неприметный закуток между входом в буфет и какими-то хозяйственными помещениями. Толкает к стене и, покачав головой, досадливо цокает языком. — Ах, Жун-эр, вот такого я от тебя не ожидал. Да что с тобой такое?! Что ты творишь?! Бедняга лао Дэн, кажется, употребил после твоего визита весь свой месячный запас успокоительного и сердечных пилюль. Нельзя так, он ведь уже не молод. Мгновенно оценив ситуацию, Дин Жун хмыкает и с независимым видом скрещивает руки на груди. — А ты, братец, никак нанялся к нему в телохранители? Такая забота… Что же поделаешь, если человек так халатно относится к своим служебным обязанностям, что даже путает вещественные доказательства, отданные ему на хранение. Едва сдерживаемый гнев мелькает на лице Ма Дэшена, но он тут же снисходительно улыбается. — Зато у тебя служебного рвения хоть отбавляй. А я-то думал, что ты после нашего последнего разговора образумился и начал сдерживать свой неуемный энтузиазм. — Та ситуация, которую мы тогда с тобой обсуждали, кардинально отличается от текущей. В том деле речь не шла о человеческой жизни. Я не собираюсь подставлять невиновного. — Невиновного?! — Ма Дэшен с комическим изумлением вздергивает брови. — Жун-эр, ты же вроде не наивный юнец, обуреваемый идеалами справедливости и беззаветного служения закону. Да и разбираться в людях должен был научиться. Тот богатенький щенок замешан в таких делишках… Тебе и не снилось. На сей раз он попытался откусить больше, чем сумел прожевать, вот и получает, что заслужил. При любом раскладе, благодаря семейным связям он выйдет на свободу довольно скоро, а вот ты… Подумай о себе, Жун-эр. В отличие от этого мелкого мажора, за тебя заступиться некому. Тот отчет по делу о двойном убийстве, в который ты тогда внес поправки, — на него ведь могут обратить внимание. И тогда речь пойдет уже не о недостаточной компетентности, а о служебной халатности, а то и о злом умысле. Да и прочие твои просчеты и грехи выплывут наружу. Никто ведь из нас не безгрешен. Дин Жун чуть опускает голову, стискивает зубы. Обуревавшая его с утра бессильная ярость внезапно утихает, словно схлынувшая волна. Кажется, под влиянием эмоций он нынче наделал немало глупостей. Кашлянув, он произносит уже спокойным тоном. — Однако, обидно. Ты, Шен-гэ, вроде бы называл меня своим другом. Однако заблаговременно не поделился со мной информацией касательно текущего дела, а теперь вот еще и угрожаешь. Как-то не по-дружески. Заметно расслабившись, Ма Дэшен хлопает его по плечу со снисходительной ухмылкой. — Ладно-ладно. Я тоже виноват, думал, ты сообразительнее. Значит, мы друг друга поняли, и ты прекратишь охоту на ведьм среди своих коллег? Дин Жун после секундного колебания лишь кивает в ответ. — Вот и славно! Покинув следом за бывшим напарником их укромный закуток, Дин Жун едва не сталкивается с Суй Чжоу, который, кажется, только что вышел из двери буфета, и, одернув пиджак, кивает в знак приветствия, надеясь, что испытываемые им эмоции не отражаются на его лице и незаметны для окружающих. Просидев до позднего вечера в своем кабинете, он тщательно изучает все прилагающиеся к уликам по делу об убийстве телохранителя документы и, отыскав в их оформлении несколько формальных недочетов, оставляет рапорт на имя старшего офицера, руководившего задержанием подозреваемого и отправляет по служебной почте. Что ж, по крайней мере сутки он этим выиграет, а там будет видно. Собрав все документы по делу в одну папку, он сует ее в свою сумку, чтобы унести домой. На всякий случай. На подземной парковке полицейского управления тихо и безлюдно, большинство сотрудников уже разъехались, так что вокруг полно свободных машино-мест, которых вечно не хватает с утра. Дин Жун неторопливо шагает вдоль белых линий разметки, покачивая на ладони ключи от своего нового авто и на пару минут позволяя теплым воспоминаниям частично разбавить гвоздем засевшее внутри ощущение тоскливой тревоги. На звук работающего двигателя откуда-то сзади он сперва не обращает внимания, лишь чуть сдвигается к краю проезда, чтобы не создать помеху водителю. Гул быстро нарастает по мере приближения незнакомой машины, он звучит куда громче чем полагается при движении на минимальной скорости, колеса взвизгивают на резком повороте, и Дин Жун, повинуясь толкнувшемуся изнутри инстинкту бывшего полицейского, стремительно оборачивается. Но поздно — несущаяся на высокой скорости черная Тойота Лэнд Крузер со слепым серым квадратом вместо номера уже в нескольких метрах от него. Отскочить в сторону он не успевает, ему удается лишь стремительно развернуться на пятках, чуть сместившись с линии движения; ощутив сильнейший толчок левым бедром и боком, он отлетает в сторону