Фаталист

Четвертое утро на «Эбигейл» началось безмятежно. Это было первое, что отметил Трой Отто, открывая глаза в тесной каюте, которую делил со Стрэндом и Даниэлем. Тишина. Не та гнетущая, предгрозовая тишина больничной палаты, а другая — глубокая, ритмичная, пронизанная мерным плеском волн о борт яхты. Океан дышал, и в этом дыхании слышалось что-то почти гипнотическое, что-то, что усыпляло бдительность. Трой ненавидел это. Он сел на койке, свесив босые ноги на прохладный, отполированный до блеска деревянный пол. Сломанная рука, все еще закованная в импровизированный гипс (Лиза, черт бы ее побрал, оказалась неплохим полевым медиком), ныла меньше. Боль притупилась, превратившись в фоновый, привычный дискомфорт. Трой потянулся к футболке, висевшей на спинке стула, и на мгновение замер, глядя на свое отражение в маленьком, заляпанном солью иллюминаторе. На него смотрел осунувшийся, обветренный парень с темными кругами под глазами и колючей щетиной на подбородке. Он выглядел старше своих лет. Жестче. Он оделся и поднялся на палубу. Солнце только-только оторвалось от линии горизонта, и его лучи, еще не жаркие, а мягкие, золотисто-розовые, окрашивали бескрайнюю гладь Тихого океана в невообразимые цвета: от густого индиго у борта до расплавленного серебра на востоке, где над далеким, невидимым берегом все еще клубился черный дым. «Эбигейл» мягко покачивалась на якорной стоянке в нескольких милях от берега. Стрэнд выбрал это место сам — достаточно далеко, чтобы ни один зараженный не доплыл, и достаточно близко, чтобы видеть контуры умирающего Лос-Анджелеса. Трой облокотился о поручни, вдыхая соленый, влажный воздух. На палубе уже кое-кто был. Алиша сидела на корме, скрестив ноги, и смотрела на воду с выражением отрешенной задумчивости. Крис, с белой повязкой на щеке, сидел рядом с ней. Они не разговаривали, но их молчание было уютным, общим. Два подростка, которых апокалипсис швырнул друг к другу с той же неотвратимостью, с какой прибой швыряет гальку. Пройдя на нос, Трой увидел остальных. Даниэль Салазар сидел на скамье и методично, с какой-то почти медитативной сосредоточенностью, разбирал и чистил свой дробовик. Каждое движение было выверенным, автоматическим. Ритуал. Его дочь Офелия сидела поодаль, но ее взгляд был прикован к отцу. В ее темных, глубоких глазах застыла целая гамма чувств: любовь, горе по матери, и тень того самого страха, который, как подозревал Трой, никогда больше ее не покинет. Трэвис возился с опреснителем — сложным устройством, которое Стрэнд показал им в первый день. Его лицо, все еще хранившее следы перенесенного ужаса, было сосредоточенным. Он хватался за любую механическую работу, как утопающий за соломинку, пытаясь найти себе применение в этом новом мире, где его диплом учителя литературы стоил не больше прошлогоднего снега. Лиза, вечно бледная и встревоженная, тихо сидела рядом, нарезая овощи для какого-то подобия супа. Консервы на «Эбигейл» заканчивались, и Стрэнд, вечный гедонист, настоял на том, чтобы «разбавлять рацион свежими продуктами, пока они есть». Виктор Стрэнд был здесь, на своем капитанском мостике, с неизменным стаканом виски (черт знает, как ему удавалось пить и не пьянеть). Он стоял, облокотившись о штурвал, и смотрел на горизонт с видом властелина мира. Его поза была театральной, но Трой уже понял, что это не поза. Это была броня. Стрэнд был умен, расчетлив и чертовски хорошо умел манипулировать людьми. Он напоминал Трою его отца, только в более дорогой упаковке. И это вызывало одновременно уважение и глухое раздражение. Но главное, что искал глазами Трой, было на нижней палубе. Ник Кларк сидел на ступеньках трапа, ведущего в воду, и смотрел на свои босые ноги, болтающиеся над поверхностью океана. Он был один. Одетый в найденную на яхте слишком большую для него льняную рубашку, он казался еще более худым и угловатым, чем обычно. Но что-то в нем изменилось. Ушла та лихорадочная, дерганная энергия, что владела им в больнице и по дороге в порт. Ломка, самая острая ее фаза, миновала, оставив после себя опустошенную, зыбкую трезвость. Трой спустился к нему. Деревянные ступени скрипнули под его весом. — Не спится? — спросил он, садясь рядом. Ник медленно, словно нехотя, оторвал взгляд от воды и посмотрел на Троя. Солнце отражалось в его темных зрачках, и Трой в очередной раз поразился тому, сколько всего умещалось в этом взгляде. Боль. Любопытство. И странная, бездонная пустота, которая пугала и завораживала одновременно. — Я никогда не сплю по-настоящему, — ответил Ник. Его голос был тихим, хрипловатым. — Слишком тихо. Слишком спокойно. Это... непривычно. Мой организм не понимает, что делать с тишиной. Он привык