Твои желания

      — О, — Тигнари неловко усмехнулся, рассматривая комнату уже изнутри. — Так это не секта.       Внутри стояла нервная тишина. Видимо, никто не ждал таких скорых гостей. Нилу только приоткрыла рот, пытаясь подобрать слова.       — Вот чёрт.       Люмин зло насупилась, быстро подходя к двери и взглянув над Тигнари.       — Либо вышли, либо помогайте. Чего уставились?       Она спокойно смотрела, но глаза не отводила. Её уверенный, не выражающий злости взгляд казался всё больше напрягающим, и, не выдержав его, Тигнари прошёл в комнату, пытаясь не оглядываться на друзей.       — Это и есть тяжёлая работа? — Кавех прошёл после, усмехаясь при виде Нилу. —Ужас, сколько работы дали…       Девушка покраснела, едва заметно улыбаясь. Она неловко отвернулась, как бы прикрывая собой небольшой торт, уже стоящий на столе.       — Ладно, здесь немного осталось, — Люмин хмыкнула, головой кивая в сторону стола. — Можете начинать помогать.

***

      Много делать не пришлось, поэтому вскоре комната наполнилась сладким запахом закусок и разлитой выпивки. Кавех молча наблюдал, как по бокалам разливается вино. Он тихо сглотнул, усмехаясь своим мыслям о предстоящем мероприятии. Наконец-то почти все сели, кроме парня с голубыми глазами: тот поднял бокал, казалось бы, по-доброму улыбаясь.       — Приятно познакомиться со всеми, с кем ранее встречаться не приходилось, — парень прищурился, оглядывая всех работников, ожидающих его слов. — Я Камисато Аято, глава студии. Очень рад, что все сотрудники, принимающие участие в нашей совместной работе, пришли.       Кавех отвёл взгляд, без интереса наблюдая за колышущимся вином. Ему не было интересно слушать не несущую важной информации воду — у него, как и у остальных, было желание спокойно выпить и повеселиться. Заметив внимательные, но не шибко заинтересованные взгляды, Аято усмехнулся, окончательно прикрывая глаза.       —К сожалению, у меня нет возможности присутствовать на этом мероприятии, но обещаю, что этот день я навсегда запомню, как день объединения наших студий.       Так скучно, что хочется закрыть глаза и, забыв о всех нормах приличия, лечь прямо на стол. Аль-Хайтам равнодушно смотрел на то, как эти неинтересные люди чокаются, поднимая шум. Как этот парень с голубыми глазами сидит вовсе не долго и, учтиво попрощавшись чуть ли не с каждым, грациозно уходит. Хайтам не любил начальников, директоров, деканов — они просто были, ничего не вносили в коллектив и в конце концов всё только портили. Но так он думал в детстве, когда ещё не замечал эту жизненную цепочку, где без одного звена уже нет всего украшения. Аль-Хайтам вскоре смотрит лишь в одну точку, где весело смеётся фотограф, явно не думающий как он. Кавех смело шутил, рассказывал забавные вещи и шутил (намного лучше, чем Сайно).       Это было достаточно забавно, да?       Нет, конечно, не потому, что его парень был нелепым или глупым — Хайтам считал так лишь иногда, хотя и не был знаком с ним достаточно хорошо. Но когда они так по-детски вслушивались в гул за стенами, Аль-Хайтам с замиранием сердца гадал, что же там может быть. Хотя это не совсем правда — он сразу всё понял. Такую простую задачу он решал ещё в лет семь, когда учитель наивно пробирался мимо него с пакетом за спиной. Хайтам не отводит глаз. Ему не задают вопросы — пока они не напились до того, чтобы к нему лезть.       Он вовсе не считал Кавеха и учителя глупыми, нет, скорее…       — «Милый».       На его щеках расцветает мягкий румянец: может потому, что в комнате душно от толпы людей? Может, именно поэтому его губы дрогнули в нежной, такой непривычной улыбке?       