Downtown baby

До вечера они возились вместе в мастерской, порой так же шутя и играя. Возможно, со стороны их легко было принять за влюблённых, и, может, Тачихара это и сделал, постоянно поглядывая в их сторону, пока они вдвоём пили кофе или курили снаружи. Порой между ними проскальзывал тот же флирт, Осаму не мог забыть это короткое прикосновение чужих пальцев к себе — он знает, что хорош, но теперь это знает и Чуя. Спасибо Мичизо за подсказку на то, куда надо давить. Оставшееся время они вели себя более спокойно, продолжая заниматься делами. Тачихара принимал доставку, а Дазай помогал Накахаре всё это проверять и записывать, расставлять по местам и просто бездельничать, когда позволяло время. Рыжий стал более сдержанным, хоть иногда и спускал свою маску, расслаблялся, шутил и вёл себя открыто. Так странно — прошёл всего день с их знакомства, в первой, пусть и косвенно забавной, всё же стычке механик раздражался и желал выпроводить нежданного гостя вон, предварительно как следует наказав. Когда они успели перейти на ту степень, когда вы вроде ещё не друзья, но уже не можете называться чужими? Даже Мичизо видел эти метаморфозы: его друг наконец улыбается, так искренне и тепло, забавно угрожает Дазаю чем-нибудь тяжёлым, вроде разводного ключа или невесть откуда взявшегося притупленного топора. Огонь в глазах Осаму горит лишь ярче, как маяк средь ужасной ночной бури — указывает путь и ведёт на сушь заблудший в волнах корабль, тот, что уже не надеется когда-нибудь добраться до берега. Солнце неумолимо клонится к горизонту, падая на землю волшебными персиковыми и розовыми оттенками. Невольно Чуя любуется этим зрелищем, тем самым позволяя себе отвлечься от большой тетради в руках. Они уже закончили приводить это место в божеский вид и спокойно отдыхали. Тачихара занял трон из старых покрышек, играя в какую-то телефонную игрушку или листая ленту, а вот Дазай не нашёл себе занятия лучше, как снова доставать «Его механическое величество». — Кто-то обещал показать мне город, но вместо этого весь день игрался со мной, — внезапно замечает Осаму, когда он присаживается на все тот же стул напротив Чуи, наклоняя голову в бок, а затем тянется пальцем к штанам рыжего, цепляя за петельку, где должен быть ремень, чтобы притянуть его к себе, — На пляж хотя бы сводишь? — Я тебя развлекал, чтобы ты мне мастерскую не разнёс — так было удобнее следить, — Накахара фыркает и шлёпает гонщика по рукам, чтобы не распускал. Да, точно — экскурсия, как-то вылетело из головы за всей этой суматохой. Сейчас как раз самое время прогуляться: тихо, мягкий шелест деревьев и шум волн успокаивают и дарят чувство полного насыщения жизнью, — Но раз уж обещал, то сходим. — Плавки не забудь, — усмехается Дазай как-то устало. Он убирает руки и встаёт со стула, — Надеюсь, здесь недалеко. Чуя бросает тихое «ага, конечно» и спешно досчитывает нужные ему данные. Хорошо, что именно в этот день он отказался от ремонтных работ, а то они бы здесь точно не уложились вовремя, а механик жутко не любил работать в хламе — подобная обстановка ощутимо сбивает. Тетрадь звучно бухается на металлический стол и слышится заветное стонущее «наконец-то». Механик, упираясь ладонями в стол, победно выдыхает и потягивается. Как же хорошо знать, что ты всё успел и закончил намного раньше полуночи. Конечно, не без посторонней помощи — стоит поблагодарить Осаму за дополнительные две руки, может, всё же скинуть пару тысяч с его счёта? Да нет, а то он так себе потом скостит честно заработанное Накахарой до нуля. Парень вновь поднимается наверх, чтобы забрать куртку, очки и ключи от мастерской. Тачихара тоже начал собираться домой, желая понежиться в собственной кровати в объятиях с любимым человеком, а не ютиться на холодном диване. Это Чуя был любителем оставаться ночевать в гостевой наверху, иногда даже котов своих с утра приносил, чтобы не так обидно было за «бедных оставленных зверушек». А те и рады целый день лежать пузом кверху на солнышке и довольно мурчать. Разве что Фёдор шипел на некоторых посетителей — чуял, судя по всему, тёмные помыслы. Механик накидывает куртку на плечи, приводит волнистые вихры в порядок и цепляет на макушку подаренные очки. Через несколько минут, когда Накахара заканчивает свои дела, а Дазай возвращает себе куртку и пачку сигарет, он оставляет машину здесь. Закрыть мастерскую, попрощаться с Мичизо и стать невольным слушателем прекрасной музыки вечернего города. До пляжа было рукой подать — метров пятьсот или немногим меньше. И вместе с Чуей направляется в сторону