и, успев сгруппироваться, перекатывается через плечо. Но, к несчастью, один из торчащих поперек въезда в технический тупик металлических ограничителей попадается на его пути и, с размаху приложившись об него головой, Дин Жун на какие-то секунды теряет сознание. Почти сразу усилием воли выдергивает себя из беспамятства, но пробуждение не сулит ничего хорошего — он обнаруживает, что лежит поперек соседнего проезда между машино-местами; голова нещадно гудит и пульсирует, зрение плывет, левое бедро и бок полыхают болью, портфель с документами валяется сбоку в нескольких метрах, а успевшая развернуться черная Тойота вновь набирает скорость с явным намерением закончить начатое. Приподнявшись на локтях и коленях, Дин Жун из последних сил делает рывок в сторону, надеясь откатиться с траектории движения машины, укрывшись за одним из бетонных столбов, но конечности не слушаются, а в голове словно взрывается бомба, ослепляя и оглушая. Последнее, что он слышит, окончательно проваливаясь в вязкую душную черноту, это негромкие хлопки выстрелов. За окном серые сумерки, чуть покачивающиеся черные ветви деревьев и очертания крыш; картинка расплывается, будто глядишь на нее сквозь толщу воды, а тихое надоедливое бормотание жужжащей настырной мухой звенит в ушах, и непонятно, как можно вот так монотонно, на одной ноте что-то говорить и говорить, когда уже он… или она замолчит, непонятно даже женский звучит голос или мужской. — Эй…! Слышишь меня? Вот этот голос точно мужской, а серый мутный квадрат окна вдруг заслоняет человеческий силуэт. Дин Жун с усилием моргает — раз, другой. На веки как будто тяжелого мокрого песка насыпали. Картинка становится чуть менее мутной, сознание проясняется. И он понимает, что надоедливое бормотание доносится из телевизора, висящего в больничном коридоре над сестринским постом, оттуда же слышится звук шагов, голосов и позвякивание чего-то металлического, а склонившийся над ним человек — это Суй Чжоу. Он частично помнит, как его везли в скорой, помнит длинный больничный коридор с мелькающими потолочными лампами, и Суй Чжоу тоже присутствует в его воспоминаниях, хотя откуда он взялся — непонятно. — Офицер Суй… Как ты здесь… Что случилось? Тот присаживается рядом с кроватью, поджимает губы под тонкой полоской усов. — Тебя пытались устранить. Из-за дела об убийстве телохранителя. Видно поняли, что ты не собираешься плясать под их дудку. — В ответ на настороженно-вопросительный взгляд Дин Жуна он поясняет. — Да-да, я имею в виду то самое дело. Я слышал ваш разговор с Ма Дэшеном. — Вот как… Ты следил за мной? Суй Чжоу невозмутимо кивает. — Следил. Тот парнишка, которого обвиняют в убийстве… Ван Чжи… я его знаю. И знаю, из-за чего его хотят подставить. В этом деле я на его стороне, а еще на стороне закона и справедливости. Я пытался помешать им подменить револьвер, но у меня не вышло. Потом улики попали к тебе в руки, и я все ждал — когда же ты поймешь, что орудие убийства подменили и что станешь делать. Сперва ты отправился к заведующему Дэну и навел шороху, потом к комиссару Цуну, затем в разговоре с Ма Дэшеном как будто поддался на его угрозы. Но в тот же вечер отправил рапорт с указанием на ошибки в документах, оформленных при задержании. И тогда я понял, что ты хочешь потянуть время. К сожалению, это понял не только я. Я едва успел, еще немного и тебя раздавили бы в лепешку. Прострелил лобовое стекло той Тойоты, но преступникам удалось скрыться. Тут же появилась дежурная охрана, которую до этого непонятно, где носило, началась суета… — А моя сумка? — Дин Жун попытался, было, приподняться на локте, но тут же пол и потолок как будто поменялись местами, и он плюхнулся обратно, борясь с приступом тошноты. — Кожаный портфель, темно-коричневый с широкой лямкой… Он лежал чуть в стороне от меня, почти у самой стены. Там все документы по делу. Суй Чжоу качает головой. — Я его не видел. Видно, кто-то в суматохе прибрал к рукам. Но может оно и к лучшему — если бы ты продолжил открыто вставлять им палки в колеса, добром бы это не кончилось. Резко выдохнув, Дин Жун устало опускает веки. Горький привкус желчи во рту, кажется, расползается по всему телу, проникая в каждую клетку. — Теперь я не смогу помешать им фальсифицировать улики. Я не смогу помочь… ему. Вновь открыв глаза, он встречает внимательный пытливый взгляд собеседника. Кашлянув, Суй Чжоу произносит. — Насколько я понимаю, Ван Чжи твой студент. — Не только студент. Он мой… друг. Я готов на все, чтобы вытащить его из тюрьмы. Суй Чжоу кивает без малейшего удивления, принимая это немного странное признание как нечто само собой разумеющееся. — Что ж… В таком случае нам есть чем друг с другом поделиться.