к шуму. — К героину, — прямо сказал Трой. Он не видел смысла ходить вокруг да около. Эвфемизмы — для слабаков. Ник усмехнулся — криво, безрадостно. — И к нему тоже. Знаешь, это забавно... — он снова уставился на воду, и его длинные, тонкие пальцы забарабанили по дереву ступеньки. — Я годами пытался сбежать от реальности. А теперь реальность стала хуже любого моего трипа. И я вдруг захотел в нее вернуться. Парадокс, да? Трой молчал, переваривая услышанное. Он не понимал наркотиков. Он никогда не понимал людей, которые добровольно отключают свой мозг, добровольно становятся слабыми и уязвимыми. Но он понимал кое-что другое. Он понимал жажду смысла. Поиск точки опоры. И сейчас Ник, сам того не осознавая, искал ее. В нем. В Трое. — Твой организм привыкнет, — сказал Трой наконец. — Тишина — это не враг. Это информация. В тишине слышно то, что не слышно в шуме. Приближение угрозы. Или, наоборот, ее отсутствие. Безопасность — она ведь тоже звучит как тишина. Просто ты раньше не знал, как она звучит. Ник снова посмотрел на него. И в его глазах промелькнуло что-то похожее на благодарность. — Ты всегда так спокоен? — спросил он. — Все эти дни... с больницы... Ты ни разу не сорвался. Не запаниковал. Ты вообще человек? Трой хмыкнул. Человек. Его часто об этом спрашивали. Даже до апокалипсиса. — Просто меня хорошо подготовили, — ответил он. — Мой отец — он готовил нас к концу света с нашего рождения. Джейка и меня. У нас на ранчо есть бункер, способный выдержать ядерный удар. Арсенал, которому позавидовал бы иной военный склад. Запасы продовольствия на годы. Я умею стрелять из всего, что стреляет. Я умею охотиться. Я умею убивать. — Он сделал паузу, глядя на горизонт. — Но я никогда не думал, что это случится на самом деле. Что отец окажется прав. — И каково это? — спросил Ник. — Знать, что твой отец был готов к этому? Что ты был готов? Трой задумался. Каково это? Он вспомнил отца, Джеремайю Отто, с его вечно поджатыми губами, с его суровыми, но справедливыми суждениями. Вспомнил Джейка, своего младшего брата, который никогда не соответствовал отцовским стандартам, который всегда был слишком мягким, слишком сомневающимся. Джейк ненавидел подготовку. Трой впитывал ее. Ему нравился порядок. Ему нравилась определенность. Слабаком в их семье был Джейк, и Трой презирал его за это. — Странно, — признался он. — Ты всю жизнь ждешь монстра под кроватью. А когда он наконец вылезает, ты испытываешь не ужас, а... почти облегчение. Потому что неизвестность закончилась. — Облегчение, — повторил Ник, и это слово прозвучало в его устах почти как ругательство. — Я никогда не держал в руках оружия. Единственное, что я умею хорошо делать — это убегать. — Тогда научись, — отрезал Трой, поворачиваясь к нему. — Ты выжил в той больнице не потому, что убегал. Ты выжил, потому что принял реальность быстрее других. Ты не прятался от монстров, ты попытался понять их. Это навык. Полезный навык. Не тактический, не боевой, но полезный. Ты чувствуешь вещи, Ник. Ты смотришь на мир иначе. И в этом мире, — он обвел рукой океан, — это может быть ценнее, чем умение стрелять. Ник слушал его с открытым ртом. Он не привык к похвале. Он не привык, чтобы его считали ценным. Трой видел, как его кадык дернулся, когда он сглотнул. — Спасибо, — прошептал он. — Кажется, мне это было нужно. Мэдисон наблюдала за ними с камбуза. Она стояла, скрестив руки на груди, и ее взгляд был холоден, как океанская глубина. Она видела, как ее сын смотрит на Троя. Видела, как он тянется к нему, как к старшему брату, как к наставнику. И это разбивало ей сердце и наполняло душу ледяным страхом одновременно. Потому что она видела Троя насквозь. Она работала с трудными подростками достаточно долго, чтобы распознать социопатические черты, скрытые за маской обаяния и уверенности. Трой не был злым в классическом понимании. Ему просто не хватало эмпатии. Совести. Того самого внутреннего стержня, который не позволяет человеку переступить черту. И он вербовал ее сына. Ник слушал незнакомца с упоением, когда как её, маму, не слушал никогда. — Они сблизились, — раздался рядом тихий голос Трэвиса. Он подошел к ней сзади, вытирая руки о промасленную тряпку. — Это неплохо, Мэдисон. Нику нужен кто-то, на кого он сможет равняться. — Равняться? — Мэдисон резко обернулась к нему, и в ее шепоте звенела сталь. — Ты не видишь того, что вижу я, Трэвис. Трой опасен. Он смотрит на людей и видит инструменты. И сейчас он взял в руки моего сына. Моего сломленного, уязвимого сына, и лепит из него что-то. Я не знаю, что именно. И я боюсь это выяснять. Трэвис вздохнул, потирая переносицу. Он выглядел измученным. Его собственный сын только начал отходить