пляжа. Просто прогуляться — как в пятнадцать лет, когда у вас нет денег и идей, что делать и вы просто идёте гулять в парк или на какую-то площадь, чтобы походить по ней и провести время вместе. Сейчас Осаму это казалось инфантильным наивным подходом, но хотелось прикинуться заинтересованным туристом, чтобы Чуя мог побольше рассказать и подольше провёл с ним время, даже если Дазаю плевать на местные достопримечательности или красоты. Иногда рыжий завидовал другу, что ему есть к кому возвращаться домой, что его ждут и встречают так, будто не видели целый год. Нет-нет, он любил своих питомцев, всегда улыбался, завидя довольные мордашки, что высовываются в коридор каждый раз, стоит ступить на порог. Но всё это было не совсем то, чего требовала душа: хотелось найти того, кто станет твоим светом, примет таким — неидеальным, с кучей тараканов в голове и глубоким тёмным океаном в глазах, с холодными руками и шершавой кожей вечно носимых перчаток. Только чем чаще он об этом думал, тем больше понимал, что он этого не достоин, не заслужил любви и понимания. Трус и убийца не заслуживает быть нужным. По пути Накахара рассказывал маленькие, но занимательные детали о каких-то вещах в городе: что у них, например, есть памятник ручнику, который помог небольшой группе гонщиков слинять из города, пока полицейский автомобиль не мог тронуться с места из-за заевшего механизма. Его поставили в шутку, но туристам эта штука очень даже приглянулась, вот и решили оставить. На подходе к пляжу он показал пару срезов и особо трудные по прохождению места на песчаной трассе, заодно намекнув, как их можно обойти. Дазай порой косится на чужое лицо, на котором застыла лёгкая непринужденная улыбка, а глаза не выглядели уставшими. Чуя пребывал в хорошем настроении, и это не могло не радовать: в первый день, когда Осаму его увидел, механик был сам себе на уме, даже говорил отстранённо и только по делу без каких-то намёков на шутки и его милый игривый характер. Всем порой нужно расслабляться, но Накахара почему-то не позволял себе такого. Чуя размышляет о чём-то с минуту, а после снова поворачивает голову к Дазаю. Интересно, а как же его партнёры или он не имел постоянных связей, предпочитая каждый раз не задерживаться больше одного раза? Он красив, привлекателен, поэтому не приходится сомневаться, что у него много фанатов и за пределами гонок. Рыжий как-то не задумывался о себе и своей внешности, когда сам был в отношениях. Многие говорили, что он симпатичный и горячий, особенно акцентируя внимание на ярко-огненных волосах, что почти всегда завязаны в хвост. Юи нравилось запускать ладонь в мягкие локоны и подолгу перебирать их, пока Чуя, мурча от удовольствия, дремал у неё на коленях. Все эти события кажутся выдуманными, словно произошли не с ним: будто всё один сплошной цветной фильм, а парень никогда и не жил такой жизнью. Он так любил, любил до беспамятства, считал дни до их встреч, показывал девушке свои интересы и с радостью разделял её, однако потом резко всё прекратилось. Она ушла, не сказав ни слова, а после в смс написала о том, что они совершенно разные. И Накахара подумал, что опять всё испортил, но не знает в какой момент. Песок моментально встречает парней дружескими объятиями, шум приливных волн звучит песней среди тишины и стрёкота сверчков где-то недалеко, пахнет океаническим бризом. Почему-то сейчас хочется, чтобы время остановилось: он не готов идти в следующий день, не успев насладиться этим. Накахара любил вот так просто выбираться вечером или ночью на берег, блуждать по пляжу, сидеть у скал, любоваться переливами водной глади и ни о чём не думать. Любить каждый прожитый миг. — Ты что, правда думаешь, что я пухлый? — внезапно спрашивает Дазай, вновь щупая себя и свой живот, — До тебя никто не жаловался. Вопрос Осаму звучит так невинно и по-детски, что Накахара даже отпускает тихий смешок. Всё же образ матёрого своенравного гонщика никак не связывался с тем человеком, который провёл в гараже весь день. Даже интересно, какую ещё сторону он может показать? — Успокойся, я просто пошутил, — механик смотрит в небо, загребая носами песок. Они шли неспешно, стараясь запомнить этот момент и чувство спокойствия, — Мне же надо было как-то тебя припугнуть. — Зачем меня припугивать? — так же наивно и искренне спрашивает Дазай, будто действительно не понимает. Очень захотелось подыграть ему во всем, ведь Чуе это так нравилось. — Чтобы не расслаблялся, — по-прежнему ехидно улыбается рыжий, довольно щуря от океанического ветра глаза. Уже совсем скоро