***

Стук захлопнувшейся за его спиной тяжелой металлической двери и лязг засова звучат оглушающе; Ван Чжи невольно вздрагивает и съеживает плечи. Камера предварительного заключения небольшая, но и не совсем конура — прямоугольной формы, с единственной узкой койкой, застеленной сероватым постельным бельем, привинченным к стене откидным столиком, раковиной для умывания и унитазом без крышки. Утилитарная, чистая, с витающим в воздухе ощутимым запахом хлорки. С минуту он стоит у входа, бездумно уставившись в одну точку и ощущая, как схлынувшая волна адреналина оставляет во всем теле обморочную слабость и пустоту. Потом, на ватных ногах шагнув к кровати, садится. Эмоции, мешавшие ему мыслить здраво, уходят, но в голове так и не проясняется, наоборот — она потихоньку тяжелеет, будто наливаясь свинцом, обрывки мыслей тягуче и бестолково снуют внутри, отказываясь выстраиваться в логическом порядке. Нужно отдохнуть. Силы ему понадобятся в самом скором времени. Ван Чжи снимает ботинки и ложится поверх аккуратно сложенного одеяла, но, вдохнув сиротский запах казенной постели, тут же поднимается и, сняв пиджак, кладет его поверх подушки. В камере тепло, даже душно, так что можно ничем не накрываться. Ему кажется, что на тюремной койке ему ни за что не заснуть, но сон накрывает его почти мгновенно — поверхностный, на грани яви, лихорадочно-болезненный и липкий, будто паутина. Во сне он сперва от кого-то убегает, потом ожесточенно спорит о чем-то с приемными родителями; блуждает в тумане, из которого на него наползают уродливые, глумливо ухмыляющиеся рожи, а в самом конце к нему приходит его мать с целой охапкой ярко-алых цветов в руках. Приглядевшись, Ван Чжи замечает, что вместо цветочных головок на стебельках алые бумажные журавлики. Он вздрагивает, понимая, что именно увидит дальше, пытается отстраниться, отвернуться, уйти, но фигура матери продолжает маячить перед ним — она стоит вполоборота, прижимая букет к груди, а затем медленно поворачивается к нему лицом, и внутри у него все сжимается в тугой комок. «Не надо, не надо, не наааа…». Громкий металлический лязг вырывает его из сна, заставив буквально подскочить на кровати. Окошко в двери камеры открывается и внутрь заглядывает пожилой усатый охранник. — Эй, парень! Время завтрака. Поднявшись, Ван Чжи подходит к двери и берет небольшой пластиковый поднос с двумя контейнерами и чашкой. Открыв один из контейнеров, вдыхает запах какого-то теплого варева и, ощутив приступ тошноты, торопливо закрывает. Зато лежащие во втором кусочки огурца и дайкона через силу запихивает в рот; обжигаясь, прихлебывает из чашки горьковатый чай вприкуску с ржаной вафлей. Просунув поднос обратно в окошко, вновь обессиленно валится на койку. Сон и еда, тем не менее, помогают частично прояснить сознание, хотя это ему не помогает, скорее наоборот — переосмысление случившегося порождает внутри мучительное ощущение стыда и тревожной безнадеги. Чего он добился? Хотел отомстить за убийство родителей? Смешно. Он, Ван Чжи, просто смешон. И жалок. Сорвавшийся в истерику мальчишка, запутавшийся в собственных эмоциях и чувствах. Поделом его отправили за решетку, глупость наказуема. Но ведь… Лао Гу и вправду убит. Кто-то убил его. Убил, чтобы подставить Ван Чжи. Все случившееся — и та видеозапись от неизвестного абонента, и убийство — все это звенья одной цепи. Но доказать, что он ни в кого не стрелял, легко. Хотя… Ван Чжи