от шока, его бывшая жена была погружена в себя, а теперь еще и это. — Я понимаю твои опасения, — сказал он примирительно. — Но что нам делать? Выбросить его за борт? Он помог нам выбраться. Он организовал нас. Без него мы бы не доехали до порта. — Я знаю, — отрезала Мэдисон. — Именно это меня и пугает. Мы все у него в долгу. И он это знает. Она снова посмотрела на корму, где Ник и Трой все еще сидели рядом. Теперь к ним присоединился Стрэнд, спустившийся со своего мостика. Он встал у поручней, потягивая свой вискарик, и заговорил с ними. Сверху доносились обрывки его бархатного голоса. Он рассказывал историю «Эбигейл» — о том, как назвал ее в честь своей матери, о том, как планировал в одиночку совершить кругосветное путешествие. Мэдисон слушала, и постепенно ее внимание переключилось на Стрэнда. Он тоже был загадкой. Он тоже был опасен, но по-другому. В нем не было жестокости Троя, но была та же пугающая прагматичность. День тянулся медленно, как патока. Солнце поднималось выше, заливая палубу жарким светом. Офелия и Крис играли в какую-то тихую карточную игру, и временами до Мэдисон доносился их смех — робкий, неуверенный, но все же смех. Это было похоже на чудо. Алиша присоединилась к ним, и вскоре к игре подключился даже Даниэль, отложивший свой дробовик. Он учил детей какой-то сложной сальвадорской игре, и его суровое лицо на мгновение осветилось отеческой теплотой. Трой, Ник и Стрэнд переместились в кают-компанию. Там, разложив на столе пожелтевшие морские карты, они обсуждали их положение. Мэдисон, сославшись на необходимость проветрить каюты, спустилась вниз и встала за дверью, прислушиваясь. — Запасы пресной воды на исходе, — говорил Стрэнд, постукивая пальцем по какой-то отметке на карте. — Опреснитель, который героически чинит мистер Манава, работает с перебоями. Консервов хватит еще дней на пять, если мы будем экономить. Но есть проблема посерьезнее. Топливо. У нас бак заполнен на две трети. Этого хватит, чтобы уйти далеко в океан, но не хватит, чтобы вернуться, если мы не найдем дозаправку. — Ты предлагаешь вернуться на берег? — спросил Трой. Его голос звучал сосредоточенно. — Я предлагаю разведку, — поправил Стрэнд. — Точечную вылазку. На карте здесь, — он снова постучал по бумаге, — в пятнадцати милях к северу вдоль побережья, есть небольшой частный причал. Он обслуживает несколько вилл на холмах. У богатых людей всегда есть запасы. Генераторы. Топливо. И, вероятно, они эвакуировались на вертолетах в первую очередь. Это значит, что их дома могут быть пусты. — Или кишеть зараженными, — возразил Трой. — Богатые люди любят прислугу. — Именно поэтому я не предлагаю идти всем, — парировал Стрэнд. — Нам нужна небольшая группа. Двое. Максимум трое. Быстро, тихо, без лишнего шума. Ты и я, например. — Нет, — голос Троя был тверд. — Ты — единственный, кто умеет управлять этой посудиной. Если ты погибнешь на берегу, мы все умрем в океане. Ты слишком ценный актив, чтобы рисковать. Мэдисон услышала это «актив» и поморщилась. — Тогда я пойду, — внезапно раздался голос Ника. Он звучал неуверенно, но решительно. — Я хочу быть полезным. Я смогу. Пауза. Мэдисон затаила дыхание. — Хорошо, — сказал Трой. — Пойдем вдвоем. Стрэнд останется на яхте. Салазар тоже — он нужен для обороны. Мы возьмем маленькую надувную лодку, ту, что с мотором. Доберемся до этого причала, осмотрим виллы. Если найдем топливо и припасы — вернемся. Если наткнемся на орду — сразу отступаем. Все просто. — Я не уверен, что это хорошая идея, — произнес Стрэнд задумчиво. — Ты все еще ранен, Трой. И Ник... он не боец. — Я иду, — повторил Ник. На этот раз его голос звучал тверже. — Я не буду обузой. Мэдисон не могла больше слушать. Она резко распахнула дверь и вошла в кают-компанию. Все трое повернулись к ней. — Нет, — сказала она, и ее голос звенел от едва сдерживаемого гнева. — Мой сын никуда не пойдет. Трой даже не вздрогнул. Он посмотрел на нее своим обычным, оценивающим взглядом. — Миссис Кларк, — начал он, — мы все здесь взрослые люди и... — Ему девятнадцать, — перебила она. — И он только что пережил тяжелейшую ломку. Он едва держится на ногах. Ты хочешь взять его в разведку? В место, которое, по твоим же словам, может кишеть зараженными? Ты хочешь использовать моего сына как приманку? — Мам, — попытался вмешаться Ник, но Мэдисон жестом остановила его. Трой медленно поднялся. Он был выше Мэдисон, и сейчас, стоя напротив нее, он излучал ту самую пугающую, почти животную уверенность. — С уважением, мэм, — произнес он, и в его тоне не было ни капли этого уважения, — но ваш сын сам вызвался. И он прав. Ему нужно быть полезным. Он никогда не станет сильнее, если вы будете держать его под