Фаталист

Тишина в этой палате была неправильной. Она не умиротворяла, а давила на барабанные перепонки, плотная, как вакуум, заполненный лишь ритмичным писком кардиомонитора и шипением кислородной маски. Трой Отто ненавидел эту тишину. Она напоминала ему штиль перед песчаной бурей в пустыне, когда воздух становится густым и электрическим, а все живые твари замирают, инстинктивно чуя беду. Он открыл глаза, хотя веки казались налитыми свинцом. Белый потолок. Треклятый белый потолок с микроскопическими трещинами, которые он уже успел изучить за те несколько часов, что пробыл в сознании. Больничный запах — хлорка, латекс, застарелая боль и медикаменты — въелся в ноздри, и Трой поморщился. Лучше бы пахло соляркой и оружейным маслом. К этому он привык. Рука ныла тупой, сверлящей болью. Внутривенная стойка с капельницей стояла у изголовья, и прозрачная трубка тянулась к сгибу его локтя, как привязь. Трой скосил глаза на загипсованное предплечье. Перелом. Чистый, но сложный, так сказал врач. Упал с лестницы — чинил антенну на крыше своего съемного жилья, потому что домовладелец не поспешил при сдаче дома предупредить его о том, что здесь нихрена не работает. И он полез. Обычно он таким неуклюжим не был. Дурацкая, нелепая бытовая травма. Не героическая, не полевая. Просто глупость. Но сейчас, глядя на капельницу и прислушиваясь к болезненному пульсу в кости, Трой чувствовал нечто иное. Фоновую, почти осязаемую тревогу, которая не имела отношения к его руке. Она исходила из коридора. Из-за плотно закрытой двери палаты доносились звуки, которые не вязались с обычным больничным распорядком. Быстрые, семенящие шаги медсестер, переходящие в бег. Приглушенный металлический лязг, похожий на звук передвигаемых каталок или, что более знакомо Трою, запираемых решеток. И крики. Нет, не крики. Вопли. Далекие, сдавленные стенами, но полные такого животного ужаса, что у Троя волосы на загипсованной руке встали дыбом. Он знал этот звук. Так кричат люди, столкнувшиеся с тем, что их мозг отказывается воспринимать. Так кричали новобранцы на стрельбище, когда рядом с ними вживую взрывался имитационный снаряд. Первобытный страх. — Чёрт, — прошептал он, и голос прозвучал как скрежет наждачной бумаги. Во рту пересохло. Трой попытался сесть, действуя здоровой рукой. Движение отозвалось болью в сломанной конечности. Он замер, переводя дыхание. Мысли, обычно острые, как осколки стекла, и такие же опасные, сейчас ворочались медленно, затуманенные обезболивающими. Ему нужно было мыслить ясно. Это было первостепенным инстинктом выживания, вбитым в него отцом. «Оцени обстановку, Трой. Всегда сначала оценивай обстановку. Хаос — это просто недостаток информации». Он оценил. Больничная пижама. Босиком. Сломана рука. Ни оружия, ни связи. Информации ноль. Но его чутье, его звериное чутье на опасность, которое он всегда считал даром, орало во всю глотку. Что-то пошло не так. Не просто не так — катастрофически. Телевизор в углу под потолком, настроенный на местный новостной канал, беззвучно транслировал картинку: вертолет, зависший над горящим жилым кварталом, и бегущую строку, которая шла слишком быстро, чтобы прочитать. Субтитры рябили словами: «массовые беспорядки», «вводится чрезвычайное положение», «не приближайтесь». Трой смотрел на экран, чувствуя, как холодная, знакомая волна адреналиновой ясности вымывает остатки лекарственного тумана. Паника — это роскошь. Он не мог себе ее позволить. Он должен был выбраться. Добраться до отца, до Джейка, до Ранчо "Сломанная челюсть". Только там, за трехметровым забором, в мире, который построил его отец по принципу военной базы, было безопасно. Настоящая безопасность, а не эта больничная иллюзия. В этот момент он услышал шум из соседней палаты. Не крик боли, а какой-то сдавленный грохот и возню. А потом — звон разбитого стекла. Звук был резким, как выстрел, и Трой рефлекторно дернулся, прижимая сломанную руку к груди. Из-за стены послышался хрип, булькающий и влажный, совершенно нечеловеческий. А затем — тишина. Еще более гнетущая, чем прежде. Трой сбросил одеяло. Ноги коснулись холодного линолеума. Он осторожно, придерживая стойку капельницы, подошел к двери. Она была приоткрыта — медсестра, видимо, выбегая, не защелкнула замок. Трой прижался к косяку, выглядывая в коридор. Увиденное заставило его