садится на койке и нервно ерошит волосы. Если иметь в своем распоряжении множество марионеток, внедренных в судебную и полицейскую систему, возможно все что угодно. Вот, блядь… В бесплодных метаниях проходит большая часть дня, а потом дверь камеры открывается, и охранник сообщает, что к нему пришел адвокат. Переступив порог каморки без окон, предназначенной для допросов и переговоров, Ван Чжи замирает у входа, с некоторой растерянностью глядя на сидящего за столом сухощавого мужчину средних лет с красивым породистым лицом и седыми висками, одетого в сшитый на заказ костюм и похожего скорее на кинозвезду, чем на адвоката. — Дядя Вэнь… Вэнь Мяо, старый друг его приемного отца и лучший в городе адвокат по уголовным делам, глядит на него хмуро и неприветливо. — А ты кого ожидал увидеть? — Не знаю… Наверное, кого-нибудь из тех баранов, которых государство выделяет для защиты нищих и убогих. — Пожалуй, ты именно этого и заслуживаешь. Садись давай. Дождавшись пока Ван Чжи усядется, Вэнь Мяо открывает блокнот и достает из кармана пиджака ручку с золотым пером и приличных размеров бриллиантом на колпачке. Но вдруг со вздохом откладывает ее в сторону, нервно барабанит пальцами по столу. — Вот уж не думал, что мы с тобой встретимся по такому поводу. Ты с детства был настолько смышленым, что я вообще не ожидал, что тебе когда-нибудь понадобится моя помощь. Не знаю, что там произошло между тобой и твоими родителями, но стрелять в человека… Какая муха тебя укусила, черт подери?! Ван Чжи, вздрогнув, почти подпрыгивает на стуле. — Я не убивал лао Гу! Тот револьвер, который я держал — все пули в нем были на месте! Какого черта?! Чуть откинувшись назад, Вэнь Мяо сверлит его пристальным взглядом около минуты, потом озадаченно хмыкает. — Распознавать вранье я умею, тем более что ты рос на моих глазах и я знаю тебя, как облупленного. Да и не стал бы ты мне врать в подобной ситуации. Однако, согласно отчету криминалистов, в твоем револьвере не хватает одной пули, и выпущена она была незадолго до твоего задержания. Калибр совпадает с той, что была найдена в теле убитого, плюс на твоих руках обнаружены следы пороха… Побледнев, Ван Чжи судорожно сглатывает ком в горле. — Старый ублюдочный пердун…! — Ты это про кого? — Про матушкиного второго дядю Ваня. Думает, отправив меня за решетку, он заставит меня сдаться и плясать под его дудку. Как бы не так! — Ах, вот оно что… Знаешь, меньше всего мне хочется лезть в ваши семейные разборки. Это, однако, большая наглость с твоей стороны — перейти дорогу министру Вань Аню. Давай-ка так — ты пока посидишь тихо, а я во всем разберусь. — А у меня есть выбор? Или ты можешь вытащить меня под залог? — Пробовал, но судья непреклонен — тяжесть преступления, неопровержимость улик и все такое прочее. Сам понимаешь, не маленький. — Хреново. Здесь у меня отдельная камера, но они не станут долго меня держать. — Это верно. Но не стоит об этом беспокоиться. Слышал когда-нибудь про тюрьму Баоаньчэн? — Нет. А разве есть такая тюрьма? Или это не в Шанхае? — Она находится в окрестностях города, на юго-западе. Небольшое малоизвестное заведение с вполне сносными условиями — камеры похожи на гостиничные номера с телевизорами и мини-барами, есть даже бассейн и теннисный корт. Туда попадают по особой договоренности проворовавшиеся чиновники высокого ранга, крупные бизнесмены и прочие шишки. — Звучит неплохо. — Да уж. Считай, что у тебя отпуск.

