Твои желания

      Чьи-то громкие шаги и возня заставляют мозг проснуться, но не прийти в сознание. Кавех ворочается в кровати, пытаясь заглушить шум в квартире и вновь провалиться в сон. Но вместо этого в животе начинает крутить от голода, из-за этого парень вынужден разлепить мутные от долгого сна глаза глаза. Ему в лицо тут же бьёт солнце, непривычно проходящее через распахнутые шторы. От этого Кавех сразу приходит в себя и вскакивает, садясь на матрас и изумлённо хлопая глазами, недоверчиво смотря на это окно.       — Какого хрена…       Он замечает пол под ногами. Не пакеты из-под еды, а достаточно чистый пол, хотя он до сих пор в крошках и пыли. От этого парень ещё сильнее цепенеет, покрываясь мурашками и холодом.       — «Это вообще моя квартира?» — он находит силы подняться с кровати и ступить на пол. Возня за закрытыми дверями не прекратилась, лишь стала громче и более постоянно. — «С заселения такой чистоты не видел… Это я вчера так пьяный постарался?»       Кавех поморщился, прижимая ладонь к затылку. В голове было пусто, хотя выпил он вчера не так много. Медленно открыв дверь, он прищурился, изумляясь ещё больше.       Хайтам молча стоял у чистой плиты и варил кофе в кастрюльке. Где он её отыскал? Кавех не имел понятия, но широко распахнутыми глазами скользил по кухне. Весь мусор куда-то пропал, хоть пыль на полу всё ещё была, кроме участков, где лежал мусор. Даже так в каких-то местах крошек и кусочков различных вещей больше не было. Вся гора посуды была вымыта, а та, что восстановлению не подлежала, лежала в мусорном ведре. Окна были широко распахнуты, и морозный свежий воздух гулял по всей квартире вместе с такими же холодными лучами солнца. Они больше не грели, как несколько недель назад, — от них остался лишь свет.       — Ты что тут устроил? — Кавех отрешённо сделал шаг, едва находя слова. — Решил вместо «спасибо» это сделать?       Аль-Хайтам всё так же молча покосился на него, не отрываясь от приготовления кофе.       — За что мне тебя благодарарить, — он хмыкнул, отворачиваясь обратно к плите. — За то, что привёл меня в какую-то грязную квартиру? Я чуть не задохнулся от этой грязи.       Кавех недовольно нахмурился, но ничего не ответил.       — «Даже наехать не могу», — парень разочарованно потрепал свои волосы, после приглаживая их.       — «Вроде и всё хорошо сделал… Чертила, и не прицепишься».       Ему оставалось только опереться о столешницу, наблюдая, как на его кухне хозяйничают. Бледные тонкие руки ловко переливали горячую жидкость в кружку, не проливая ни капли. Словно они уже высекли эту способность на подсознательном уровне, и им не требовалось ничего, чтобы выполнять эту задачу.       Кавех сглотнул, непрерывно разглядывая каждый кусочек этих кистей. Они были чисты, не тронуты тяжёлой работой или опасностью. Их кожа была мягкой и нежной, спокойно оставляющей синяки и отметины. У Бонье были совершенно другие руки — покрытые маленькими царапинами и шрамами, с мозолями на пальцах. Они были неровные, искривленные неизменно одинаковыми карандашами и положениями. Он и Хайтам были очень разными. Не удивительно, почему они никак не могли друг друга понять. Но почему-то Кавех не чувствовал бессилия перед этим. Он лишь молча наблюдал за движением рук. Они убаюкивали своей простотой и лёгкостью, такой невесомой и умиротворяющей. Взгляд заметался и медленно поднялся выше. Там лицо полное спокойствия и равнодушия отливало тем же холодным светом. Аль-Хайтам молча поставил сахарницу на место, заканчивая с приготовлением кофе.       — У тебя в доме даже молока нет, — он вдруг заговорил, переводя взгляд на хозяина квартиры. — Из-за тебя мне пришлось тратить свои деньги на продукты. Это место непригодно для жизни.       Кавех только цыкнул, поднимая подбородок выше нормы:       — Тебя никто не просил, тем более я молоко не люблю.       Аль-Хайтам глаз не отвёл. Он настойчиво вглядывался в чужое лицо, раздумывая над чем-то. Наконец, он неуверенно заговорил:       — Серьёзно, ты и правда здесь живёшь? На вид ты очень чистоплотный.       Кавех возмущенно открыл рот, округляя глаза:       — Ты вообще о тактичности не знаешь! Да как у тебя вообще совести так сказать хватило! — он ударил по столешнице, а его лицо покрылось смущённым румянцем. — У меня просто нет времени! Я здесь и не живу особо, только сплю и проекты ночью делаю!       Аль-Хайтам отвернулся. С его стороны послышался быстрый смешок, скрываемый за сжатыми губами. Кавех стиснул зубы, обиженно скрещивая руки и отворачиваясь:       — А ты в доме всегда так убираешся?       Парень в ответ даже не повернулся. Аккуратно поднял чашку и немного отпил, а после пожал плечами.       — У меня аллергия на пыль, но дома… Я не очень часто там бываю, тем более у нас есть домработница. Кавех приподнял брови, но ничего не спросил.       — «Выходит, что он из богатой семьи», — подумал блондин и хмыкнул, придвигаясь ближе к модели и размышляя. — «Хотя я так и думал».       Он молча наблюдал, как его гость пьёт кофе, скорее всего до ужаса сладкий. Неосознанно, в голове всплыл вчерашний вечер.       