мозг на долю секунды замереть, отказываясь обрабатывать картинку. Коридор был полон дыма — легкого, сизого, пахнущего горелой проводкой. Аварийное освещение заливало пространство мертвенно-красным светом. В двадцати метрах от него, прямо на посту медсестер, происходило нечто невообразимое. Три фигуры в больничных пижамах, двигаясь дергаными, ненатуральными рывками, навалились на кого-то на полу. Их движения не были движениями больных людей. Они были... целеустремленными. Голодными. Одна из фигур, женщина с растрепанными, слипшимися от крови волосами, подняла голову, и Трой увидел ее лицо. Кожа серо-зеленого оттенка. Мутные, бельмастые глаза, лишенные проблеска разума. А рот, ее рот был перепачкан чем-то темным и багровым, и с подбородка свисали... лоскуты чьей-то кожи. Трой Отто, который видел, как калечатся люди, который сам причинял боль и принимал ее как часть естественного порядка вещей, почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Это была не жестокость. Это был распад. Сама природа, сошедшая с ума. Он инстинктивно сделал шаг назад, и стойка капельницы, зацепившись колесиком за порожек, издала отвратительно громкий металлический скрежет. Голова женщины-монстра дернулась. Она его увидела. Или, вернее, учуяла. Трой не стал ждать. Захлопнув дверь, он привалился к ней спиной, тяжело дыша. Адреналин барабанил в висках. Нужно оружие. Нужно было что-то тяжелое, что-то, чем можно бить. Он лихорадочно оглядел палату. Штатив для капельницы. Тонкий алюминий, бесполезный. Поднос с остатками ужина. Стул. Пластиковый, чертов пластиковый стул. И тут дверь в палату, ведущую в смежный санузел, распахнулась. Трой резко развернулся, здоровая рука сжалась в кулак. Из ванной комнаты, шатаясь, вышел человек. Нет, не монстр. Парень, примерно его возраста. Худой, угловатый, с болезненной бледностью, проступающей даже в багровом свете аварийных ламп. Его темные, сальные волосы свисали неряшливыми прядями, прилипшими к потному лбу. Одежда — мятая больничная рубашка на несколько размеров больше и такие же штаны — висела на нем как на вешалке. Но самое примечательное были его глаза. Темные, глубоко посаженные, они горели лихорадочным, каким-то потусторонним огнем. В них не было страха. В них было возбуждение. Дикое, почти восторженное, смешанное с ужасом и полным, абсолютным непониманием происходящего. Он посмотрел на Троя так, будто только что увидел призрака, и одновременно был рад этой встрече. В одной руке парень сжимал керамическую крышку от бачка унитаза — импровизированное оружие, тяжелое и готовое к удару. Костяшки пальцев были сбиты и испачканы в крови. — Ты... ты это видел? — голос парня был хриплым, срывающимся, будто он долго кричал или, наоборот, молчал несколько дней. Он облизнул пересохшие, потрескавшиеся губы. — Там, на посту... Они жрут ее. Они ее едят. Я видел через щель. Это... это безумие. Трой смотрел на незнакомца, оценивая его. Угроза? Нет, не похоже. Слишком худой, слишком дерганный. Наркоман? Скорее всего. Следы от уколов на руках, этот специфический блеск в глазах, эта нервозная энергия. Детоксикация? Похоже на то. И сейчас, когда весь мир, кажется, летит в тартарары, этот парень смотрит на него не как на врага, а как на потенциального союзника. Потому что в хаосе даже самый жалкий союзник лучше, чем одиночество. — Видел, — коротко ответил Трой, голос его прозвучал резко и властно. Ему нужно было взять ситуацию под контроль. — Это... зараженные. Не знаю, чем. Вирус, радиация, это не так уж и важно. Но от них надо держаться как можно дальше. Парень кивнул, не сводя с него горящих огнём глаз. Крышка бачка в его руке мелко дрожала, но не от страха, а от напряжения. — Я Ник, — сказал он внезапно, и в его голосе прорезалась почти детская, неуместная доверчивость. Как будто они дети малые и знакомятся в песочнице средь самого обыкновенного белого дня. — Ник Кларк. Я здесь... ну, ты понимаешь. Завязать пытался. Но, кажется, я опять выбрал не самое лучшее место для реабилитации, да? — он нервно, коротко хохотнул. Смех прозвучал как лай. — Там, в коридоре... они двигаются так, будто внутри у них что-то сломалось. Как сломанные куклы. Агрессивные. И их много. — Трой, — сухо представился он, не сводя глаз с двери. — Трой Отто. Забудь про реабилитацию, Ник Кларк. Твой центр только что превратился