Твои желания

      Хайтам просыпается уже по привычке.       Никаких лучей солнца, пробивающихся сквозь окна — они плотно зашторены. Он медленно открывает глаза, вроде и не желая просыпаться. На самом деле, этого юноша никогда не хотел. Каждый день разочарованно утыкался в подушку, размышляя, какие ещё дела он опять должен сделать, чтобы вновь лечь спать. Невыносимо и одинаково. Проснуться, умыться, приготовить завтрак родителям, помыть посуду, собраться, вызвать такси, выслушать комплименты мужчин, пойти в университет, промолчать несколько пар, выпить кофе, послушать лекцию, выпить кофе, вновь выслушать мерзкие комплименты, уйти из университета и бродить везде, лишь бы не ехать домой. Он всей душой ненавидел дом, в котором жил. Терпеть не мог большую, уютную и светлую квартиру. Отвращение вызывал даже воздух — душный, наполненный чем-то необычно тёплым. Дом пах отцом.       Чувство ненависти было почти единственным, которое он испытывал большую часть жизни, с шести лет. Отвращение, безучастность, равнодушие, усталость — это всё, что у него было. Он ничего и никого не любил, не интересовался общественной жизнью, не искал хобби.       Но в один день Хайтам вдруг удивился.       Счастливый, наполненный воодушевлением, разговорчивый юноша. Весь он источал тепло и свет, словно весеннее солнце на снегу.       «Разве могут люди так сиять?»       И с того дня он вдруг начал удивляться всё больше. Кавех его уважал. Он начал вести себя с ним как с человеком, с личностью. Понял свою ошибку и сожалел, извинялся. Даже выдержал его капризы, купил грёбанное сладкое, когда он попросил.       И Хайтам ненавидел его за это. За это странное трепещущее чувство, за наивные надежды и ожидания… Но больше он ненавидел лишь себя. Словно не заслуживает этого, не имеет права на то, чтобы быть любимым и счастливым. Не мог любить сам, будто любая любовь обернётся ненавистью к нему же из-за его прошлого.       Но Кавех никак его не отпускал, и Хайтам уже взрастил надежду, вскормленную ужасным страхом.       «Просто будь рядом, даже если не любишь. Делай, что хочешь, просто не покидай меня, пожалуйста».       Хайтам открыл глаза. На него со всех сторон давило плотно закрученное вокруг одеяло, прижимаемое кем-то сверху. Недовольно поёрзав, он наконец смог ослабить «кокон» и медленно из него выполз, пытаясь не разбудить спящего рядом Кавеха. Он невольно поморщился, вспоминая своё вчерашнее состояние и то, что сделал на эмоциях. Он протяжно выдохнул, закрывая лицо ладонью. Аль-Хайтам мимолётно перевёл взгляд на всё ещё спящего парня. Тот как ни в чём не бывало посапывал, всё придерживая бывший кокон сверху, как бы удерживая.       «Милый…»       Тихо прокашлявшись, Хайтам быстро отвернулся и встал с кровати, осматриваясь вокруг. В комнате было пыльно и темно, везде валялись бумажки и упаковки из-под еды, многочисленные одежды и аксессуары, видимо, не очень нужные их владельцу. Юноше пришлось аккуратно ступать по свободным участкам пола, чтобы не задеть ничего и не сломать.       — Что за свалка? В этом невозможно жить, — парень еле протиснулся в дверь, немного отодвигая мусор в сторону, параллельно шёпотом ругаясь, явно всё больше раздражаясь. — Дышать нечем…       Он вынуждено прокашлялся, отмахивая от себя витающую в воздухе пыль. Её было слишком много — на полках образовался толстый слой, и абсолютно всё уже казалось серым. Хайтам поморщился, неловко оглядывая.       — «Зачем я вышел? Тут ещё хуже…»       Он неосознанно подошёл к кухонной столешнице и начал искать чистый стакан, но вскоре отказался от этой идеи — почти вся посуда была грязной или недостаточно хорошо помытой. Аль-Хайтам отчаянно выдохнул, без результата отходя от столешницы. Наверное, следовало разбудить хозяина квартиры, но модель явно этого не планировал. Он с неким интересом рассматривал стены коридора, замечая там множество приклеенных бумаг, исчерченных зарисовками и заметками. Одна из «картин», выделяющаяся на фоне других своим размером и яркостью, висела почему-то в самом скрытном месте, будучи прикрытой шторами. Хайтам замер перед ней, неосознанно потянулся к шторе и медленно отодвинул ткань.       «Искусство — это то, что позволяет человеку слиться с собственными мыслями, спокойно, находясь в полной гармонии с бушующим градом чувств, осознать, что есть твоя жизнь. Хотя, как по мне, искусство создано для того, чтобы человек понял, что всё ещё не потерял свою человечность».       Молодой мужчина, щурящий добрые глаза, вновь и вновь что-то объяснял ему, тогда ещё маленькому мальчику, ожидая от него ответа. А мальчик этот только смотрел и слушал, медленными глотками попивая чай, предложенный его учителем.       «Когда-нибудь ты очень полюбишь искусство, Хайтам».       Он всегда щурился и улыбался, отвлекаясь от проверки тетрадей, хлопал по плечу и молча досыпал новые конфеты в небольшую миску.       «И тогда мы точно достойно поболтаем о нём, но к тому времени я, наверное, уже не смогу даже поднять тебя!»       Аль-Хайтам опускает глаза в кружку, рассматривая темную жидкость. Его щёки розовые, и ему до ужаса за это стыдно. Но учитель только смеётся.       «Ты намного умнее своих сверстников, знаешь? Но кое-чему тебе надо у них получится».       Хайтаму важны слова учителя. Он ожидающе смотрит на него, широко раскрыв глаза.       «Тебе нужно больше восхищаться. Если будешь так делать, твоя жизнь сразу изменится».       Аль-Хайтам изумлён. Сейчас, он не хочет даже думать над тем, что видит. Его тело в оцепенении, а взгляд устремлён лишь на картину перед ним. Это правда завораживает: аккуратные штрихи, выстраивающие собой незамысловатые линии, создающие лёгкий и чистый рисунок. Он видит впереди самого себя: умиротворённого, безучастно и незаинтересованно смотрящего вперёд. Точно такой же, каким видит себя каждый день в зеркале, но здесь он иной. Совершенно точно, словно разные люди вовсе. Хайтам видит себя, не того человека в отражении зеркала. Рядом с картиной висят некоторые его фото. Каждая из них вспоминается сразу, как он переводит на них взгляд: первая фотосессия, странная и неловкая; поход в кошачье кафе, где на его лице царит умиротворённая улыбка; холодный вечер, где они с Кавехом почему-то держались за руки. Хайтам уже не помнит, хотя даже не пытается вспомнить — он словно впервые видит себя: человека, с которым он вынужден делить всё своё существование. Это даже в какой-то степени неловко — они не знакомы, никогда до этого не имели понятия, что являются одним и тем же человеком. Руки Хайтама дрожат, и он почти их не чувствует. Сейчас ему до ужаса холодно, будто от всех его конечностей отлила кровь.