они оказались на песчаном пляже, кроссовки неприятно проваливались в мягкие пески, но Осаму все равно пробирался за Накахарой ближе к морю. Днём Дазай не любил ходить на пляж: нещадно палящее солнце раздражало, куча народу в воде и вокруг, неприятные разговоры и дикий вечер. В такие спокойные вечера, как сегодня ему нравилось намного больше. Можно было посидеть в одиночестве и тишине, подумать о чем-то, провести время наедине с собой, чтобы освободить голову от всего. Осама присаживается прямо так, ведь с собой они ничего не брали. Пальцы скользят по белому песку, оставляя после себя незатейливые полосы, поверхность пляжа уже остыла, стала прохладной и даже холодной, а солнце мерно опускалось ближе к горизонту, и отсюда было очень хорошо видно, как оно будет садиться в воду. Если остановиться, закрыть глаза и на секунду задержать дыхание, то можно услышать, как океан тянет к тебе свои пузырчатые от пены лапы, как где-то с криком пролетает одинокая чайка и лёгкий шорох высоких пальм кажется так близко, что протяни руку — и коснёшься холодной шершавой листвы. Хочется подставить лицо под влажные и солёные поцелуи воды, запустить в неё пальцы и смотреть, как маленькие косяки рыбок, напуганные незваным гостем, растворяются средь густой темноты. А океан то и дело радуется, пускает волны, тянется к солнцу и приветливым рукам чужаков и забирает в крепкие объятия особенно храбрых. Он ведь так же одинок: опасных глубин боятся, гневаются, когда он больше не даёт свои дары, осуждают за утянутых на дно — а он всего лишь хочет любви. Чуя садится рядом, сгибая одну ногу в колено и устроив на ней руку. В его глазах, несмотря на усталость, сейчас горел огонь тысячи оттенков. Огонь увлечения, восторга и, возможно, мимолётного счастья? — Ненавижу пляжи, — говорит Дазай, иронично усмехнувшись — он ведь прямо сейчас наслаждается, — В детстве меня постоянно тащили с собой на море, а я ненавидел купаться, но отказаться было нельзя. Теперь по своей воли прихожу к нему раз в несколько лет. — Почему же ты тогда захотел пойти именно сюда? — чуть тише говорит механик, не желая беспокоить тихую песню волн. Людей вокруг почти не было, лишь где-то там, ближе к городу, сновали счастливые парочки или такие же безнадёжные работяги, влюбившиеся в океан, — Ты бы мог выбрать трассы или что-нибудь ещё, правда, до них пришлось бы ехать. — Просто захотелось, — легко и честно признаётся Осаму. Раз в сто лет по собственной инициативе он был не против сходить к морю, но только тогда, когда просыпалось желание. Поэтому сейчас было приятно — ни холодного ветра, ни жарких лучей, ничего, кроме океанического бриза. Ещё и в такой компании, — Иногда я не против сходить к морю, но это бывает редко, нужно настроение. Дазай набирает в руки песок и аккуратно трусит его, чтобы песчинки просыпались через пальцы. Такой спокойный вечер, можно было наконец отдохнуть после активного дня вместе — они ведь сегодня совсем не разлучались. Чуя переводит взгляд на Осаму и как-то неловко мнётся, словно думает, стоит ли спрашивать об этом. Сейчас его это волновало больше всего. — Дазай, а как же твоя семья? Друзья, близкие? Ты иногда возвращаешься домой после гонок? Они, наверное, волнуются за тебя. — У меня нет семьи, — Дазай говорил об этом спокойно, потому что уже давно ничего не испытывал по этому поводу, — Лет до двадцати меня это удручало и расстраивало, сейчас же мне всё равно. Во всяком случае, не вижу смысла терять время на страдания по старому. Смысл имеет делать что-то дальше несмотря на потери, — он вовсе не собирался умничать, но это его настоящие мысли. И внезапно он поворачивается к Накахаре лицом, упираясь ладонями в песок за спиной. Тот молчит и только пристально следит за собеседником, внимательно слушает и не задаёт новых вопросов. Выходит, он совсем один и его это устраивает? Осаму всю жизнь жил вот так, как степной волк, учился надеяться только на себя, цеплялся за любую возможность вылезти в свет. Дазай восхищал своей стойкостью и внутренним стержнем — Чуя так не сможет. Он слишком долго был с кем-то, был любим и любил сам, самостоятельный, но с близкими бок о бок. И он был счастлив, — Сейчас я чувствую себя намного свободнее, чем раньше. Может, это звучит странно — обо мне банально некому переживать, но я вижу в этом свой прикол. Когда нечем дорожить, то и бояться нечего. Осаму заметил, как от его несвязанной философии лицо Чуи сменилось на более задумчивое и печальное. Может, такие вольные птицы, которые не привязаны ни к месту, ни к человеку, ни к дому его и печалят — Дазай понимает это, но не он выбирал быть таким. Стоило адаптироваться к новой жизни. Механик как-то незаметно сник, и опустил глаза в песок. Небольшой ветерок гонял песчинки, такие белые и чистые кристаллики напоминали его когда-то давно: такой счастливый, бегущий вперёд навстречу новому миру, желанию заняться гонками, окунуться в головой с любимое дело — стремился к этому бескрайнему далёкому океану. Но тот проглотил его мгновенно, не позволяя выбраться на поверхность. И Накахара до сих пор не мог привыкнуть, что у него тоже больше нет семьи. — Вот как. Тебе не бывает одиноко? — Чуя всё же задаёт новый вопрос, зарываясь пальцами в песок. Так прохладно, мягко и необычно, словно большой природный антистресс. Шуршащий звук тоже действует успокаивающе, хочется с головой зарыться в песок и почувствовать умиротворение. — Одиноко? Смотря по кому скучать. Я всегда как-то был один, какое-то время очень нуждался в обществе, но со временем понял, что это нормальное состояние для человека, — говорит Дазай, наклоняя голову в бок и подпирая коленом локоть, — Мы приходим в этот мир одни, и уходим одни. К тому же, связи с другими людьми не прерываются так легко — пока они помнят о моем существовании, я не могу быть один. Осаму делает паузу, пока все же не спрашивает: — А ты живешь здесь с семьёй? Очевидно, нет. Осаму знал это, но хотел убедиться. — Нет… Больше нет, — Накахара делает паузу, — Я переехал сюда восемь лет назад из Японии вместе с младшим братом. Родители не поддерживали нас, старались отговорить от этой задумки, но в итоге смирились, когда поняли, что у нас всё хорошо и мы нашли себя. Марка тоже тяготила его клетка, он ощущал себя запертым и чужим в Йокогаме, рвался повидать мир, почувствовать настоящий вкус жизни, а я просто хотел быть ближе к океану. И я чувствую, что я не один, когда прихожу сюда. Хотел бы я хотя бы немного подходить на тебя, ну, то есть, — Чуя невесело усмехается, — Так же легко относиться ко всему этому. Потому что когда Марк умер, а родители отказались от меня из-за этого, я сломался. И я правда благодарен ребятам за то, что остаются рядом, но я не могу это всё оставить, как бы ни пытался. Накахара под конец конец рассказа, кажется, совсем темнеет. Возможно, ему не стоило говорить всё вот так — открыто и прямо человеку, которого он знает от силы второй или третий день, но это не такая уж и тайна. Скорее неприятный факт. Ему правда хотелось бы быть таким, смириться и жить дальше, наплевать на прошлое, как оно в один момент всадило ему нож в сердце. Однако липкий страх навсегда остаться одному отравляет душу, пускает корни только глубже и сжимают грудную клетку. Больно так, что тяжело дышать. — Я не понимаю, что делаю не так. Чуя впервые вот так открывался кому-то, с кем знаком буквально несколько часов общего времени, позволял видеть себя таким — ему так хотелось немного выплеснуть свою боль, поделиться ею с кем-то, кто понимает, какое на вкус одиночество. Накахара подтягивает вторую ногу и устраивает на коленях подбородок, прикрыв глаза и пытаясь успокоить безумно скачущие мысли. Кажется, Дазай даже проникается к нему приятными чувствами и пониманием — Чуя видит это в хитрых глазах, которые в полутьме казались почти чёрными. Он думает, что если приблизится и заглянет в самое нутро, то неведомая сила затянет его и больше никогда не отпустит. Где-то там на дне радужки мириады звёзд рождаются каждую секунду, а прошлые взрываются и исчезают без следа, чтобы после зажечься вновь с ещё более ярким свечением. Рыжий хочет изучить это, понять, найти ответ. Рассказ о трагической судьбе Чуи заставляет его слегка напрячься. Стоит быть более эмпатийным к нему — видимо, Накахаре действительно нелегко приходится, даже если Осаму удаётся развеселить его на время. Потом брюнет слабо усмехается и протягивает Чуе открытую ладонь, чтобы коснуться его собственной. — Иногда меня съедают такие же чувства. Я думаю, тебе просто нужно время, чтобы принять новое течение жизни, — после того, как рыжий кладёт сверху свою и проводит по коже пальцами, Осаму осторожно касается его плеча с другой стороны от себя и аккуратно прижимает к себе. Объятие получается полностью дружеским без какой-то пошлости или подтекста. Оно кажется такими тёплым и близким, механик подаётся в чужие руки и думает, что Дазай, оказывается, не такой уж и ужасный, как показалось на первый взгляд. Может, это начало хорошей дружбы, — Возможно, даже слишком много времени. Но ты обязательно научишься жить снова, главное стараться — у многих людей на это уходит