юбкой. Я не собираюсь использовать его как приманку. Я собираюсь научить его выживать. Потому что, нравится вам это или нет, его выживание сейчас зависит не от вашей любви, а от его способности адаптироваться. И я — лучший учитель, который у него есть. Мэдисон шагнула к нему, и ее глаза метали молнии. — Если с ним что-нибудь случится... — Со всеми нами может что-нибудь случиться, — спокойно перебил Трой. — Каждую секунду. Мы в эпицентре апокалипсиса. Если вы этого еще не поняли, советую понять прямо сейчас. Я верну вашего сына. Даю слово. — Твое слово ничего не стоит, — прошептала она. Никто не произнес больше ни слова. Тишина звенела, как натянутая струна. Стрэнд, деликатно кашлянув, отошел к бару — долить себе еще один стакан виски. — Я пойду, мам, — сказал Ник. Он подошел к ней, взял за руку и заглянул в глаза. — Это то, что мне нужно. Пожалуйста. Доверься мне. Хоть раз. Мэдисон посмотрела на него, и вся ее ярость вмиг улетучилась, сменившись глухой, ноющей болью. Она видела в его глазах не только просьбу. Она видела зарождающуюся искру. То, чего она не видела в нем годами. Желание жить. Желание действовать. И она понимала, что не может её погасить. Не сейчас. — Хорошо, — выдохнула она наконец. — Но я буду ждать тебя. Слышишь? Ты вернешься ко мне. Ник обнял ее — робко, неуверенно, как всегда, когда дело касалось физической близости с матерью. Но она прижала его к себе крепко, с отчаянием. Сборы были недолгими. Трой взял с собой нож, найденный в каюте Стрэнда, — длинный, острый, для разделки рыбы, но вполне пригодный и для других целей. Стрэнд неохотно выдал ему компактный пистолет-пулемет MP5K, который хранил в сейфе на капитанском мостике. Трой взвесил оружие в здоровой руке и удовлетворенно кивнул. Хорошая машина. Три запасных магазина. Нику дали рацию и тяжелую бейсбольную биту, которую предусмотрительно захватила Алиша. — Я не умею стрелять, — сказал Ник, с сомнением глядя на пистолет, который Трой протягивал ему. — Придется научиться, — ответил Трой. — Не сегодня. Сегодня просто следуй за мной и делай, что я говорю. Они спустили надувную лодку с борта «Эбигейл». Маленький подвесной мотор затарахтел, разрезая тишину океана. Трой сидел за румпелем, Ник — на носу, вцепившись в борта. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в драматические пурпурные и фиолетовые тона. В этом свете лицо Ника казалось почти неземным, вылепленным из воска и теней. — Красиво, — прошептал он, глядя на закат. — Сосредоточься, — ответил Трой, не отрывая глаз от приближающейся береговой линии. — Красота отвлекает. Ник кивнул и посмотрел на берег. Там, на фоне темнеющего неба, вырисовывались холмы, усеянные элитными особняками. Некоторые были темны, но в одном окне горел свет. Это мог быть генератор. А могла быть и засада. Трой уже научился не доверять ничему, что выглядит слишком мирно и умиротворенно. — Когда мы причалим, держись позади меня, — инструктировал он. — Не геройствуй. Если увидишь зараженного — не кричи, а бей. Целься в голову. И, Ник... что бы ни случилось, не замирай. Умрешь. — Я понял, — голос Ника был собранным. Лихорадочное возбуждение, которое Трой замечал в нем раньше, сменилось холодной, почти мрачной решимостью. Он был готов. Лодка ткнулась носом в деревянный пирс. Трой заглушил мотор и первым выбрался на доски, морщась от боли в руке. Он привязал лодку и, достав пистолет-пулемет, двинулся к берегу. Ник следовал за ним, сжимая биту. Его шаги были легкими, почти бесшумными. Чутье, которое он развил, прячась от полиции, дилеров и собственной матери, сейчас работало на него. Они ступили на усыпанную гравием дорожку, ведущую к ближайшей вилле. Вокруг стояла кладбищенская тишина, нарушаемая лишь стрекотом цикад. Трой обернулся к Нику. В сумеречном свете его глаза блестели. — Начали, — прошептал он. — Держись рядом, Кларк. И они двинулись в темноту, в самое сердце нового мира, где за каждым окном могла таиться смерть. Но они шли вместе. И это, как ни странно, делало тьму чуть менее кромешной. Они двинулись вверх по склону. Гравий хрустел под подошвами, и каждый этот хруст казался Трою оглушительным, как пистолетный выстрел. Он шел первым, низко пригнувшись, выставив перед собой ствол. Сломанная рука в гипсе была прижата к груди — бесполезный балласт, который бесил его до скрежета зубного. Он привык быть идеальной боевой машиной, а теперь чувствовал себя калекой, ущербным, зависимым от обстоятельств. Зависимость — вот что он ненавидел больше всего на свете. Ник двигался позади, в трех шагах. Трой слышал его дыхание — ровное, спокойное, что удивительно. Парень адаптировался быстро. Возможно, даже быстрее, чем сам Трой ожидал. Наркоман, который