***

Фургон для перевозки заключенных резко тормозит, так что Ван Чжи едва не заваливается вперед; сталь наручников, которыми он прикован к поручню, больно врезается в запястье. Один из его товарищей по несчастью — плотный, плохо выбритый коротышка, матерится сквозь зубы, второй — толстяк с одутловатым невыразительным лицом, лишь приподнимает сонно опущенные веки. Задрипанный внешний вид этих двоих с самого начала пути вызывал у Ван Чжи некие тревожные предчувствия, которые воплощаются в реальность, как только их выводят из фургона — место, куда они прибыли, совершенно точно не элитная тюрьма Баоанчэн. Центральную городскую тюрьму, недавно выстроенную вместо закрывшейся на реконструкцию Тиланцяо, Ван Чжи узнает сразу — ему пришлось тут однажды побывать, но не в качестве заключенного. Он порывисто оборачивается к одному из сопровождающих их охранников. — Офицер, тут какая-то ошибка! Меня должны были отвезти совсем в другое место! Тот оловянно глядит на него, перебрасывает в уголок рта зажатую в зубах зубочистку. — Угомонись, пацан. Отвезли куда надо, все по разнарядке. Давай, топай, не задерживай. Нам еще обратно ползти по этим чертовым пробкам. Тревожные предчувствия превращаются в нешуточный страх, стиснувший внутренности холодными щупальцами, и Ван Чжи, получив тычок в спину, делает шаг на одеревеневших ногах. Щупальца не разжимаются, пока он стоит у стены рядом со своими спутниками, ожидая подписания сопроводительных документов; пока проходит по длинным гулким коридорам, слыша резкие звуки электронных запоров и хлопанье дверей; пока, подчиняясь приказам раздевается догола и становится под холодные упругие водяные струи, предварительно обмазавшись какой-то едко пахнущей дезинфекцией дрянью, от которой кожа вмиг становится сухой и шелушащейся, а потом надевает на себя белье грубого хлопка и серо-голубую робу с логотипом тюрьмы. Все это время в голове лишь одна мысль — «Этого не может быть. Только не со мной». Коридоры, лестницы и решетчатые двери сливаются в какую-то бесконечную тоскливую бесцветную полосу, пока трое новичков бредут следом за охранником, держа в руках стопки постельного белья. Все попавшиеся на пути камеры пусты, видно, заключенные в это время на обязательных работах или прогулке, лишь одинокая чуть сгорбленная фигура маячит в коридоре, старательно елозя шваброй по шероховатому бетонному полу. Тюремный старожил окидывает любопытным взглядом вновь прибывших; его обращенные на Ван Чжи близко посаженые глазки подергиваются маслянистой поволокой, и он машинально облизывает толстые растрескавшиеся губы. Тот мрачно и тяжело глядит в ответ, заставив уборщика первым отвести взгляд. — Вот тут, кажется, одна свободная койка. Повинуясь небрежному кивку сопровождающего в сторону ближайшей камеры, Ван Чжи заходит внутрь. Потом, обернувшись, выдает одну из самых обаятельных своих улыбок. — Офицер, позвольте мне сделать телефонный звонок. Обещаю, ваша доброта не останется без награды. На охранника, дюжего, стриженного на военный манер, детину, его обаяние не действует. — Телефонные переговоры разрешены не чаще, чем раз в неделю, при условии примерного поведения. Ты, пацан, еще не заслужил эту привилегию. Давай, обустраивайся. Инструкции по распорядку дня получишь позже от управляющего вашим блоком на дневном построении. В узком прямоугольной формы помещении три двухъярусные кровати, но лишь одна из них не застелена — нижняя, ближайшая ко входу. Ван Чжи кладет стопку белья на грязный полосатый матрац с прожженными дырками от сигарет и садится, ощутив слабость в ногах. Он сидит неподвижно, уставившись в одну точку, довольно долго. Его живой ум, одинаково эффективный как в стратегическом, так и в тактическом планировании, нынче тормозит и буксует — для разработки плана действий необходимы знания о ресурсах, которыми располагаешь. А на данный момент ему совершенно не на что опереться. Поскольку кто-то позаботился, чтобы он попал именно в эту тюрьму, поддержки ему ожидать неоткуда. Вань Ань не заинтересован в его смерти, но явно стремится к тому, чтобы он испил до дна чашу страданий и унижений и в итоге запросил пощады. Скрипнув зубами, Ван Чжи непроизвольно стискивает кулаки. Что ж, приходится признать, что план противника вполне эффективен и имеет хорошие шансы на успех. Когда коридор наполняется звуками шагов и голосов, а на пороге камеры вырастают несколько фигур, Ван Чжи не поворачивает голову, не шевелится и не делает попытки даже скосить глаза в сторону вновь прибывших. При этом он успевает их незаметно