в зону боевых действий. Нам нужно уходить. Сейчас. — Уходить? — Ник моргнул. В его сознании, видимо, еще не уложилась вся чудовищность картины. — А как же... Все остальные? Мы не можем просто уйти. Там люди. — Те люди, которых ты видел, уже не люди, — отрезал Трой. В его голосе не было ни капли сочувствия, только холодный прагматизм. Сентиментальность убивает. Этому учил отец, и Трой усвоил урок на отлично. — Наша задача — выжить. У меня сломана рука. У тебя — ломка, судя по всему. Мы в дерьме. Давай выберемся из него, а потом будем думать о гуманизме. Ник посмотрел на него долгим, странным взглядом. В этом взгляде смешалось многое: шок, недоверие, но главное — какая-то теневая, глубокая признательность за то, что кто-то говорит ему, что делать. Что кто-то берет на себя груз решений. Для человека, чья жизнь была чередой хаотичных импульсов и наркотического забытья, голос Троя, резкий и командный, стал неожиданным якорем. — Ладно, — выдохнул Ник. — Ладно. Уходить. Какой план? Трой кивнул на штатив капельницы. — План простой. Выдергиваешь иглу у меня из вены. Затем — берешь эту стойку. Ею можно держать их на расстоянии. У тебя есть твоя крышка. Я беру ножку от стула, если получится ее отломать. Мы идем к лестнице. Не к лифтам. Лестница — узкое пространство, их преимущество в численности там не будет иметь значения. Мы спускаемся вниз, выходим через цокольный этаж. Там, скорее всего, разгрузочный док для машин скорой помощи. Оттуда — на улицу. Все ясно? Ник слушал, и его лицо постепенно обретало странную, почти пугающую сосредоточенность. Страх никуда не делся, но он был вытеснен на периферию текущей задачей. Он поставил крышку бачка на пол и подошел к Трою. — Руку дай, — сказал он, и его пальцы, все еще дрожащие, оказались на удивление ловкими. Он аккуратно отклеил пластырь, фиксирующий катетер, и одним плавным движением вытащил иглу из вены Троя. Выступила капелька крови. Ник зажал место укола ватным шариком с такой осторожностью, какой Трой от него не ожидал. — В детстве мечтал быть врачом, — пробормотал Ник, не поднимая глаз. — Ирония, да? — Скорее, удача, — отозвался Трой, сжимая и разжимая пальцы здоровой руки. — Теперь стойка. Ник протянул ему алюминиевую конструкцию. Трой взвесил ее в руке. Легкая, ненадежная. Но лучше, чем ничего. Он с силой ударил ногой по пластиковому стулу, целясь в сочленение ножки и сиденья. Пластик жалобно хрустнул, но не поддался. Проклятье. — Дай я, — Ник поднял свою крышку от бачка и обрушил ее на стул. Тяжелый фаянс с глухим стуком проломил сиденье. Еще один удар — и ножка отлетела в сторону. Ник подобрал ее и протянул Трою. Это была жалкая замена дубине, занозистый кусок пластика, но в руке сидела крепко. А это главное. — Сгодится, — кивнул Трой. — Идем. Я первый. Ты прикрываешь мне спину. Если видишь кого-то... не человека, бей в голову. Целься в голову. Это единственное, что их останавливает. Понял? — Бей в голову, — как эхо повторил Ник. Его глаза снова загорелись тем странным, лихорадочным огнем. Казалось, он впитывает каждое слово Троя, как инструкцию к выживанию. Трой приоткрыл дверь. Коридор был пуст, лишь опрокинутая каталка и кровавые разводы на полу напоминали о недавнем кошмаре. Ходячие ушли. Или уползли. Трой сделал глубокий вдох, чувствуя, как воздух пахнет гарью и медью, и шагнул в красный полумрак. Они двигались быстро и бесшумно, как две тени. Трой, несмотря на боль в руке, шел впереди, выбирая путь. Боль отрезвляла, не давала расслабиться. Ник следовал за ним, его босые ноги бесшумно ступали по холодному линолеуму. В нем появилась странная грация — грация хищника, загнанного в угол, но готового к прыжку в любой момент. Они свернули за угол, к лестничному пролету, когда из палаты справа раздался сдавленный стон. Дверь была приоткрыта. Трой замер, подняв руку, сжатую в кулак — сигнал «стоп». Он заглянул внутрь. На больничной койке, пристегнутая ремнями, лежала пожилая женщина. Ее кожа была того же мертвенно-серого цвета, рот беззвучно открывался и закрывался, а пальцы, скрюченные, как когти, царапали простыню. Она еще не обратилась окончательно, процесс шел прямо сейчас. Это было ужасающее зрелище. — Мы можем ей помочь? — прошептал Ник, заглядывая Трою через плечо. В его голосе звучала та самая хрупкая, обреченная надежда, которая обычно приводит людей