Downtown baby

Пыльная улица и кромешная тьма кругом. Безлюдный участок трассы мертвенно тихий, лишь ближе к подъезду в город слышны полицейские сирены и громкоговорители — патрули поймали очередных смертников и сейчас доберутся до него. На склоне стоит одинокая фигура: взгляд стеклянный, направлен вниз в огромное кострище посредине пустыря. Оттуда слышится чей-то надрывный крик о помощи, но фигура не шевелится, а только продолжает наблюдать. Секунда и происходит оглушительный взрыв и снова крик вперемешку с чужим смехом: силуэт ожил, словно только и ждал, когда люди снизу захлебнуться в крови или будут поглощены безудержным пламенем. Он смотрит на свои ладони и видит, как те бурлят, пенятся, растворяются и стекают вниз кровавой жижей, противно шлёпая на асфальт. И смех повторяется. Чуя подскакивает на кровати и почти кричит, зажимая рот. Это всего лишь сон. Его слегка трясёт, фантомная боль ощущается реальной и острой, а смотря на свои руки и видит похожую картину: в темноте они словно так же бурлят и превращаются в мерзкую кашу. Рыжий дёргается и зажмуривается. Боже, быстрее бы это кончилось.

***

— Не подскажешь, почему я согласился? — безэмоционально спрашивает механик, залпом осушая шот и с громким стуком ставя стекляшку на стойку. Все предыдущие дни он работал, не покладая рук. Жизнь снова превратилась в одну сплошную шестеренку, что не переставала крутиться. День сурка, рутина, кошмары еще больше тянут свои костлявые пальцы к нему — это всё возвращало в то самое состояние пустой оболочки, когда ты вроде живёшь, а по факту от тебя ничего не осталось, кроме тела. За это время Дазай с ним не связывался, как и Чуя с ним — зачем, если он ясно дал понять, что никакой дружбы между ними быть не может. Изначально он и не строил иллюзий, больше понимая намерения Осаму переспать с ним, чем действительно узнать и сблизиться. С Шибусавой они тоже давно не виделись, да и не говорили ничего о том вечере, словно и ничего не произошло. Тогда почему гонщик так взбесился и впечатал его лицо в капот? Явно не от большой любви. Накахара был разочарован. Глубоко в душе он винил себя, но не знал причины и его это убивало. Именно поэтому лучшим методом лечения оказалось правило «ну а коль тебе хуёво — надерись в говно», по-крайней мере, так посчитал Акутагава, что привёл его в Люпин. Бар был полон, как и всегда после гонок: эту Чуя намеренно пропустил, занимаясь серьёзным клиентом. Кому расскажи — не поверят, что бывшие копы ступают на путь «неисправления», ещё и платят такие суммы, что некоторые выигрыши и рядом не стоят. А кто он такой, чтобы отказываться от пачки купюр? Конечно, пришлось навести справки и разузнать, действительно ли гонщик не подставной, и как оказалось, бывший майор Риккман уже как пять лет колесит по бездорожью на своём танке. И именно эти деньги Накахара решил просадить на выпивку, заказывая что покрепче, да подороже. Мичизо отказался идти с ними, сетуя на то, что «начальник» завтра будет никакой, а работать кому-то нужно. — Что по гонке? Думаю, мне не надо спрашивать, кто победил, — механик не смотрит на друга, предпочитая опрокидывать в себя алкоголь, но по его лицу было видно, что он устал. И правда, коль ночью спится плохо, можно же работать в это время, чем он и занялся, поэтому сейчас выглядел не живее трупа. Акутагаве было банально выгодно, чтобы его друзья не собачились и общались между собой, поэтому он намеренно позвал в бар ещё и Накахару, хотя Дазай вообще никого не звал с собой, и Рюноске, по сути, просто навязался с ним по пути вызвонив Чую, чтобы тот тоже приехал обсудить какие-то мелочи и просто провести время. — Всё нормально, в выходные у нас будет последний заезд среди новичков, — Акутагава держит свой стакан в руке, говоря спокойно и расслабленно. Осама вроде бы не их больная тема, поэтому Рюноске мог спокойно говорить о нем, — Да. Снова Дазай. Он, кстати, сейчас с нами, — Рюноске указывает на другой конец бара, где сидел одинокий гонщик, порой поглядывая в зал, чтобы взглядом выцепить интересующий его субъект. Дазай искал всего лишь короткой весёлой компании на этот вечер, не хотелось каких-то сложностей — и наконец уснуть уже, потому что эти кошмары и страшные рожи уже достали его по ночам. Чуя хмыкает, не поворачивая головы и продолжая следить за тем, как бармен мешает коктейли. Может, тоже устроиться в бар? А что, будет чередовать и ловить удовольствие от двух дел сразу. Он укладывает голову на сложенные руки и думает о чём-то мирском: например о том, чтобы завести ещё одного кота, об одиночестве и незаполнимой дыре в груди. О том, как его ведёт, в голове селится непроглядный туман