Тогда Хайтам был другим. Он беззащитно схватил его за свитер и с пустыми глазами просил. Этот человек его просил, так настойчиво и отчаянно. Он был готов к тому, что могло произойти? Аль-Хайтам сильный и смог бы отбиться или сбежать, даже если их трое.       Но он ничего не сделал. Смирился и стоял, ожидая своей участи.       От этого Кавеха накрывает холод. В горле крутится комок, состоящий из миллиона незаданных вопросов. Они болью оседают в лёгких, в сердце и вместе с кровью качаются по всему телу. А он, как самый настоящий слабак, может только смотреть на это мраморное, изумительно прекрасное лицо.       — Хайтам.       Тот нехотя косится на него, недовольно щурясь. Даже это у модели выходит так просто и хорошо, что наблюдать за этим можно вечность.       — Тебе вообще есть куда вернуться?       И в глазах напротив вновь эта бездонная пустота. Они раскрываются шире и, не моргая, смотрят на Кавеха. Словно стрелы пронизывают его, попадая прямо в жизненно важные органы.       — Нет, я…       Кружка с треском падает, и разбивается на мелкие кусочки. Они рассыпаются по всей столешнице, вместе с разбрызганным кофе.       — Я просто… Просто не хотел их тревожить, — он отшагивает, пытаясь сохранить гордый вид, и не сжаться от нахлынувших эмоций. — Мои родители не очень любят алкоголь, и поэтому вполне логично, что они… Потом будут…       От его слов Кавех сам сдерживает дрожь. Он аккуратно шагает к гостю, не желая спугнуть его, едва слышного.       — У меня очень много вопросов, — блондин положил свои руки ему на плечи, притягивая ближе. — Ты так меня бесишь своим молчанием… Идиот.       Аль-Хайтам сильный. Не смеет говорить о себе, о своих чувствах и проблемах. Это было до ужаса сложно, но уже привычно. Он не был человеком, так? А значит, он не имеет права на собственные чувства.       О нет, Хайтам был куда человечнее любого, кто когда-либо ходил по земле.       И от осознания этого он начинает крупно дрожать. Глаза снова слезятся, а ноги подкашиваются от этого отчаянного признания самому себе.       Его руки крепко хватаются за чужой свитер. Аль-Хайтам утыкается лицом в тёплое плечо Кавеха, судорожно удерживаясь на весу.       — Я не хочу туда возвращаться. Никогда… Не надо никому звонить, они не поймут. Отец, он…       Блондин медленно опустился на колени, замечая, как сильно дрожат чужие ноги.       — Можешь и не возвращаться, — Кавех бережно положил ладонь на чужие волосы, аккуратно поглаживая. — Можешь уйти в то агентство, они точно предоставят тебе помощь. Главное старайся, и всё будет в порядке.       — Нет, я не хочу туда. Никуда не хочу.       Хайтам съёжился. Сейчас он был похож на ребёнка. Он мог задыхаться, пытаясь объясниться перед Кавехом, но не мог успокоиться сам. Словно внутри него бушевал смерч, уничтожающий не всё в округе, а его самого. Аль-Хайтам боялся. Как зверь, впервые загнанный в тупик перед кем-то более сильным. А этот кто-то был никто иной, как он сам. Мерзкий и грязный, покрытый этими жуткими метками. Они прямо как картина — но доказывают они лишь его слабость и бесчеловечность. Насколько велика была его ненависть? Кого же он так презирал? Отца? Тех многочисленных людей? Нет, точно нет. Больше всего он ненавидел себя. Это бесформенное существо, сотканное из грязных слов и действий, из этого тела, в котором видели лишь сексуальную красоту. Это была его вина, так? Только его. Никто не виноват, он сам должен отвечать за то, что происходило. Он всегда за это отвечал. И за самый первый раз, и за второй, и за десятый, даже за пятнадцатый. Везде виноват только он. Он и никто иной.       Но на той картине он был столь чистым и настоящим. Словно и не было всех тех грязных касаний. Кавех смотрел на него, словно на бриллиантовую статую — как на самое прекрасное, что он мог видеть. Его красные глаза смотрели с нежностью. Ужасно острой и болезненной, но той, которую Хайтам так желал.       — Я люблю тебя. Кавех говорит это опять, как и вчера вечером. Но сейчас это отчётливо и даже надрывисто.       — Я люблю тебя, — повторяя желанные слова, он прижимается губами к чужой макушке, быстро покрывая её лёгкими поцелуями. — Я хочу посвятить тебе все мои картины и скульптуры, но даже они не сравнятся с тем, насколько ты прекрасен.       Аль-Хайтам вынужден поднять голову. Его мокрые от слёз щеки покрываются быстрыми сбитыми поцелуями. Но они такие тёплые, что страха не вызывают.       — Ты не грязный, как люди могут быть грязными? — он усмехается в надежде как-то отвлечь. — Я могу ещё раз повторить. Если хочешь, повторю хоть тысячу раз.       Это так больно. И слёзы текут с новой силой, заставляя задыхаться и шмыгать носом. Глаза Кавеха смотрят с этой ужасной нежностью. Хайтам так её желал, но каждый раз дрожал от неё, как от ужасного холода.       — Я хочу остаться с тобой, никуда больше не хочу, — парень поджал губы, опуская голову.— Ни в студию, ни куда-либо ещё.       Кавех улыбается и прижимает дрожащего человека к себе, согревая собственным теплом.       — Тогда говори, я буду слушать столько, сколько надо.       И рот сам по себе открывается: все те слова, что томились в душе всю жизнь, оказываются озвучены в перемешку с задышкой и тяжестью.       Аль-Хайтам человек. Самый настоящий и, наверное, самый прекрасный, который только ходил по этой земле.