к гибели. — Нет, — безжалостно отрезал Трой. — Уже нет. Идем. Но тут глаза женщины распахнулись, и она начала хрипеть. Трой услышал шарканье и топот в конце коридора. Инфицированные спешили к ним со всей своей медлительностью. — Бегом! — заорал Трой, хватая Ника за шиворот и толкая его к лестнице. Они ворвались в лестничный пролет как раз в тот момент, когда в коридор, спотыкаясь и налетая друг на друга, ввалилась толпа зараженных — человек десять, не меньше. Трой с грохотом захлопнул тяжелую противопожарную дверь, и в тот же миг на нее обрушился град ударов. Дверь завибрировала, петли жалобно заскрипели. — Вниз! Быстрее! Они скатились по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Цокольный этаж встретил их запахом сырости и дезинфекции. Здесь было тихо. Слишком тихо. Трой толкнул дверь с табличкой «Только для персонала. Разгрузочный док». Дверь подалась, и в лицо ударил влажный, прохладный воздух с примесью выхлопных газов и дыма. Они вышли на пандус. Небо над Лос-Анджелесом было неестественно багровым, подсвеченным огнем далеких пожаров. Где-то выли сирены, и их было так много, что они сливались в один непрерывный, душераздирающий вой. Вдалеке слышались хлопки — то ли выстрелы, то ли взрывы. Запах гари здесь был сильнее, он щекотал ноздри и заставлял глаза слезиться. Мир рушился. Не метафорически, а в самом прямом, физическом смысле. Трой огляделся. У разгрузочного дока стояла карета скорой помощи с настежь распахнутыми задними дверцами. Вокруг — ни души. Ни живых, ни мертвых. Только ветер гонял по асфальту обрывки каких-то бланков и упаковок от бинтов. — Получилось, — выдохнул Ник, сгибаясь пополам и упираясь руками в колени. Его била крупная дрожь. Адреналин отступал, уступая место запоздалому ужасу и слабости. — Мы выбрались. Черт возьми, мы выбрались. — Мы выбрались из больницы, — поправил его Трой. Он не позволял себе расслабиться. Его взгляд цепко сканировал периметр: подъездные пути, соседние здания, кусты. — Вопрос в том, куда мы попали. Он посмотрел на Ника. Тот стоял, обхватив себя руками за плечи, босой, в тонкой пижаме, и его трясло все сильнее. Ломка. — Эй, Ник, — окликнул он, и голос его смягчился на долю тона. — Соберись. Мне нужна твоя помощь. Нам нужно найти одежду, обувь и транспорт. И найти твою семью. А потом мою. Понял? Ты сказал, твоя фамилия Кларк. Где ты живешь? Ник поднял на него глаза. В багровом свете апокалипсиса его зрачки казались бездонными черными провалами. Но в них, помимо боли и страха, уже зарождалось что-то новое — стальной, холодный блеск решимости. Он еще не знал, кто такой Трой Отто на самом деле и какую тьму он носит в себе, также как Трой не знал, на какую бездну авантюризма и саморазрушения способен этот худой, сломленный парень. Но в этот момент, посреди горящего вечернего города и воя сирен, между сыном выживальщика-социопата и наркоманом, ищущим смысл на дне, родился странный, противоестественный, но неразрывный союз. — Я не знаю, — прошептал Ник, и его губы растянулись в жутковатой, почти счастливой улыбке, которая так не вязалась с окружающим хаосом. — Я не знаю, где мой дом. Потому что это, — он обвел рукой пылающий горизонт, — больше не похоже на него. Но мои мама и сестра... они в Эль-Серено. Трой вздохнул. Эль-Серено. Это в двадцати милях к востоку, через весь город, который прямо сейчас превращается в зону отчуждения. — Значит, план такой и есть, — сказал он, подходя к машине скорой помощи и заглядывая внутрь в поисках аптечки или, быть может, брошенной рации. — Мы едем в Эль-Серено. А оттуда — в пустыню. — В пустыню? — переспросил Ник, следуя за ним. — Да, у меня есть ранчо, — подтвердил Трой, находя под водительским сиденьем тяжелый, хирургический фонарик. Он взвесил его в руке — почти как дубинка. — Надежное убежище. Поверь мне, в этом мире тебе чертовски повезло, что ты встретил меня. Воздух пах пеплом и чем-то сладковато-гнилостным, что Ник Кларк старался не идентифицировать. Он стоял босиком на холодном бетоне разгрузочного дока, и каждая клеточка его тела вибрировала в странном, диссонирующем аккорде. Это был не просто страх. Это был почти религиозный экстаз, смешанный с тошнотворным осознанием того, что его тело, его предательское, истощенное тело, вот-вот потребует плату за несколько дней вынужденной трезвости. Трой что-то