разглядеть, вернее, ему нет нужды вглядываться в лица своих будущих сокамерников, а вот их татуировки представляют для него практический интерес. Они разом останавливаются посреди помещения, и почти сразу Ван Чжи слышит вполне ожидаемую реплику от одного из них, произнесенную высоким, но сиплым, насквозь прокуренным голосом: — Опа! Кажется, не зря я сегодня вознес молитву старушке Бодхисатве с просьбой как-нибудь скрасить здешние серые будни — она наконец решила позаботиться о моей половой жизни! Кто-то хмыкает, кто-то негромко ржот, а Ван Чжи так и продолжает сидеть, игнорируя происходящее. Сиплоголосый делает два шага и, оказавшись вплотную, хватает новичка за плечо и дергает, вынудив подняться на ноги. — Эй! Ты, красавчик, никак в лесу вырос, никто не учил тебя манерам?! Как насчет поздороваться, как полагается?! Перехватив сжимающую его плечо грязную пятерню за запястье, Ван Чжи плавным крученым движением выворачивает руку противнику за спину, вынудив опуститься на колени и попутно приложив лицом о металлическую несущую штангу кровати. Под аккомпанемент утробного воя и сдавленных ругательств, он делает шаг по направлению к остальным сокамерникам, широко и дружелюбно улыбается самому рослому и широкоплечему, с косым шрамом на левой щеке. — Ох, как неловко получилось. Когда меня внезапно хватают, могу среагировать неадекватно. Братец Е говорил, что мне стоит поработать над этим, а то, неровен час, могу и убить случайно. Здоровяк глядит на него прищурившись и чуть склонив голову набок. — Знаешь Е Хуайляня? Ван Чжи невозмутимо кивает в ответ, делая вид, что слова тут излишни, а его поведение говорит само за себя — если молоденький и беззащитный на вид новичок проявляет агрессию, то значит ощущает за своей спиной надежный тыл. Судя по татуировкам сокамерников, все они принадлежат к довольно известной банде Скорпионов, которая хоть никогда не была способна составить конкуренцию их триаде, но доставляла немало хлопот, а Е Хуайлян был одним из ее лидеров. Его имя могло послужить Ван Чжи щитом на короткое время, по крайней мере его не отымеют нынче же ночью. Правда, когда обман вскроется, ему придется несладко. Но может к тому времени дядя Вэнь сумеет его отсюда вытащить. Спонтанный план срабатывает — его принимают вполне дружелюбно, а сиплоголосый тип по кличке Клешня удостаивается лишь насмешек, за то, что позволил мальчишке так легко себя уделать. Тот в ответ лишь огрызается, кидая на новичка злобные взгляды, а Ван Чжи, смочив под краном полотенце, великодушно протягивает ему, чтобы тот остановил кровь из разбитого носа. Этот жест перемирия, однако, не заставляет Клешню смягчиться, и теперь он явно будет ждать повода подгадить новенькому. Остаток дня проходит быстро и суетливо — Ван Чжи занят усвоением тюремных правил поведения, как официальных, так и принятых между заключенными; здоровяку со шрамом по прозвищу Кит, судя по всему, даже нравится оказывать покровительство новичку и посвящать его во все тонкости тюремного бытия, да и в целом вожак этой небольшой стайки кажется Ван Чжи вполне уравновешенным и рассудительным субъектом, с ним легко иметь дело. За ужином, сидя рядом с ним в заполненной гулом голосов столовой, Ван Чжи старательно отскребает ложкой от дна миски остатки разваренного риса с мясными прожилками, философски размышляя, как легко человек ко всему привыкает — еще несколько дней назад он аристократически морщил нос от запаха казенной постели и смотреть не мог на тюремную еду. Свежеиспеченные булочки выглядят, тем не менее, довольно аппетитно, но Ван Чжи небрежным жестом кладет свою булочку Киту на тарелку, здраво рассудив, что хоть какая-то поддержка ему сейчас куда важнее сытого желудка. Ночью он почти не спит, поминутно вскакивая от малейшего шороха, но никто не пытается его потревожить, и в целом ночь проходит без происшествий — в их блоке царит идеальная тишина, прерываемая лишь чьим-то богатырским храпом со стороны соседней камеры слева и жалобными всхлипами и бормотанием из той, что справа. После завтрака Ван Чжи попадает в число заключенных, направленных в пошивочный цех; встретивший их там сонного вида тощий усатый надзиратель глядит на него почти с жалостью и дает самую легкую работу — собирать обрезки ткани и складывать в мешки для ветоши. Нехитрые монотонные манипуляции позволяют ему слегка расслабиться и привести мысли в порядок. С сожалением он констатирует, что по-прежнему не может практически ни на что повлиять, целиком положившись на слепое везение. Кит относится к нему почти как к приятелю, да