и очень хочется курить. — Тогда почему ты сейчас со мной стоишь, а не с ним? Со мной скучно и я тебе не плачу, — говорит так, словно беседа идёт о погоде или сводке новостей. Рыжий правда не понимал, почему они разделились с гонщиком и тот предпочёл ему другую компанию. Даже сейчас он говорил довольно мало для полноценной беседы и больше занимался самокопанием. В отличие от Дазая ему не помогла бы разовая встреча с сексом или без, потому что он банально не заинтересован в этом, когда ставит себе цель выпить столько, сколько выдержит его организм. Конечно, можно было бы банально по-человечески сходить и поздравить его, так, без повода, только вряд ли его вообще будут слушать. Их пути разошлись как-то неправильно, слишком резко и беспочвенно, какой смысл начинать всё заново? Только Рюноске, словно прочитав мысли друга, начал наседать с предложением хотя бы поздороваться. Рыжий молчал, старался не слушать, но брюнет был непреклонен, и когда голубые глаза наконец смогли сфокусироваться на силуэте неподалёку, тот поднял его и пихнул в сторону их общего знакомого. Кажется, выбора теперь правда нет. Несмотря на жару в помещении, Чуя ощущал себя как-то зябко, натягивал куртку и скрещивал руки на груди, чтобы хотя бы немного согреться. Он мягкой походкой следует к цели, вставая точно перед Дазаем. Осаму не сразу замечает рыжего, однако, когда тот оказывается рядом, то не поворачивается к нему — кидает легкий короткий взгляд и усмехается. И почему он не удивлён? Хотя, в целом, было странно видеть его здесь, но кто ты мог подумать, что сам Чуя Накахара первый подойдёт к нему поговорить? — Ну что, я могу тебя снова поздравить? — несмотря на нетрезвый мозг получалось держаться почти трезво и не плутать в собственном языке. Взгляд был серьёзен, как при деловом разговоре, но постоянно не желал концентрироваться на собеседнике. Механик избегал зрительного контакта, предпочитая рассматривать какую-нибудь деталь аксессуара на чужом теле или заглядывая в толпу, — Не переживай, я много времени не займу, просто подошёл поздравить и сказать, что если хочешь, можешь приезжать в мастерскую, там сейчас Тачихара занимается, я временно на ночной. Накахара не знал, что можно было ещё сказать, чтобы его хотя бы не послали в первую минуту разговора. Как-то неловко всё это. — Что, совесть замучила? — иронично усмехается Дазай и случайно хлопает стаканом слишком громко. Чуя мнётся какое-то время и лишь удивлённо вскидывает бровь. Совесть? Неужели он когда-то и правда слишком сильно ему насолил, что Осаму теперь решил ему это припомнить. И общается он так, словно это не они проводили весело время в его мастерской, брызгаясь и гуляя по пляжу. Однако, Дазай — это Дазай. Он кладёт одну руку на задницу Накахары, подталкивая того к барному стулу и сразу же убирая, — Присаживайся. Видимо, Осаму был уже немного пьян — до состояния свинства ему ещё далеко, но теперь смелость в разы повысилась. И когда Чуя садится рядом, Дазай допивает стакан виски и сразу же выпрямляется. — Спасибо за поздравления, мне очень приятно, — издевательски произносит Осаму, сразу же меняясь в лице на более равнодушное. Ему так сложно было злиться на Накахару, но так сильно хотелось. Чуя решает опустить колкость по поводу того, что он опять распускает руки: сейчас не время начинать новую ссору, когда они ещё не разобрались в старой. Рыжий всё же присаживается и упирается локтями в стойку, кивая бармену на двойную порцию. Когда-то его угощал Дазай, теперь его очередь. — Скажи, почему ты на меня взъелся, — более утвердительно, нежели вопросительно начинает Чуя. Брови сведены к переносице в хмуром выражении, глаза блестят в свете ламп пьяным блеском, но на собеседника он всё же взгляд поднимает. Ему хочется знать, и если и правда его косяк, то постараться исправить, — После того вечера ты резко изменился, словно я сделал что-то не так. Надоел тебе? Ты не смог завалить меня и решил, что оно теперь того не стоит? Это мерзко, Осаму. Я думал, что мы можем быть друзьями. Механик начинал выплёскивать свои догадки, вытаскивая обиду наружу. Гонщик играл с ним, как с собачкой: показал новую яркую игрушку и тут же забрал, даже не позволяя потрогать. Потом ещё и шлёпнул по носу, мол, «глупое существо». Наверное, он и правда глупый, раз купился на чужую доброту. — И Шибусава мне ничего не рассказывает, Аку молчит. Все вокруг знают, блять, один я, как идиот тычусь в углы. Держу пари, что если я спрошу вон у того мужика, что случилось, он тоже знает, но не ответит. Будет молчать и осуждающе смотреть на меня. Осаму сперва кажется, что Накахара шутит и снова играется с ним — только зачем Чуе это