говорил. Его голос — резкий, властный, привыкший отдавать приказы — доносился до Ника словно сквозь толстый слой ваты. «Ранчо... новый мир... повезло, что встретил меня». Ник смотрел на него, на этого парня с перевязанной рукой, который двигался с грацией хищника даже сейчас, когда мир летел к чертовой матери, и в глубине его затуманенного сознания ворочалась одна-единственная, липкая мысль: «Он опасен. Гораздо опаснее тех, кого мы оставили в коридоре. Но он знает, что делать. А я — нет». Ник никогда не знал, что делать. Вся его жизнь была чередой импульсов, попыткой унять внутреннюю, зудящую пустоту — героином, адреналином, чем угодно, что могло бы заставить замолчать этот назойливый внутренний монолог. Особенно после смерти отца. Но сейчас, глядя на багровое небо, подсвеченное пожарами, он впервые почувствовал, что внутренний голос замолчал сам. Внешний хаос был настолько громким, что заглушил его собственный. И это приносило странное, извращенное облегчение. — Ты слышишь меня, Ник? — голос Троя хлестнул его, как пощечина. Трой стоял у распахнутых дверей машины скорой помощи, держа в здоровой руке хирургический фонарик. — Я сказал, обыщи кабину. Нам нужно найти ключи, аптечку, одежду — все, что может пригодиться. И обувь. Твои босые ноги — это обуза. — Обуза, — эхом повторил Ник, и слово отдалось горьким привкусом на языке. Обуза. Так называла его мать в самые тяжелые моменты, когда он в очередной раз пропадал на несколько дней, оставляя ее с этим вечным, застывшим в глазах разочарованием. Он тряхнул головой, отгоняя воспоминание. Сейчас не время. — Да. Да, я понял. Он забрался в душное, пропахшее медикаментами и старой кровью нутро скорой. Аварийное освещение здесь не работало, и единственным источником света был фонарик Троя, который тот держал снаружи. Ник действовал наощупь, его дрожащие пальцы скользили по пластиковым панелям, по защелкам ящиков. В голове, как назойливая муха, билась одна и та же картинка: предплечье, перетянутое жгутом, ложка, закопченная снизу, янтарная жидкость в шприце, сладкое предвкушение покоя. Ломка накатывала волнами. Сначала жар, заставляющий кожу гореть, потом озноб, от которого зубы начинали выбивать дробь. Его мутило. Мышцы ныли, будто их выкручивали изнутри. — Нашел! — его голос сорвался на хрип, когда пальцы нащупали в бардачке брелок с ключами. Рядом лежал чей-то мобильный телефон — древняя «раскладушка», почти без заряда. Ник схватил и то, и другое. — И еще... кажется, чьи-то вещи. Кроссовки. Футболка. — Тащи сюда. Через минуту Ник, уже обутый в разношенные, но неожиданно подходящие по размеру кроссовки, натягивал поверх больничной рубашки линялую черную футболку с логотипом какой-то рок-группы. Ткань пахла чужим потом и табаком, но это было лучше, чем ничего. Трой тем временем уже сидел на водительском сиденье и, морщась от боли в сломанной руке, возился с зажиганием. Двигатель чихнул и завелся, наполнив док ровным, успокаивающим гулом. Ник забрался на пассажирское сиденье, захлопнул дверь, и мир сразу стал тише. Или, наоборот, звуки внешнего мира сменились замкнутым, капсульным пространством, в котором были только они двое и их дыхание. Он смотрел, как Трой, сосредоточенно сдвинув брови, выруливает с больничной парковки, объезжая брошенную каталку и перевернутый мусорный бак. Одна рука Троя покоилась на перевязи, но здоровой он управлялся с рулем с такой жестокой, уверенной грацией, что Ник невольно залюбовался. В этом парне была сталь. Не показная, не бравада, а настоящая, глубинная, как водоносный слой в пустыне. И самое главное, с ним чувствовалась хоть какая-то безопасность. — Что? — Трой, не поворачивая головы, перехватил его взгляд. — Ничего, — Ник отвернулся к окну, наблюдая, как за стеклом проплывает погруженный в неразбериху город. — Просто... ты так спокоен. Как будто ждал этого. Трой хмыкнул. Это был короткий, невеселый смешок. — Мой отец ждал этого всю жизнь, — сказал он, выворачивая на главную магистраль. — Готовил нас. А я думал, что он параноик. Сумасшедший старик, который построил крепость посреди пустыни. А теперь выясняется, что он был прав. И весь мир, — он обвел здоровой рукой пространство перед собой, — весь этот чертов мир с его правилами, банками и очередями в супермаркетах оказался карточным домиком. Хрупким. Как твоя трезвость. Ник