почти вся оставшаяся жизнь. Мне повезло, я лёгок на подъем, что бы ты там не говорил про мой вес. — Спасибо тебе, — искренне благодарит парень, машинально заправляя прядь за ухо, они отстраняются. И правда, стало немного легче от этого разговора, атмосфера вокруг располагала к проявлению чувств, ведь Чуе тоже надоело носить маску строгого и отрешённого изгоя. Он даже снова начал шутить, — Научишь меня так же? — Возможно, когда-нибудь в будущем покажу, как это делать. Я приму к сведению твою историю, и мы обсудим её, когда ты будешь готов, а сейчас... — Дазай убирает от него руку и откидывается назад, падая на остывающий песок и возводя взгляд к небу: где-то там среди густой синевы мигали фонари самолёта, и Осаму внимательно следил за ними, как за двигающимися звёздами. Кажется, Накахара совсем поник от этих разговоров, — Как насчёт поговорить о чём-то более приземлённом? Например, что ты любишь? Есть ли у тебя ещё какие-нибудь хобби кроме автомобилей? Почему ты боишься парней и чувств к ним? Естественно, Дазай задал последний вопрос больше в шутку, даже едва заметно растягивая губы в усмешке, однако хотелось узнать, какой ответ удастся получить. У Накахары была ещё пара вопросов, но тот подумал, что портить такой тихий вечер копанием в пепле сгоревшего прошлого будет скучно, да и не к чему. Он кладёт подбородок на колено и слегка опускает веки, наблюдая из-под ресниц, как с тихим шипением пенится океаническая гладь. Иногда Чуя тоскует по семье и близким, особенно когда приходит сюда в одиночестве, и Дазай, видимо, заметил его упавший настрой. — Не скажу, что у меня было время думать обо всём таком, — механик пожимает плечами и поворачивает голову к собеседнику, наблюдая расслабленность на светлом лице и умиротворённость во взгляде. На мгновение показалось, как в карей радужке во тьме танцуют звёзды, отражавшиеся от небосвода. Несмотря на так нелюбимый пляж, тот, судя по всему, был сейчас по-настоящему счастлив, — Хотя знаешь, было кое-что. В детстве я собирал стеклянные фигурки разных животных. Их продавали в небольшом магазинчике рядом с домом, поэтому из окна я мог видеть, как трудился тот мужчина, выдувая из стекла разные фигуры. Пробовал рисовать, мама и тётя пытались приучить к игре на фортепиано, но музыку я не особо любил. А так ничего больше. Для меня всё было скучным, кроме машин. Дазай переводит взгляд на Чую, мысленно делая пометки в голове о личности его уже не совсем нового друга, и внимательно слушает. Видимо, когда-то всё было проще и легче, когда-то он и его мир были другими, до какого момента? И Рюноске, и Тачихара ясно дали понять, что играть с Накахарой плохая идея, только Осаму этого не планировал, неужели есть какая-то более глубокая тайна, которая не позволяет механику сблизиться с кем-то? Думать о худшем развитии событий совсем не хотелось. — И ничего я не боюсь, — услышав очередной ответ, Осаму усмехается и поднимает бровь в немом вопросе. «Серьёзно?». Чуя выглядит действительно задумчивым, его пристальный взгляд направлен слегка правее, чтобы даже на секунду не столкнуться с карими глазами. — С чего ты решил, что я боюсь парней? И каких-то там чувств. Я просто это не принимаю, окей? — Да, я уже понял, — гонщик убыл уверен, как начнётся старая песня о неправильности несуществующего притяжения и так далее, так далее. Он это уже слышал, — И всё же… За твоей спиной нет какого-нибудь чёрного пятна, которого мне стоит остерегаться? Если Осаму планировал сделать всё возможное, чтобы очаровать это создание, то хотел узнать о наличии границ, связанных с травмами или насилием, если таковые имелись. Кто знает, почему Чуя так яростно пытался отрицать даже каплю «неправильного» в себе, особенно после прошедшего дня. — Есть только рыжее, — когда гонщик удивлённо вскинул брови, Накахара продолжил, — И это я. Целиком. Дазай довольно улыбается, подмечая «шутку-по-накахаровски говоря-угрозу» и цыкает. Даже сейчас тот отпускает нечто подобное, будто не желая перестать надеяться на шанс избавиться от своеобразной липучки в лице нового гонщика. Осаму тем не менее поднимается с локтей, садясь рядом и стряхивая песок с одежды, пока Чуя продолжал чересчур задумчиво рассматривать свои пальцы. О, мистер «я-никому-не-доверяю» явно провалился в какие-то чуждые для него мысли, а теперь думает, как опять сыграть недотрогу. И когда Дазай планирует возразить на это очередной шуткой, механик делает контрольный по удивительным вещам на сегодня. — Слушай, я… хотел узнать кое-что, — Чуя мнётся и понижает голос, стараясь говорить