На самом деле, не так плохо сидеть среди этих людей, слушать их (Кавеха) разговоры и медленно пить горький алкоголь.       —Эй, Хайтам! Почему это ты молчишь?       Началось.       Сайно недовольно насупился, уже красный от выпитого алкоголя.       — У нас тут коллективный разговор, давай, принимай участие!       Парень хмыкнул, видимо, давая согласие на участие в пьяных разговорах.       — Эй, Тигнари, где ты его вообще откопал? Судя по его поведению он вообще не очень хочет среди нас работать.       Тигнари повёл плечами, переводя взгляд на Нилу.       — Разместил объявление, уже начал думать, что лучше завербовать моделей из агентства, но тут объявилась дама под ручку с Хайтамом. Ничего особенного, если работу выполняют как надо — хорошо всем.       Аль-Хайтам опять отстранился от разговора, понимая что отвечать ни на что не нужно.       — Такие модели на дороге не валяются, — Масуми вдруг отвлёкся от разговора с девушками, переводя прищуренный взгляд на Кавеха. — Следует получше следить за их питанием и активностью, а то ещё наберут во время трапезы.       Он слабо рассмеялся, почти сразу принимая обычное, всё так же весёлое выражение лица.       — Серьёзно, я бы душу продал за таких моделей, вы везунчики!       Тигнари усмехнулся, будучи довольным этой странной похвалой.       Аль-Хайтам только отвёл взгляд, ничего на это не отвечая.       — Не то что модели, здесь фотограф главную роль играет! — Сайно махнул пальцем, словно читая очень важную лекцию. — У вас так много талантов, но наш с ними один на три борется! И на равных держится, между прочим!       Люмин усмехнулась, пожимая плечами.       — Поспорю, у нас фотографов больше трёх, но Бонье не плох, это правда, — девушка перевела взгляд на Нилу и Аяку, что-то между собой обсуждающих. — Но ваша модель покоряет все вершины.       Кавех поморщился. Это начинает наскучивать — глупые хвалебные слова, не несущие в себе никаких важных замечаний. Он прекрасно знал, что это неотъемлемая часть предстоящего веселья: нужно только немного подождать, и все привыкнут друг к другу. Но алкоголь не лез в глотку, неприятно обжигал и был каким-то непривычно гадким — таким же, каким было чувство в груди. Оно монотонно твердило что-то, от чего не хотелось сидеть здесь и пить.       «Хайтам. Аттракционы. Не нужно пить».       Парень поморщился, всё-таки допивая вино. Он невольно закрыл глаза, потирая переносицу.       — «С каких пор я не могу пить алкоголь?»       Раньше он этим жил. Даже когда денег было катастрофически мало, он всё равно плёлся в магазин или бар, накидывая кучу пива или чего-то покрепче, «пропивая» все свои остатки денег. Только так он мог не схватить нож, верёвку или таблетки, продолжать работать над глупыми и скучными проектами так долго, что сил и времени на свои задумки не оставалось. Может, он даже не пытался найти другую работу? После того как его выгнали из Академии и он ушёл из своей семьи, Кавех ничего не пытался изменить. Повезло, что он смог на последних силах найти разваленную квартиру в аренду и познакомиться с бывшим начальником студии, где в итоге до конца уничтожил собственное желание творить. Нет, от него никогда не отказывались — он сам ушёл, считая себя позорным глупцом, недостойным даже пытаться. В самом деле Кавех им и являлся. Он был до жути слаб, как беспомощный младенец, шею которого можно было скрутить одним неосторожным движением. И ему скрутили. Прямо сейчас Кавех сидит напротив той, кто убил этого младенца нарочито лёгким ударом, ещё больше доказывая то, каким он слабаком является.       — «Не хочу опять её видеть», — он неосознанно сжимает прядь волос, впиваясь зубами в губы. — «Блять, почему эта сука здесь? Почему я её ещё не прикончил?»       