годами жил на грани, сейчас чувствовал себя в этой новой реальности почти как дома. Трой отметил это мысленно, сделал зарубку в памяти. Полезное наблюдение. Вилла, к которой они направлялись, была огромной — модернистская конструкция из стекла, бетона и стали, распластавшаяся по склону холма, как хищный зверь, затаившийся перед прыжком. Окна первого этажа были темны, но на втором, в угловой комнате, горел мягкий, теплый свет. Генератор, решил Трой. Или кто-то живой. Второй вариант был хуже. — Свет, — прошептал Ник за его спиной. — Думаешь, там люди? — Думаю, нам нужно выяснить это тихо, — ответил Трой, не оборачиваясь. — Обходим слева. Там терраса. Зайдем через раздвижные двери. Они обогнули виллу, ступая по мягкой, ухоженной траве, которая уже начала дичать без садовника. Бассейн с темной, зацветшей водой. Шезлонги, опрокинутые ветром. Пустая собачья будка. Признаки жизни, оборвавшейся внезапно, на полуслове. Трой вглядывался в темноту, сканируя пространство на предмет движения. Ничего. Только цикады и эти далекие, нечеловеческие хрипящие и шипящие звуки, от которых волосы на загривке вставали дыбом. Они поднялись на террасу. Раздвижные стеклянные двери были приоткрыты. Изнутри тянуло запахом дорогого дерева, старого вина и... чем-то еще. Сладковатым, тошнотворным. Запахом гниющей плоти. Трой поднял руку, сжатую в кулак — сигнал «стоп». Ник замер позади. — Внутри кто-то есть, — одними губами произнес Трой. — Мертвый или зараженный. Будь готов. Ник кивнул, перехватывая биту. Они вошли. Гостиная была огромной, с высокими потолками и панорамными окнами, выходящими на океан. В камине еще тлели угли, отбрасывая на стены пляшущие, неверные тени. Диваны были перевернуты. На полу валялись осколки стекла и какой-то дорогой фарфоровой вазы. Следы борьбы. А в углу, возле барной стойки... Трой увидел его первым. Мужчина в шелковом халате, сгорбленный, стоящий спиной к ним. Он раскачивался из стороны в сторону, издавая тихое, булькающее ворчание. Зараженный. Но что-то в нем было не так. Что-то отличало его от тех хаотичных, дерганых тварей, с которыми они сталкивались раньше. — Он... он медитирует, что ли? — прошептал Ник. — Он ждет, — ответил Трой, и в этот момент мужчина в халате резко развернулся. Его лицо было серо-зеленым, глаза — мутными, бельмастыми, но в них горел какой-то странный, почти осмысленный голод. Он не бросился сразу. Он смотрел на них, склонив голову набок, как собака, изучающая новую добычу. А потом из темноты коридора, ведущего вглубь дома, вышли еще двое. — Засада, — выдохнул Трой. — Они нас обошли. Сзади! Ник резко обернулся. Из сада, через те же раздвижные двери, в гостиную вваливались еще фигуры. Одна, две, три. Шесть тварей. Они двигались не хаотично, а скоординированно, перекрывая выходы, отрезая пути к отступлению. Трой не верил своим глазам. Это было невозможно. Зараженные не могли быть организованными. Они не могли устраивать засады. Но факт оставался фактом — они попали в ловушку. — Кларк! К барной стойке! — заорал Трой, вскидывая пистолет-пулемет. Он дал короткую очередь. Пули прошили грудь зараженного в халате, но тот лишь пошатнулся и продолжил наступать. Трой выругался. Голова. Всегда нужно целиться в голову. Он прицелился снова, но в этот момент тот, что был сзади, бросился на него. Трой успел развернуться, встретил его прикладом в лицо, но тварей было слишком много. Еще одна навалилась сбоку, цепляясь за его раненую руку. Дикая, ослепляющая боль прострелила плечо. Трой закричал, теряя равновесие. Пистолет выскользнул из пальцев и загремел по мраморному полу. Время замедлилось. Он видел, как зараженный, тот, что держал его за руку, открывает рот, обнажая гнилые, черные зубы. Видел, как тот, что в халате, приближается, протягивая к нему скрюченные, как когти, пальцы. И в этот момент, впервые за многие годы, Трой Отто почувствовал страх. Не тактическую тревогу, не адреналиновый всплеск, а настоящий, липкий, парализующий ужас. Ужас перед лицом смерти. И тут раздался глухой, тошнотворный хруст. Голова зараженного, державшего Троя за руку, дернулась в сторону, и он рухнул на пол, как подкошенный. За ним последовал второй. И третий. Ник Кларк орудовал битой с какой-то нечеловеческой, яростной грацией. Его движения были точными, экономными, без единого лишнего жеста. Бита взлетала и опускалась, круша черепа, и в его темных глазах горел тот самый лихорадочный, потусторонний огонь, который Трой впервые увидел в больнице. Только теперь этот огонь был контролируемым. Направленным. — Получи, гадина! — прохрипел Ник, обрушивая биту на голову последней ходячей твари. Та рухнула, дернулась пару раз и затихла. Тишина. Тяжелое, прерывистое