тише, но вполне уверенно, — Как ты понял, что тебе нравятся парни? Не просто как нечто эстетичное, а в сексуальном плане. У тебя не было сомнений? И… как это? — Как я понял? Не помню. — признаётся Осаму, — Как-то само началось. Реакция на женское и мужское тело была одинаковая, отвращения не вызывает, мысли о поцелуях не претят. Возможно, мне повезло с окружением — среди моих знакомых всем как-то было абсолютно плевать, даже друзья в средней школе были, кто тоже не стеснялся своей ориентации, отчасти у меня это прошло совершенно без травм или какого-то неприятия — с этим было легко и просто, но вот второй вопрос Чуи Дазай понял по-своему — ему же явно интересно как это происходит, поэтому Осаму хитро улыбается и клонит голову вбок, так же держа руки на коленях, но прижавшись к рыжему сбоку почти вплотную, — Только не говори мне, что хочешь знать подробности. Накахара сейчас напоминал только-только дозревающий помидор. Совсем юный, будто недавно узнал, что такое секс и пытается расспросить взрослых об этом, но краснеет и не знает, куда деть глаза. Больше всего его смущает тот факт, что он говорит об этом с Дазаем, а не с Тачихарой, например. Хотя второй и так в принципе знает о похождениях друга — это у них взаимное. — Просто любопытно, как это происходит, но не более. У меня не было тяги попробовать, поэтому и не думаю, что хочу. Даже представление таких сцен не вызывает внутри ничего, что я бы мог отдалённо назвать возбуждением, — Чуя неловко поправляет зачёсанную сторону волос и отводит взгляд, чтобы потом неожиданно раскрыть глаза в удивлении и вновь встретиться с горящим и манящим тёмным звёздным небом напротив. Осаму оказывается слишком близко, настолько, что механик может ощущать его дыхание на собственной коже. Он не отстраняется и пристально смотрит в карие глаза. Ему правда было интересно, как понять, что ты хочешь быть с парнем или просто его хочешь: его тело никак не реагировало на мужской пол, он мог бы спокойно трогать кого-то и не испытывать сексуального возбуждения. Что-то вроде того, когда видишь красивую вещичку и думаешь о её функции, формах и цвете — судишь в основном оболочку. Иногда он задумывается и оценочно смотрит на кого-то из своих друзей, прислушивается к ощущениям. У него были и подруги, на которых он смотрел так же — ничего, совершенно ничего. Подсознательно будто стоял фильтр на то, с кем рыжий мог бы встречаться, а кто всегда будет приятен лишь как друг. Сейчас он смотрит на Осаму и не понимает, как будет реагировать: у него красивое тело, во вкусе, но Чуя снова ничего не испытывает. Или не знает, что испытывает. — На самом деле, отличия разительные: с женщинами приходится быть более обходительным джентльменом. Многие из них ведутся лишь на сладкие речи, либо их нужно суметь заинтересовать, показать, что этого стоишь. А с парнями чуть проще в силу схожей социализации. Но есть здесь кое-что общее… — Осаму хитро улыбается, держа в голове мысли о том, как можно снова заставить Накахару смущаться и ненавидеть его за длинный язык. Он переходит на тихий и вкрадчивый шёпот, смакует каждое слово и гипнотизирует чёрным бездонными зрачками. Кажется, что сейчас заурчит и заставит механика поддаться, нырнуть в раскрытую клетку. Щёки Накахары стремительно набирают яркость, он задыхается то ли от собственного стыда, то ли от собственной глупости, что вообще начал этот разговор: знает ведь, Дазай найдёт повод поглумиться, и если это продолжится, рыжий точно сгорит на месте или закопает голову его случайного собеседника в песок. — Стонут они все одинаково громко и охуенно, особенно когда кончают, — гонщик выдыхает горячий воздух на местечко под ухом и не может сдержать мелкий смешок от того, как дёрнулся и зашипел Чуя, а ему прилетело по макушке. — Замолчи, хватит! Ходячий кусок отвратительности… — Накахара всё же не выдерживает, рычит и валит гонщика на песок, слабо сжимая пальцами его шею, чтобы наконец лишить себя участи быть постоянной жертвой его тупых издёвок. А эта наглая рожа ещё и смеётся! Смешно ему, значит, боже, да как в его голову вообще пришла идея поговорить о подобных вещах, он что, специально? — Дазай, прекрати смеяться! Ненавижу тебя. Дазай действительно смеётся из-за него, да причём так громко и искренне: ему чертовски весело и забавно с того, как Чуя реагировал на это, как смущался, прятал лицо и не закрывался от него. Осаму хотелось бы наблюдать это вечно, застыть в моменте навсегда, ведь этого могло больше никогда не произойти вновь, однако кара за маленькую проказу всё равно настигла