и остальные обитатели их камеры тоже, за исключением Клешни, но Кит мелкая сошка и в случае чего никак не сможет его защитить. Да и не захочет, когда узнает, что Ван Чжи его обманул. Выходить на дневную прогулку Ван Чжи категорически не хочется, он предпочел бы забиться в какую-нибудь щель и лишний раз не отсвечивать, но охранникам, гортанно выкрикивающим команды и колотящим дубинками по прутьям решеток, вряд ли стоит озвучивать свои пожелания. Просторный квадратной формы двор, куда сгоняют заключенных из нескольких блоков, похож на огромный аквариум, где все друг у друга на виду. Фигуры в серо-голубых робах хаотично перемещаются по нему, периодически сбиваясь в кучки; кто-то подтягивается на турниках, кто-то лениво гоняет самодельный мяч, но в основном обитатели тюрьмы курят, лузгают незнамо откуда взятые семечки, играют в карты и нехитрые игры из самодельных костей и треплются. Все его соседи по камере кучкуются вокруг Кита, доставшего из-за пазухи потрепанную карточную колоду, настороженно зыркая по сторонам; присев в кружок неподалеку от входа, они без особого азарта перекидываются засаленными квадратиками картона, пока наконец колода не оказывается в руках у Ван Чжи. Жестами опытного крупье он тасует карты так, что они, кажется, парят вокруг его ловких пальцев, образуя фигуры разных форм, показывает хитрые фокусы, вызывая у сокамерников почти детский восторг. Во время очередного представления он внезапно всей кожей ощущает на себе чей-то взгляд. Обернувшись, оглядывается вокруг и встречается глазами с человеком, который, судя по многим признакам, занимает отнюдь не последнее место в здешней иерархии — незнакомец восседает на штабеле из стоящих у стены нескольких деревянных ящиков подобно вожаку волчьей стаи, перед ним разложена доска для вэйци, сбоку чашка с чаем и блюдце с арахисом, а у тусящих вокруг него с показушно расслабленным видом соратников довольно грозный вид, они все похожи не на воров и убийц, а скорее на солдат или профессиональных телохранителей. Да и сам вожак — средних лет, высокий и жилистый, с выразительными чертами мужественного лица, — сильно выделяется среди здешнего контингента. Поймав ответный взгляд от объекта своего внимания, вожак едва заметно улыбается уголком рта и вновь устремляет взгляд на доску. Прервав на середине карточный фокус, Ван Чжи слегка толкает Кита локтем. — Слышь, это что еще за тип? Тот глядит в указанную сторону и хмурится. — Чэнь Юэ. Его тут Генералом кличут, и не зря — ему во многих случаях даже тюремное начальство не указ. Можно сказать, он тут главный, тутошние царьки супротив него вякнуть не смеют. Всех под себя подмял. — А за что сидит? — Судачат, что служил в армии, даже в высоких чинах. И с какого-то перепугу порешил целую прорву своих же однополчан. А правда это или нет — пес его знает. То, что последующие сутки проходят без происшествий, можно полагать чистой воды везением — Ван Чжи удается ни разу не нарваться на драку, хотя сальных взглядов со стороны обитателей соседних камер, как и скабрезных подначек, хватает с избытком; он не опускает глаза перед этой стаей шакалов, глумливо щерится в ответ и за словом в карман не лезет. Прилипшее к нему прозвище «Колючка» носит временный характер, хватит одного шага, чтобы нарушить это хрупкое равновесие. Пока к нему всего лишь присматриваются, да и про обман никто не знает. Он почти не спит по ночам, а днем ощущает все нарастающее напряжение. Скверные предчувствия достигают своего апогея, когда на третий день его вместо пошивочного цеха распределяют на уборку душевых. Мысль устроить какой-нибудь шухер, чтобы его посадили в карцер, приходит с опозданием — не успевает Ван Чжи сделать и пары движений шваброй, размазывая щедро сдобренное вонючим дезинфектором содержимое ведра по светло-серым кафельным плитам, как двое его напарников, синхронно, будто по команде бросают уборочный инвентарь, где попало, и торопливо линяют к выходу из душевой. Он растерянно замирает посреди просторного помещения с гулким эхом, слыша их удаляющиеся шаги, а еще заполошный стук собственного сердца и тягуче-монотонный звук водяных капель, ударяющихся о гладкую поверхность. То, что дежурящий у входа охранник тоже куда-то делся, Ван Чжи понимает, когда пятеро фигур в тюремных робах внезапно появляются на пороге; волна адреналина шибает ему в голову, а внутренности будто заполняются тягучим вязким холодом. Клешня с победоносным удовлетворением ухмыляется ему в лицо, остальные вновь прибывшие ему незнакомы, но татуировки банды Скорпионов на