вздрогнул от этой метафоры. Она попала в точку, в самое больное место. Он обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь. Ломка наступала, она уже скреблась где-то на границе сознания, огромная, черная, готовая поглотить его целиком. Но Ник держался. Не потому что был сильным, а потому что сейчас, в этом катящемся в бездну мире, слабость означала смерть. А он, как ни странно, внезапно очень сильно захотел жить. Они ехали на восток, в сторону Эль-Серено. Улицы, которые должны были быть залиты оранжевым светом фонарей и шумом ночной жизни, были погружены в зловещий полумрак, нарушаемый лишь отблесками далеких пожаров и вспышками сирен. Кое-где горели машины, и черный дым столбом поднимался в небо. На перекрестках возникали фигуры — одни бесцельно бродили, шатаясь, другие бежали, но их бег был лишен смысла, как у стада антилоп, спасающегося от лесного пожара. Несколько раз Трой был вынужден резко тормозить, чтобы не сбить кого-то, кто внезапно бросался под колеса, колотя руками по капоту с нечеловеческой силой. Лица этих людей — Ник уже не мог называть их людьми — были пусты, как выпотрошенные оболочки. — Не думай о них, — сказал Трой, заметив, как Ник провожает глазами очередную фигуру. — Их уже нет. Это просто... мясо. Думай о своей матери. О сестре. Они живы, если у них была хоть капля здравого смысла. Как зовут твою мать? — Мэдисон, — прошептал Ник. Имя матери отозвалось в груди щемящей, почти забытой болью. Мэдисон Кларк, с ее вечно поджатыми губами, с ее усталыми глазами, которые, тем не менее, каждый раз загорались отчаянной надеждой, когда он появлялся на пороге. Она никогда не сдавалась. Она всегда верила, что он сможет выкарабкаться. — А сестра — Алиша. И... Трэвис. Трэвис Манава. Он... парень моей мамы. — Трэвис, — повторил Трой, пробуя имя на вкус. — Он полезный? Ник задумался. Был ли Трэвис полезным? В старом мире он был учителем литературы, человеком с мягкими ладонями и тихим голосом. Он носил клетчатые рубашки и верил в диалог. Ник не мог представить его с оружием в руках. Но в Трэвисе был стержень, тихая, непоколебимая уверенность в том, что нужно делать правильно, даже если весь мир летит к черту. Ник не знал, полезно ли это. — Он хороший человек, — сказал наконец Ник. — Это важно? — В новом мире хорошие люди умирают первыми, — отрезал Трой. В его голосе не было цинизма, только сухая констатация факта. — Нам нужны не хорошие, нам нужны те, кто сможет нажать на курок, когда придет время. И те, кто сможет понять, что время пришло. Ник ничего не ответил. Он смотрел на свои руки, которые все еще дрожали, и думал о том, что он сам вряд ли сможет нажать на курок. Но он мог сделать другое. Он мог бежать. Он мог прятаться. Он умел чувствовать опасность кожей — навык, который он развил в подворотнях, добывая дозу. Может, в этом новом мире его чутье, его интуиция наркомана, будет полезнее, чем умение стрелять. Они свернули на улицу, ведущую к дому Кларков. Знакомые приземистые домики, аккуратные лужайки, пальмы, четко вырисовывающиеся на фоне оранжевого от пожаров неба. Все было одновременно родным и до жути чуждым. Тишина. Ник ожидал увидеть толпы, панику, но здесь было почти мирно, только в доме напротив мерцал свет от одинокой свечи, да где-то лаяла собака. — Приехали, — выдохнул Ник, и горло сжал спазм. На подъездной дорожке стоял старый пикап Трэвиса. Значит, они здесь. Или, по крайней мере, были здесь. Трой остановил машину скорой помощи у бордюра, заглушил двигатель. Звук тишины, наступившей после, был почти оглушительным. — Иди, — сказал он Нику. — Встреться с ними. У тебя пять минут. Если через пять минут ты не выйдешь, я зайду сам. Ник выбрался из машины. Ноги были ватными, но он шел, сначала медленно, потом все быстрее, почти побежал к входной двери. Дверь была заперта. Он забарабанил кулаком по дереву. — Мам! Мам, это я! Ник! Алиша! Откройте! Тишина в ответ. А затем — звук отодвигаемой щеколды, и дверь распахнулась. На пороге стояла Мэдисон. Свет от свечи в прихожей падал на ее лицо, выхватывая из темноты глубокие тени под глазами и плотно сжатые губы. Она была в той же одежде, в которой приходила к нему в больницу — простая белая блузка и джинсы. В руке она сжимала кухонный нож. На долю секунды они замерли, глядя друг на друга. В глазах матери он увидел все: страх, облегчение, любовь, застарелое горе. А потом она отбросила нож и, шагнув вперед, крепко, до боли, прижала его к себе. — Ник, — выдохнула она ему в плечо. — Боже мой, Ник. Ты в порядке. За ее спиной он увидел Алишу, которая стояла с бейсбольной битой наизготовку, и Трэвиса, который выглядывал из-за ее плеча. Алиша выглядела испуганной, но решительной, в ее глазах горел тот же огонь, что и у матери. Трэвис, напротив, казался бледным и потерянным, его обычное спокойствие дало трещину. — Как ты выбрался? — спросила Мэдисон, отстраняясь и осматривая его с ног до головы, ощупывая руками, будто не веря, что он настоящий. — Что с твоей рукой? Ты ранен? — Это не моя кровь, — покачал головой Ник. — Я не один. Со мной... парень. Трой. Он помог мне выбраться. Он ждет снаружи. — Трой? — Мэдисон нахмурилась, и в ее взгляде промелькнула та самая подозрительность, которую Ник так хорошо знал. — Что за Трой? — Он... он знает, что делать, мам. Он говорит, нам нужно уезжать из города. Здесь оставаться нельзя. В этот момент дверь открылась, и в проеме возник Трой. Он стоял, прислонившись к косяку, и сканировал взглядом собравшихся. Даже с перевязанной рукой и в дурацкой больничной пижаме, он умудрялся выглядеть как человек, который только что вошел в свое законное владение. — Да и лучше вам всем поторопиться, если хотите жить, — объявил он спокойно. — Здравствуйте. Я Трой Отто. И, как ваш сын, вероятно, уже сказал, нам нужно убираться из города. У вас есть оружие, припасы? Мэдисон переглянулась с Трэвисом. Тот сделал шаг вперед, заслоняя собой семью. — Подожди, — сказал он своим тихим, но твердым учительским голосом. — Мы никуда не поедем без моего сына. Он у своей матери в Панорама-Сити. Мы должны сначала забрать их. Трой посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Ник видел, как в его голове вращаются шестеренки, просчитывающие варианты. Пауза затянулась. А затем Трой неожиданно кивнул. — Панорама-Сити по пути на север, — сказал он. — Это не крюк. Хорошо. У вас десять минут на сборы. Берите воду, еду, аптечки с медикаментами. Никакого барахла. Только то, что поможет выжить. Ваш пикап вместительнее скорой. Поедем на нем. — Ты не можешь просто так... — начала было Алиша, но Мэдисон ее перебила. — Он прав, Алиша, — твердо сказала она. — Мы собираемся. Трэвис, помоги мне с сумками. Ник, ты идешь с нами. Ник наблюдал за этой сценой, и его сердце колотилось где-то в горле. Все происходило слишком быстро, и в то же время тянулось, как в замедленной съемке. Его семья, его мать, которая всегда была центром его вселенной, даже когда он ее ненавидел, сейчас подчинилась приказу незнакомца. И это было правильно. Он чувствовал это животным, иррациональным чутьем. Трой был тем якорем, в котором они все сейчас нуждались. Они погрузились в пикап Трэвиса за семь минут. Мэдисон, как всегда, действовала быстро и эффективно, запихивая в спортивные сумки консервы, бутылки с водой, фонарики. Трэвис наведался в дом соседей и снял ружье с их стены и коробку патронов, впервые в жизни жалея, что он пацифист и не держал при себе собственное оружие. Ник заметил, как дрожали его руки, когда он пересчитывал патроны. Алиша молча сжимала свою бейсбольную биту. Они были напуганы, но не парализованы страхом до конца. Ник сидел на заднем сиденье, зажатый между Алишей и Мэдисон. Трой — рядом с водителем, Трэвисом. Мама Ника держала сына за руку. Этот жест, это прикосновение матери, было единственным, что удерживало его на грани реальности, пока ломка все сильнее скручивала внутренности. Дорога до Панорама-Сити превратилась в кошмар. Трэвис вел машину молча, стиснув зубы, объезжая брошенные автомобили и... тела. Мэдисон была в ужасе, она бы могла помолиться, если бы не была атеисткой с подросткового возраста. Алиша смотрела в окно широко раскрытыми глазами, в которых застыл ужас, смешанный с детским еще неверием. А Ник чувствовал каждый толчок, каждую неровность дороги, как удар током по оголенным нервам. Ломка стала его личной, внутренней зоной боевых действий. Когда они подъехали к дому Лизы, их встретил хаос. Входная дверь была выбита, на газоне валялись перевернутые кресла. Трэвис, забыв о страхе, бросился внутрь. Трой, чертыхнувшись, побежал за ним. Мэдисон выскочила следом, приказав Алише и Нику сидеть в машине. Ник не сидел. Он вывалился наружу, его