его моментально. Накахара показательно злится лишь больше, громче рычит и угрожающе сжимает пальцы сильнее. В душе ему весело так же, как и Дазаю, хочется ухмыльнуться, сделать что-нибудь по-детски глупое и засмеяться, ведь он чертовски быстро заражает положительными эмоциями. Вдруг давление сверху прекращается, замолкает смех и оба парня какое-то время просто смотрят друг на друга. Механик думает, что некоторые люди слишком прекрасны для этого мира. Они умеют улыбаться так, что всё вокруг сразу обретает краски, в их глазах можно рассмотреть такой же шумный волнующийся океан, тонуть в нём и не пытаться спастись. Осаму очень идёт улыбка, у него бархатный смех, который хочется услышать снова, усмехнуться в ответ и поймать эти маленькие звёздочки на дне коньячных омутов. Красиво, тянет в груди и внутри распространяется тепло до самых кончиков пальцев. Чуя даже не осознает, что случайно и почти незаметно поглаживает бархатную кожу на шее, ведёт по кадыку так аккуратно, будто у него всего лишь дёргаются пальцы. Дазай внезапно кладёт ладони на его запястья и резко дергает по бокам от своей головы, заставив того наклониться чуть ли не вплотную к его лицу. Гонщик пользуется секундной заминкой и кусает механика за нос — несильно, чисто ради шутки и тут же отпускает его руки, чтобы подняться с песка. Накахара на мгновение зажмуривается и зависает, не понимая, что только что произошло. Он что… укусил его? Серьёзно? «Почему мне достался какой-то ребёнок…» — последнее, о чём приходится подумать Чуе, когда его глаза закатываются, а с губ срывается усталый вздох. — Чтобы не расслаблялся, — вспоминает фразу рыжего, а затем встаёт полностью. Солнце уже село и стоило уходить с пляжа, — Пошли, а то мне холодно, — Осаму поднимается и протягивает руку, когда Накахара скатывается с него и принимается недовольно тереть нос. По телу блуждает приятная усталость, казалось, что день прошёл не зря. Птицы смолкли, город понемногу погружался в сон, тут и там загорались вывески полуночных хозяев — бары и клубы заманивали к себе посетителей, предлагали отдохнуть после тяжёлого трудового дня и вкусить плоды удовольствия. Где-то вдали слышится глухой рёв проносящихся вдоль улиц автомобилей — новички резвятся, устраивают дружеские пари и играют на символические ящики с пивом. Он знает, потому что когда-то в шутку принял один такой вызов, а потом не знал, куда девать двадцать бутылок с пивом, которое он не шибко любит. По пути обратно к мастерской Дазай все стряхивает с себя песок под веселые разговоры все с теми же шутками. Чуя оказался не такой сукой, как он сам желал показаться, Осаму искренне нравилось общение с ним, но в самой мастерской их встречает его прекрасная машина, Тачихара и вновь хмурый Акутагава, который весь день искал Дазая и теперь резко выдернул Осаму из его привычного дня стоило готовиться к предстоящим гонкам, заранее продумать некоторые вопросы и формальности, а заодно забрать свой куш и выигрыш. Пришлось прощаться, поэтому когда они остались с Чуей в одинокой мастерской, пока Осаму забирал свои ключи и телефон, он задержался напротив низкого механика. Накахара наконец-то шёл с пустой головой. Сегодня его почти не тревожила ни одна ужасная мысль о прошлом, он радовался и чувствовал себя ребёнком, дурачился вместе с Дазаем, плескался водой и гулял по пляжу, наконец-то не в кромешном одиночестве. Кажется, можно записать этот день в календаре как праздничный. Виднеются знакомые лампы над входом и парочка силуэтов: надо же, Акутагава тоже решил навестить их? Они с Тачихарой о чём-то забавно спорили, судя по жестикуляции одного из них, и как всё же тесен мир, что такая разношёрстная, но знакомая друг другу компания собралась в одном месте и занимается общим делом. Накахара скоро приветствует Рюноске и проходит внутрь, ожидая, когда Мичизо отдаст Осаму ключи и отправится домой. Сам же Чуя не знал, остаться сегодня в мастерской или отправится к себе, потискать котов и закутаться в одеяло, глупо улыбаясь. Он хотел бы повторить этот день когда-нибудь и это пугало: каждый раз, когда всё шло хорошо, механик настораживался. Каждый раз после счастья его выхватывала цепкими лапами чёрная печаль, какое-то событие, что переворачивало весь мир с ног на голову. Когда его отношения наладились, жизнь пошла в гору, любимое дело, знакомства, полные лёгкие воздуха — один за другим расставание, дтп, разъярённые родители, боль и одиночество. На прежде умиротворённое лице вновь легла тень хмурости и задумчивости: стоит ли сближаться с Осаму? Заводить дружбу? Что