дыхание. Ник стоял над грудой тел, сжимая окровавленную биту. Его льняная рубашка была забрызгана темной, густой кровью. Он посмотрел на Троя, который, все еще лежа на полу, пытался отдышаться. — Ты как? — спросил Ник. Его голос был хриплым, но спокойным. Трой смотрел на него снизу вверх, и в его груди боролись два чувства. Первое — жгучий, унизительный стыд. Второе — странное, почти благоговейное удивление. Ник только что уничтожил четверых зараженных в одиночку, действуя с точностью и хладнокровием, которых Трой от него не ожидал. — Нормально, — выдавил он, поднимаясь на ноги и морщась от боли в руке. — Ты... ты справился. — Ты бы сделал то же самое, — Ник пожал плечами, но в его глазах мелькнула искорка удовлетворения. Трой подобрал свой пистолет и несколько секунд просто стоял, переводя дыхание. Адреналин отступал, и на смену ему приходило осознание. Они выжили. Но они выжили благодаря тому, что действовали вместе. Они сильнее вместе. Он сам говорил это Нику, но только сейчас, глядя на изуродованные тела зараженных, по-настоящему это прочувствовал. — Ладно, — сказал он, заставляя голос звучать ровно. — Зачистим остальную часть дома. Потом будем искать припасы. Они двинулись вглубь виллы, проверяя комнату за комнатой. Больше зараженных не было. Только тишина и следы поспешного бегства. На втором этаже, в той самой угловой комнате с горящим светом, они нашли источник освещения — генератор, подключенный к системе аварийного питания. Он тихо гудел в углу, и рядом с ним стояла кровать с мятыми, но чистыми простынями. Здесь кто-то был. Кто-то живой, кто покинул это место недавно. — Посмотри на это, — позвал Ник, указывая на стену. Она была увешана фотографиями в дорогих рамках. Семейные портреты. Улыбающиеся люди на фоне океана. Владелец виллы, его жена, двое детей. Та самая жизнь, которая казалась такой незыблемой еще неделю назад. — Оставь, — сказал Трой. — Ищи полезное. Консервы, медикаменты, батареи. И топливо. У них должен быть гараж с канистрами. Они разделились, методично обшаривая комнаты. Ник нашел в кладовке ящик с консервами — дорогими, судя по всему, но сейчас им было плевать на гастрономию. Трой обнаружил в гараже четыре двадцатилитровые канистры с бензином и набор плотницких инструментов, которые могли пригодиться для ремонта яхты. Он уже собирался вернуться в дом, когда его внимание привлекло нечто на верстаке. Стеклянная банка. В ней, погруженный в какую-то прозрачную жидкость, плавал палец. Человеческий палец. Трой нахмурился и подошел ближе. Рядом с банкой лежал ежедневник в кожаном переплете. Он открыл его. Почерк был нервным, прыгающим, но разборчивым. «День первый. Эмма укушена. Я отрубил ей палец в надежде остановить распространение. Рана кровоточит. Она говорит, что чувствует только, как поднимается температура тела.» «День второй. Она очнулась после сна уже другой. Ее глаза изменились. Я запер ее в подвале, когда она попыталась укусить меня. Ей не удалось.» «День третий. Я изучаю ее. Она реагирует на звук, но не на голос. Двигается на свет. Сегодня она попыталась напасть на меня, когда я принес ей воду. Я ударил ее...» Трой читал, и в его голове что-то щелкнуло. Владелец виллы не просто прятался. Он экспериментировал. Он изучал процесс обращения. Он был ученым или, по крайней мере, человеком с научным складом ума. И его записи были бесценны. — Ник! — позвал он. — Иди сюда. Ник спустился в гараж, все еще сжимая биту. — Что такое? — Смотри, — Трой протянул ему ежедневник. — Хозяин записывал, как обращалась его жена. По дням. Симптомы, поведение, реакции. Он пытался понять механизм. Ник пролистал страницы, хмурясь. — Это жутко, — сказал он. — Изучать свою собственную жену как лабораторную крысу? — Это полезно, — возразил Трой. В его глазах загорелся тот самый лихорадочный, маниакальный блеск, который всегда пугал Джейка, когда они были детьми. — Понимаешь? Мы ничего не знаем об этом вирусе. Как он распространяется, как быстро убивает, сколько времени занимает обращение. Военные, вероятно, знают, но они не поделятся информацией. А этот парень, владелец виллы, он делал то, что должны делать мы. Изучать. Наблюдать. Записывать. Ник посмотрел на него с некоторой опаской. — Ты хочешь сказать, что мы должны ловить зараженных и ставить над ними опыты? — Не обязательно ловить, — Трой покачал головой. — Но мы можем наблюдать. Мы можем записывать. Время обращения, реакция на раздражители, уязвимые места. Это оружие, Кларк. Информация — это самое мощное оружие, которое у нас есть. Важнее, чем пули. Важнее, чем стены. Он снова взял ежедневник и начал листать его, жадно вчитываясь в строчки. Его пальцы дрожали от возбуждения. В этом была цель. В