В голове шумит, вокруг ещё хуже: всем наконец становится весело и беззаботно. Дори тоже. Она улыбается и хохочет, попивая это по всей видимости сладкое вино.       — «Сука».       Вспотевшая ладонь сжимается — кажется, вот-вот сорвётся и ударит в кого-то.       «Наш Кавех такой нежный, нужно беречь его от всего, так будет лучше».       Он и правда был слишком наивным и чувствительным, будто цветок — так говорили и его родители, и друзья. Но все вокруг такие умные и вовсе не нежные, что он просто не может стоять перед ними. Словно они одним своим прошлым опускают его на колени, показывая, какой он разнеженный ребёнок, не способный самостоятельно решать свои проблемы.       — «Блять, почему я вообще здесь? Кто эти люди? Почему я среди них?»       Ему впервые тошно не от одиночества. Он впервые хочет уйти, не пить и не говорить с этими незнакомцами, даже если среди них его друзья.       — «Заткнитесь. Заткнитесь. Заткнитесь».       Кавех не дрожит. Он гордо держится, лишь бегая глазами по столу. Но на его плечо невесомо ложится чья-то рука, такая холодная и отрезвляющая, что он вздрагивает, распахнутыми глазами смотря на обладателя руки.       — Пойдём.       Никто не замечает, как Хайтам тихо отводит его к двери и так же тихо выходит, не заставляя никого задаваться вопросами.       — Ты так меня раздражаешь, честное слово, — парень грубо хватает чужую ладонь, отводя в самое тихое место — лестничный проход. — Если плохо, надо выйти. Или у тебя мазохизм в крови?       Кавех ошарашено хлопает глазами, неосознанно присаживаясь на ступеньки. Наконец-то, вокруг тишина. Он немного расслабляется, опуская голову на поджатые колени, прикрывая глаза. Но в ушах отбивает дыхание человека, и всё вокруг всё равно кажется ужасно громким и мешающим. Аль-Хайтам осматривает его, быстро выдыхая и запуская руку в карман штанов. Он быстро засовывает в чужие уши что-то мягкое, следом подключая это к телефону. Кавех опять поднимает стеклянные глаза, без слов спрашивая.       — Это обычные наушники.       Парень немногословен, как обычно. Но в его голосе нет того равнодушия: он включает что-то спокойное и спрашивает, пойдёт ли это. Кавех мотает головой, бормоча что-то себе под нос. Тогда Хайтам включает более затягивающую песню, выжидающе смотря в алые глаза.       Кавех не моргает, неосознанно опуская брови.       «Мне так страшно, что я никогда не позволял себе плакать. Так будет ещё отчаянней, и я не уверен, что справлюсь».       Он сжимает губы, закусывая щёку изнутри. Стеклянные глаза наполняются блеском, что тонкой дорожкой вытекает по ресницам, щекоча шею и щёки. Хайтам ничего не говорит. На его лице нет ни жалости, не раздражения. Это даже не обычное его равнодушие — он не может удержать взгляд, будто ему самому неожиданно от слёз.       — Я люблю тебя.       Модель аккуратно наклоняется к чужому плечу, утыкаясь в него носом и вдыхая аромат цветов. Кавех не может найти сил схватиться за чужое тепло. Он только тянет носом, пытаясь сдержать ручьи слёз.       — Я люблю тебя, — он опять говорит это, но уже тише, нерешительно обнимая Хайтама за плечи, поглаживая по длинным, блестящим волосам. Кавех наконец может схватиться, прижимаясь лицом к его серебристым волосам, едва ощутимо дрожа.       — Я люблю тебя, я люблю тебя.       Эта фраза словно заела: кажется, вот-вот потеряет свой смысл, но каждый раз от неё пересыхает в горле, а слёзы льются всё сильнее.       Кавех словно цветок — такой нежный и чувствительный. Хайтам как камень — такой сверкающий и твёрдый. Самое то, чтобы как стена перекрыть трепещущий цветок от всех опасностей.