надо в системе измерения Дазая Осаму не предусматривалось. Зато когда Накахара начинает перечислять догадки, Осаму не сдерживается и посмеивается с него. Господи, Чуя действительно его не слушал — Дазай ведь сразу сказал, что ему интересно совсем не это. Совсем не секс, но почему-то Накахара решил опустить его признания. — Ты и есть идиот, — Дазай усмехается, допивая свой виски, — Тот мужик тебе ничего не скажет, потому что ничего не знает, — затем он поворачивается к Чуе, — твоя белобрысая принцесса подрезала меня на дороге из мести за тебя. Не знаю что ты ему наплёл про меня, но это был крайне подлый способ избавиться от меня — мог бы прямо сказать, чтобы я пошёл нахуй, я же не придурок. Накахара хмурится ещё больше и бегает глазами по барной стойке. Теперь в его голове складывается пазл: мертвецкое спокойствие на лице Шибусавы, испуганный Акутагава и чертовски злой Дазай. Тацухико подрезал его, но зачем? За что он мстил, если Чуя ни разу не говорил ничего об Осаму провокационного? Пока одни вопросы получили долгожданный ответ, появились новые, ещё более трудные. — Что? — он смеётся с нечитаемым выражением на лице, упираясь кулаком в лоб. Боже, это охуенно ужасная ситуация, идиотская настолько, что в неё трудно поверить, — Я ничего не говорил про тебя Шибусаве, я вообще тебя никак не упоминал. Господи, да мы не виделись с ним за пределами гонок, что за ерунду ты придумал? И это я ещё пытался от тебя так избавиться? Мне кажется, сейчас ты что-то путаешь: это ты пытаешься послать меня нахуй ни за что, даже повод хуёвый придумал. — Зачем мне кидать тебя, если я хотел обратного? Но теперь, как ты и просил, — Дазай разворачивается на стуле всем телом к рыжему, касаясь ладонью его колена, аккуратно двигаясь вверх и сжимая бедро, — Я больше тебя не трогаю. Тут же Осаму убирает руку и снова бросает взгляд на зал, делая короткий глоток виски. Чуя снова раздражается, а прикосновение к ноге ещё больше подогревает. Его даже девушка бросила более оригинально, нежели Осаму придумал сказку, чтобы как-то избежать их дальнейшего общения. Неужели рыжий правда не достоин чего-то хорошего? Чего-то такого, что заставит его полюбить жизнь и не теряться в отвратительной рутине? Наверное, и правда идиот, раз ещё надеется на лучшее. Последней каплей становится взгляд, с которым Осаму осматривался: точно так же его единичные знакомые смотрели на девушек в клубах, когда хотели кого-нибудь снять. Понятно, парень подошёл невовремя со своими переживаниями — помешал искать жертву для траха, как мило. Не следовало слушать Акутагаву, а надо было просто уйти. — Мог бы придумать байку получше, — ему тяжело даются слова, к горлу подкатывает отвратительный ком, что мешает дышать. Почему он вообще ему поверил? Надо было сразу послать и не жалеть об этом, — Если я тебе стал не нужен, мог бы так и сказать. Я, между прочим, волновался. Но видимо, тебе и так нормально, празднуй. И я бы советовал вон ту, она безумная в постели. Последнюю фразу он шипит почти на ухо Дазаю и указывает на брюнетку в центре среди танцующих гостей заведения, а после, залпом опрокинув в себя виски, возвращается к Акутагаве. — Я в твоих советах не нуждаюсь, — выплевывает напоследок Осаму, а затем опирается локтем о барную стойку. Сейчас Дазай ни о чем не жалеет — такое представление стоило видеть своими глазами, а не чужими рассказами. Накахара просит отвалить, но чувствуя малейший холодок в свою сторону тут же прибегает с просьбами не оставлять его. Чуя уверен, что Осаму ему не нравится, но от одной мысли, что он может потрахаться с кем-то другим этим вечером он исходит ревностью. — Спасибо, охуенная была идея, — не хотелось грубить Рюноске, Чуя пытался сдерживаться, как мог, сжимал руки в кулаки и делал себе больно, чтобы тем самым немного отрезвить, — Я пошёл домой, созвонимся. Кинув на стойку внушительную стопку денег, Накахара спешит покинуть Люпин и никогда не вспоминать о прошлом. Акутагава не понимает, что произошло, но и бегать между ними не спешит. По всяком случае, не маленькие дети — разберутся сами, к тому же Рюноске даже выгоднее будет не бегать за ними. Только Шибусава действительно странный — поспорил, что они сойдутся и намеренно поссорил. Дазай смотрит вслед уходящему механику, не шибко расстраиваясь. Он был слишком пьян для грусти. К сожалению, после этого разговора у Осаму из головы вовсе вылетело всякое желание спать с кем-то этим вечером, хотя он даже не собирался ни к кому подходить — лишь пил ещё больше, пока не был вообще в слюни. Ближе к ночи подошёл к Акутагаве спросить адрес Накахары, а затем абсолютно беспечно сел за руль. Идиотизм да и только.