Я человек.

      И у него не остаётся сил стоять: безвольно рухнув на пол, он никак не отрывает свой взгляд от картины.

Я человек, существую и имею собственные мысли и чувства.

      Но это кажется ложью. Он недостоин быть живым, иметь права на существование среди нормальных людей…

Разве что-то настолько хорошее может сосуществовать со мной?

      Это чувство ужасно и мерзко. Оно всепоглощающее, неукротимое и уничтожающее. От него невозможно скрыться, сколько бы не бежать — ведь ты сам и есть его причина. Оно зарождалось ещё в самом юном возрасте, когда мир вокруг был мутным и ослепительно ярким, а после потерял все краски. Нет, скорее не потерял — он оставался столь же прелестным и завораживающим, но Хайтам никак не мог понять, что же в нём видят другие люди. Он ведь не был человеком. Был сгустком грязи и греха, появившемся в этом мире явно по ошибке. Ему нужно было просто принять это, стерпеться и существовать дальше, каждый день бесцельно просыпаясь и ещё больше подвергаясь греху.       Но на картине он казался человеком. Самым настоящим: тем, которого он так старательно пытался разглядеть в отражении зеркала каждый день. И теперь его убеждения всё больше ломаются. Трескаются и рассыпаются в пыль, оседают на пол вместе со слезами. Он прямо как человек, плачет и дрожит, обнимая самого себя дрожащими руками за плечи. Судорожно хватает воздух ртом, но никак не отводит глаз от картины. Она — подтверждение его человечности.       А люди имеют права на то, чтобы быть любимыми.