их предплечьях позволяют вмиг оценить ситуацию. — Попался, падла! Парни, гляньте-ка на этого сучёныша. Думает, он самый умный, а мы дебилы. Думает, мы его поганую брехню проглотим! Да я тебе ее сам в глотку запихну! Но сперва выебу тебя, как дешевую шлюху! Стиснув зубы, Ван Чжи с ненавистью глядит на его рожу с непропорционально широким лбом, близко посаженными глазками, слюнявым ртом и чирьями на треугольном подбородке. И вдруг, крутанув швабру, бьет рукоятью прямо по носу, еще слегка припухшему после предыдущей их стычки. Дальнейшее сливается в круговерть собственных стремительных движений, разворотов и ударов, тяжелого дыхания и пульсации крови в ушах; чьих-то криков и ругани, тянущихся к нему чужих рук. В какой-то момент, поскользнувшись на мокром полу, Ван Чжи теряет равновесие и через секунду сгибается пополам от мощного удара под дых. На него тут же наваливаются скопом, хватают, заломив руки за спину, прижимают к полу. Чья-то пятерня, ухватив его за волосы, с силой припечатывает его лбом о кафельные плиты, так что сознание мутится, а в ушах нарастает тонкий звон, потом его некоторое время сосредоточенно пинают ногами, сопя и отдуваясь; Ван Чжи не сопротивляется — руками прикрывает голову и инстинктивно поджимает колени к животу. Но когда чьи-то потные пальцы с торопливым предвкушением дергают застежки его штанов, словно слепая пелена застит ему глаза; он извивается и бьется изо всех сил, умом понимая, что от сопротивления будет только хуже, но инстинкты не слушают голос разума. — Стоп. Это короткое слово, отрывисто произнесенное негромким голосом, прекращает все в один миг — противников словно ветром сдувает, и Ван Чжи остается лежать на полу, распластанный в позе дохлой лягушки с болтающимися где-то на тазовых косточках расстегнутыми штанами. Он с трудом поднимает голову, расфокусировано наблюдая, как розовые нити слюны с его губ пачкают влажный вымытый пол. Внушительные фигуры Чэнь Юэ и двух его громил слегка расплываются по периферии; опираясь на локти, Ван Чжи медленно поднимается и, оказавшись наконец на ногах, подтягивает сползшие штаны. Клешня с товарищами, жавшиеся по углам, как побитые шавки, спотыкаясь наперегонки бегут к выходу, стоит Генералу лишь молча мотнуть головой. А затем тот обращает свой взгляд на Ван Чжи и произносит: — Я мог бы остановить это раньше, но мне хотелось понаблюдать. Да и тебе не мешало преподать урок смирения, нельзя быть слишком самонадеянным. Сглотнув комок со вкусом соли и железа, Ван Чжи утирает губы рукавом и низко кланяется. — Спасибо господину за урок. Генерал с веселым любопытство щурит глаза и чуть приподнимает уголки губ. — Что ж. Кажется, ты вовсе не безнадежен. Следуй за мной. Частично дезориентированный, с гудящей головой, Ван Чжи покорно бредет следом за Генералом, не спрашивая, куда и зачем. По пути он пытается оценить свое физическое состояние — ребра вроде целы и сотрясения, кажется, нет, несмотря на здоровенную шишку на лбу — голова уже почти не кружится и его не тошнит. Судя по всему, он легко отделался. Оказавшись в небольшой камере со всего лишь одной двухъярусной кроватью, на вид гораздо более широкой и удобной, чем стандартные, он с любопытством оглядывается по сторонам, подмечая электрический чайник на небольшом круглом столике, посуду для чаепития, коробку с печеньем и прикрепленную к стене потрепанную фотографию, на которой стоят в обнимку четверо юношей в камуфляже и касках. Сосед Генерала по камере при виде вновь прибывших вскакивает с нижней кровати и по-военному встает навытяжку, но тут же, повинуясь небрежному жесту, расслабляется и садится обратно. — Мест всего два, втроем придется потесниться. — Произносит Генерал и, поймав вопросительный взгляд, поясняет. — Ты слишком молод и выглядишь чересчур лакомым кусочком, тебя не оставят в покое, даже если я прикажу. Так что останешься со мной. Все решат, что я пригрел тебя для собственных нужд. У Ван Чжи каменеют скулы и подбородок и деревенеет все тело. Он, однако, не мешкает, когда Генерал велит ему лезть на верхнюю полку и без возражений кладет на лоб смоченное холодной водой полотенце. Вытягивается на спине, не обращая внимания на боль от ушибов, замирает неподвижно, почти перестав дышать. После минутной молчаливой заминки чуть поворачивает голову, встречает глазами насмешливый прищур. Внезапно рассмеявшись, Генерал произносит: — Видел бы ты себя сейчас! Все мысли буквально на лице написаны. Расслабься и отдыхай. Цзя Куй передал мне весточку, просил приглядеть за тобой. Мы когда-то служили вместе.