этом была система. Хаос можно было классифицировать, разложить по полочкам, понять. И тот, кто поймет первым, получит преимущество. — Мы начнем с малого, — продолжал он, говоря уже скорее сам с собой, чем с Ником. — Время от укуса до смерти. Время от смерти до обращения. Реакция зрачков на свет. Скорость передвижения. Способы сенсорного восприятия. Они явно ориентируются на звук и, возможно, на запах. Зрение у них, кажется, атрофируется. — Трой, — голос Ника прозвучал резче, чем он намеревался. — Ты в порядке? Трой замолчал и медленно поднял на него глаза. В этом взгляде было что-то такое, от чего Нику стало не по себе. Не безумие, нет. Скорее, какая-то бездонная, холодная пропасть. Отблеск того, что всегда жило внутри Троя Отто, но что он обычно прятал за маской прагматичного, уверенного в себе лидера. Его маниакальность пугала и завораживала одновременно. — Я в порядке, — ответил Трой. — Я в большем порядке, чем когда-либо. Ты не понимаешь, Ник? Всю мою жизнь меня учили, что конец света — это хаос, который нужно переждать. Но это не хаос. Это новый порядок. У него есть свои законы. И если мы поймем эти законы, мы сможем контролировать этот мир так же, как контролировали старый. Ник смотрел на него, и в его голове крутилась одна мысль: «Он сумасшедший. Но в его безумии есть логика». Он вспомнил, как сам, в худшие дни своей зависимости, пытался найти закономерности в галлюцинациях, систему в безумии, смысл в бессмысленном. Может быть, Трой делал то же самое. Может быть, это был его способ справиться с реальностью — превратить ее в науку, в эксперимент, в проект. — Ладно, — сказал он наконец. — Допустим. Мы будем изучать. Записывать. Но как это поможет нам прямо сейчас? — Прямо сейчас это поможет нам не делать глупостей, — ответил Трой. — Например, мы знаем, что они ориентируются на звук. Значит, мы должны двигаться тихо. Мы знаем, что обращение занимает от нескольких часов до пары дней. Значит, любой, кого укусили, — потенциальная угроза, даже если он пока выглядит здоровым. Это правила, Кларк. Правила выживания. И мы будем их записывать. Он сунул ежедневник в рюкзак и направился к выходу из гаража. — Пошли. Нужно забрать канистры и возвращаться на яхту. У нас много работы. Они перетащили канистры к надувной лодке. Закат уже догорел, и теперь небо над океаном было усеяно звездами — яркими, холодными, равнодушными ко всему, что происходило внизу. Волны мягко бились о пирс. Где-то вдалеке, на холмах, завыл нечеловеческий вой, и эхо разнесло его по всему побережью. — Что это за звук? — спросил Ник, укладывая последнюю канистру в лодку. — Он повторяется каждую ночь. — Не знаю, — ответил Трой, вглядываясь в темноту. — Но я выясню. Мы выясним. Они сели в лодку, и Трой завел мотор. Маленькое суденышко, груженное добычей, медленно отчалило от пирса и направилось в открытое море, туда, где на горизонте мерцали огни «Эбигейл». Ветер трепал волосы, соленые брызги летели в лицо. Ник сидел на носу, обхватив колени руками. — Можно спросить тебя кое о чем? — произнес он, повышая голос, чтобы перекрыть шум мотора. — Валяй, — Трой не отрывал глаз от темной воды. — То, что ты говорил о своем отце, о подготовке, о том, что он ждал конца света. Это ведь было не просто обучение выживанию, верно? Трой долго молчал. Мотор гудел, разрезая ночную тишину. Ник уже решил, что он не ответит, когда Трой наконец заговорил. — Мой отец, — начал он, и его голос звучал глухо, почти безэмоционально, — он всегда говорил, что мир прогнил насквозь. Что цивилизация — это тонкая пленка, под которой бурлит дерьмо. И что рано или поздно эта пленка порвется. Он готовил нас к этому дню. Меня и Джейка. — Джейка? — Моего младшего брата, — Трой усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли тепла. — Джейк другой. Мягкий. Слабый. Он нравится другим людям, его считают хорошим и порядочным человеком, в отличии от меня. Он сделал паузу, и его здоровые пальцы крепче сжали румпель. — Когда мне было десять, отец заставил меня убить нашего пса. Старого Лаки. Он был болен, страдал. Отец сказал, что это милосердие. Что я должен научиться делать то, что необходимо, даже если это причиняет боль. Я плакал три дня. А потом перестал. И больше никогда не плакал. Ник слушал, и его сердце сжималось. Он вспомнил свою мать, Мэдисон, которая, при всех своих ошибках, никогда не требовала от него жестокости. Она требовала только, чтобы он вернулся живым. Его детство было нелегким — постоянное чувство отчуждения, побег в наркотики, — но в нем не было этой холодной, расчетливой муштры, этого насильственного превращения ребенка в оружие. — Это ужасно, — прошептал он. — Это было необходимо, — возразил Трой, но его