рвало желчью прямо на аккуратно подстриженный куст роз. Алиша держала его за плечи. — Тише, Ник, тише, — шептала она, и в ее голосе слышались слезы. — Мы справимся. Мы справимся. Из дома донесся крик — женский, пронзительный. А затем выстрел. Один. Тишина. Ник замер, глядя на дверной проем. Через несколько секунд на крыльцо вышел Трой, поддерживая бледную, дрожащую женщину — Лизу. За ними — Трэвис, который нес на руках мальчика-подростка, Криса. У Криса на щеке была неглубокая царапина, но он был без сознания. Трэвис плакал, не скрывая слез, и что-то беззвучно шептал сыну. — Они были внутри. Сосед. И еще один, — коротко объяснил Трой Мэдисон. — Я успел одного, но мальчишку зацепили. Ему нужна медицинская помощь. Ник смотрел на эту сцену, на горе Трэвиса, на испуганную Лизу, которая обхватила себя руками, на свою мать, которая уже отдавала распоряжения, и чувствовал, как его собственное сознание начинает распадаться на куски. Картинка мира дробилась, как зеркало. Ломка и ужас реальности сплетались в один невыносимый кокон. А потом он увидел их. Из-за угла соседнего дома, выверенного, богатого, с колоннами, выбежали три фигуры. Мужчина, девушка и элегантный чернокожий мужчина в дорогом, но измятом костюме. Мужчина держал в руках дробовик. девушка — молодая, с длинными темными волосами — прижималась к нему. Это была семья Салазар, как Ник узнал позже: Даниэль, его дочь Офелия. А чернокожий мужчина — Виктор Стрэнд. — Стоять! — рявкнул Даниэль Салазар, вскидывая дробовик. Его голос был резким, с акцентом, голосом человека, который привык к дисциплине. — Кто вы такие? Трой медленно, демонстративно поднял здоровую руку. — Мы просто семья, — сказал он спокойно. — Выжившие. Мы уезжаем. Стрэнд сделал шаг вперед, его взгляд скользнул по машине, по Лизе, по бессознательному Крису на руках у Трэвиса. — Уезжаете? — переспросил он, и его голос, глубокий и обволакивающий, звучал почти театрально. — Куда же? Весь город заблокирован. Военные перекрыли все. Везде огонь. Если у вас есть план, джентльмены, я был бы крайне признателен, если бы вы им поделились. Ник смотрел на эту новую группу людей, возникших из дыма и пламени, и чувствовал, как мир вокруг него на мгновение замирает. Вот они, еще одни потерянные души. Даниэль Салазар сжимал дробовик так, будто родился с ним в руках. Его дочь смотрела на Криса с состраданием. А Виктор Стрэнд... он выглядел как человек, который только что потерял все свое состояние, но нашел что-то гораздо более ценное — интерес и вкус к жизни. Трой усмехнулся. Его глаза встретились с глазами Стрэнда, и между ними пробежала искра узнавания. Два хищника, оценивающих друг друга. — План — пустыня и ранчо моей семьи, — коротко ответил Трой. — Точнее, ранчо моего отца. Там есть стены, вода и достаточно места. Но мы не сможем уехать, если будем стоять здесь и болтать. Машина переполнена, но если вы поможете нам расчистить путь и готовы драться, мы что-нибудь придумаем. Стрэнд перевел взгляд на Даниэля, который медленно опустил дробовик. Он лишь коротко кивнул. Офелия уже шагнула к Лизе, предлагая помощь. Ник наблюдал за всем этим как зритель в кинотеатре, чувствуя, как почва окончательно уходит у него из-под ног. Алиша сжала его локоть. Он посмотрел на сестру, на ее испуганное, но решительное лицо, на мать, которая уже командовала погрузкой, на Троя, который, превозмогая боль в сломанной руке, начал чертить на пыльном капоте карту. Эти люди — его семья, незнакомцы, враги? — они были его новым проектом. Ломка все еще скручивала его внутренности, но теперь к ней примешивалось другое чувство. Странное, пьянящее возбуждение. Старый мир, мир очередей, мир осуждающих взглядов и бесконечных падений, мир мимолетного кайфа от дозы сгорел дотла. В этом новом мире не было правил. Не было его старой личности. Было только выживание. И, как ни парадоксально, именно сейчас, на самом дне ада, Ник Кларк впервые за долгое время почувствовал себя по-настоящему, чудовищно живым. Он встретился взглядом с Троем. Тот смотрел на него поверх карты, и в его ледяных глазах Ник прочитал что-то похожее на одобрение. Они вместе выбрались из больницы. Теперь им предстояло вместе выжить в этом мире. — Эй, Кларк, — окликнул его Трой. — Хватит медитировать. Помоги Салазару залить канистру в бак. У нас впереди долгая дорога.