если это очередная игра судьбы? Рыжий думает, что больше не выдержит разрывов. Дазай оказывается в шаге от него, собираясь уходить. Приходится вновь натянуть улыбку и заглянуть с глаза. — Мне пора, я заскочу к тебе ещё как-то на днях. — Пока, будь аккуратнее на гонках, а то прибавишь мне работы, — усмехается он и склоняет голову в шутливой манере. Вдруг щеки касается что-то мягкое и тёплое и тут же исчезает, Осаму мельком целует Накахару в щеку так мягко и ласково, а затем сразу же отходит, направляясь к воротам. Чуя вновь краснеет и удивлённо смотрит в след удаляющемуся гонщику. Господи, что же он творит? Он же не хотел давать ему повод вновь и вновь клеится к нему, какого чёрта вообще? — До встречи на гонках. Дазай выходит из помещения и идёт к машине, где его уже ждал Акутагава. Осаму садится рядом и покидает автосервис. Автомобиль скрывается из поля зрения, а владельцу мастерской не остаётся ничего, как прислонить пальцы к щеке и осесть на металлический столик. Пара инструментов с громким стуком падают на пол, отвёртка катится куда-то под стол, но его это не волнует. Ужас и непонятная тревога накрывают с головой: что он делает? Почему это происходит с ним? «Нет, нет, пожалуйста» — шепчет он, судорожно бегая глазами по гаражу. Меньше всего парень хотел давать надежду человеку, с которым он никогда не сможет быть вместе, ведь они оба мужчины, и Чуя точно не такой. У него же даже не встал! И не нравится он ему, да. «Эстетично красивый, но не для отношений». Из памяти ускользает отрывок того, как удалось добраться до дома и завалиться в кровать: все действия были настолько привычны, словно он робот, а не человек. В голове снова роятся мысли, не хотят исчезать и грызут изнутри, однако стоит больной голове коснуться подушки, как рыжий почти моментально проваливается в сон. — Ты был здесь целый день? — внезапно спрашивает Акутагава, как бы невзначай, пока они ехали по узким улочкам. — Да, помогал по мелочи. Скучно мне дома сидеть, — Дазай улыбается как-то слишком радостно, и у него на лице все написано — дикая эйфория от проведенного дня. И ведь Чуя не давал ему намеков, надежды или какой-то ответной реакции: Осаму был доволен просто проводить время рядом с ним. — Да? Я думал, у вас с ним что-то… — Рюноске решил не договаривать о своём любопытстве, но узнать хотелось хоть что-нибудь: не очень хочется проиграть спор Шибусаве. — Пока что мы просто друзья, — Дазай улыбается так самоуверенно, и Акутагаве этот блеск не нравится. — Пока что? — Ну знаешь, — Осаму на секунду поворачивает голову к другу, — Никто не знает как может повернуться судьба в тот или иной момент. Рюноске уже значительно привык к такой самоуверенности со стороны друга, поэтому его наглость не особо удивила. Акутагава знает Чую не первый год, поэтому его берут смутные сомнения насколько у Дазая много шансов, относительно Накахары, и сомнения его явно не пусты. — Я просто знаю его. Чуя достаточно закрытый. С ним сложно общаться из-за этого, — говорит Рюноске, — А залезть в душу тем более. — От того интереснее. Все же тема личных отношений гонщика и механика интересовали Акутагаву в последнюю очередь, поэтому он переводит тему на что-то более важное вроде предстоящих гонок и его недавний выигрыш, а также никнейм, который Дазай обязан был себе придумать. Тем не менее, Осаму говорил с такой счастливой улыбкой — совершенно другой, чем неделю назад. Когда они познакомились Дазай был просто наглым харизматичным парнем, который был не против как-то глупо подшутить или сказать напрямую не самую приятную вещь. Сейчас же он был спокоен, не пытался делать вид, что он круче чем есть на самом деле, плечи его расправились, а улыбка была простой и непринужденной — вовсе не похожей на хитрую высокомерную ухмылку. Осама же прогонял в голове раз за разом все события сегодняшнего дня и однозначно чувствовал себя счастливым — они так забавно проводят время, в груди что-то трепещет и отплясывает, когда Чуя отвечает на заигрывания или очаровательно смущенно улыбается. А его слова об умершем брате и полном одиночестве вызывали лишь желание заботиться и банально быть рядом. Следующие несколько дней Дазай не смог приехать, вопреки обещанию заскочить как-то: навалилось много работ, стоило мотаться к организаторам гонок, потом исследовать трассы в Майами, но про рыжего он не забывал ни на день — пару дней назад прислал ему небольшой подарок с короткой запиской «я не забыл про тебя, маленькая вредина, просто был очень занят! Надеюсь, ты придёшь на следующие гонки, так увидимся быстрее».