голос дрогнул. На долю секунды. На одну крошечную, почти незаметную долю секунды маска треснула, и Ник увидел под ней не монстра, не хладнокровного убийцу, а раненого мальчика, который никогда не знал любви. — Отец учил нас выживать. И теперь, когда весь мир катится в ад, я понимаю, что он был прав. Все, чему он меня учил, — все это теперь имеет смысл. — Но он не учил тебя доверять, — тихо сказал Ник. — Не учил любить. Не учил быть хорошим человеком. Трой резко повернулся к нему, и в его глазах снова вспыхнул тот самый маниакальный, пугающий блеск. — Любовь — это слабость, Кларк. Доверие — это уязвимость. В новом мире эти вещи убьют тебя быстрее, чем любой зараженный. Единственное, что имеет значение, — это выживание. И я намерен выжить. Любой ценой. — Тогда зачем ты спасаешь нас? — спросил Ник. — Зачем ты спасаешь меня? Трой не ответил. Он отвернулся к горизонту, где уже отчетливо виднелись огни «Эбигейл». Мотор гудел, наполняя тишину между ними. И только когда они подошли к борту яхты, Трой наконец произнес: — Потому что стая всегда сильнее одиночки. Я уже говорил тебе это. Он заглушил мотор, и в наступившей тишине с палубы раздался голос Стрэнда: — Ну наконец-то! Мы уже начали беспокоиться. Что у вас? — Топливо, консервы и кое-что еще, — отозвался Трой, поднимаясь на борт. — И новости. Они не просто бродят. Они учатся. Они устроили нам засаду. Мэдисон, стоявшая у поручней, побледнела. Она бросилась к Нику, схватила его за плечи, ощупывая. — Ты ранен? Что случилось? — Я в порядке, мам, — Ник мягко высвободился из ее объятий. — Мы оба в порядке. Трой ранен, но не заражен. — Засада? — переспросил Даниэль, подходя ближе. — Что ты имеешь в виду? — Они действовали скоординированно, — объяснил Трой, ступая на палубу. — Окружили нас, отрезали выходы. Это не хаотичное поведение. Это тактика. На палубе воцарилась тишина. Все переглянулись. Новость была тревожной, даже ужасающей. Если зараженные начали координироваться, это меняло всё. Это означало, что угроза была гораздо серьезнее, чем они предполагали. — Но у нас есть и хорошие новости, — продолжил Трой, вытаскивая из рюкзака дневник владельца виллы. — Мы нашли записи человека, который изучал процесс обращения. Он наблюдал за своей женой от момента укуса до превращения. Здесь описаны симптомы, стадии, реакции. Это может быть ключом к пониманию этого вируса. Стрэнд взял дневник и начал листать его с выражением напряженного интереса. Мэдисон смотрела на Троя, и в ее взгляде снова читалось то самое, знакомое ему подозрение. Она видела этот блеск в его глазах. Она видела, как он возбужден находкой, и это пугало ее больше, чем новости о засаде. — И что ты предлагаешь? — спросила она. — Я предлагаю быть готовыми, — ответил Трой, встречая ее взгляд. — Знания — это сила. И мы должны использовать любую возможность, чтобы получить эти знания. Он повернулся и направился в каюту, унося с собой дневник. Ник проводил его взглядом, и в его душе боролись противоречивые чувства. Он видел в Трое спасителя, наставника, человека, который дал ему цель. Но он также видел тьму, которая таилась внутри этого человека. Тьму, которая могла поглотить их всех, если ее не контролировать. Его пугали его неэмпатичные рассуждения до чертиков. И все равно к нему невероятно притягивало. Хотелось говорить с ним как можно больше и слушать его, даже если он нес откровенную ерунду. Его харизма окрыляла. — Ник, — позвала Мэдисон, беря его за руку. — Что там произошло на самом деле? Ник посмотрел на мать, потом на дверь каюты, за которой скрылся Трой, и ответил: — Он спас меня. А потом я спас его. Мы команда. Мэдисон хотела что-то сказать, но промолчала. Она видела, как изменился ее сын за эти несколько дней. Он стал жестче, собраннее, увереннее. И это одновременно радовало и пугало ее. Потому что она не знала, сколько в этой трансформации было от самого Ника, а сколько от Троя Отто. Ночь опустилась на «Эбигейл». Звезды мерцали в черном небе, отражаясь в темной глади океана. Яхта мягко покачивалась на волнах, и в этом ритмичном движении было что-то гипнотическое, почти колыбельное. Но никто на борту не спал спокойно. Каждый переваривал новости. Каждый думал о том, что принесет завтрашний день. А в своей каюте Трой Отто, склонившись над дневником, при свете тусклой лампы переписывал наблюдения в отдельную тетрадь, создавая свою собственную классификацию, свой собственный свод правил для нового мира. Его глаза горели маниакальным огнем, а губы беззвучно шевелились, проговаривая термины и определения. Он чувствовал себя живым. По-настоящему живым. Таким, каким не чувствовал себя никогда раньше. Апокалипсис не разрушил его мир. Он подарил ему новый.