***

Чуя пару минут стоит на улице и гипнотизирует фонарь. Не стоило идти в этот бар, не стоило вообще верить лживым фразам, которые были произнесены специально, не стоило даже на миллиметр открывать сердце чужакам. А он только начал верить, что ещё может вернуть себя прошлого. Того, который всегда был счастлив. В груди что-то колется, наверное, это очередной осколок от заледеневшей души. Больно так, что нет сил сделать вдох. С другой стороны, а чего страдать? В голове пусто от бурлящего в организме алкоголя, перед глазами лёгкая дымка, ночь прекрасна, а он свободен. Накахара сбрасывает набранный номер такси ровно в момент, когда с той стороны слышится вопрос диспетчера, и спешно переключается на контакты: оставался только один нерешённый вопрос, который мешал в полной мере собрать мысли в кучу. — Приезжай, — голос немного дрожит, но Чуя сейчас как никогда уверен в правильности своих действий, — Забери меня, я у клуба. Молчание в трубке длится не больше пяти секунд, и, конечно же, ответ был ожидаем, на что механик довольно хмыкает. — Десять минут. — Что, даже не спросишь у какого? — стоит зайти за угол и прислониться спиной к каменной стене, как по коже мгновенно проходит мелкая дрожь от холода здания, но в данную секунду это кажется чем-то необходимым и даже отрезвляющим. — Я всегда знаю, где ты пасёшься. Жди. И правда. Чуя не выдерживает: тихо смеётся, чем вызывает у выходящих из клуба парней лёгкое волнение и притягивает к себе настороженные взгляды. Он просто пьян, просто разбит, просто потерял ещё одного человека, которому начал доверять. Съехав вниз на засыпанный пылью асфальт, рыжий неспешно хлопает себя по карманам в поисках сигареты и, благо, одна потрёпанная жизнью находится в пачке в заднем кармане. Пусть Акутагава обижается на его вспыльчивый характер, однако решение подойти к Дазаю и поговорить было самым отвратительным за последние дни. Особенно сейчас, под пьяным угаром, с оголёнными нервами, с недосказанностью в воздухе и, Чуя до сих пор не мог понять, причём тут был Шибусава и почему Дазай решил, что он с ним в сговоре? Это всё походило на какую-то второсортную комедию. На грани сознания слышится посторонний шум, такой странно знакомый, и резкий гудок автомобильного клаксона вынуждает подскочить на месте от неожиданности. До механика не сразу доходит, к кому обращается голос и чего от него хотят — неужели десять минут прошли, он же только что сел минуту назад? Сигарета в пальцах дотлела до фильтра, рассыпавшись пеплом на асфальт и едва не попав на обувь, а Чуя так и не затянулся. Приходится с расстроенным видом выкинуть этот несчастный кусок бумаги в ближайшую мусорку. — Задница затекла, — вместо благодарности, с порога начинает бубнить механик, неловко залезая на пассажирское сидение спереди. Никого из прохожих не смущал появившийся возле клуба до блеска начищенный лексус с разноцветными переливами винилов, ведь многие из них не были настолько пьяны, чтобы расхрабриться сказать что-то по поводу недавней гонки его обладателю, — Ты точно десять минут ехал? — Может причина не в моей медлительности, а в чьём-то хорошем времяпрепровождении? — Тацухико усмехается, скучающе подпирая кулаком висок и выруливая с обочины. Чуя пыхтит, пытается сфокусировать взгляд и постоянно мотает головой, то и дело поглядывая на свои пальцы. Его плечи были напряжены, а ноги упирались в пол с такой силой, будто вот-вот пробьют его до самого асфальта, хоть Шибусава и не пытался ехать со скоростью, больше тридцати двух миль в час, — Ты не поехал с Рюноске. Звучало как утверждение, а не вопрос, но Накахара всё равно мотнул головой снова и откинул её на подголовник сидения. Да, не поехал. — Я взъелся на него и ушёл. Не думаю, что стоило портить ему вечер и срывать «праздник», прося отвезти домой. — И потому ты решил испортить его мне, — от того, как на лице друга залегла тень, и брови свелись в выражении неосознанного отчаяния, блондин лишь хохотнул и поспешил его успокоить, — Расслабься, я шучу, разве могу отказать такой лапочке? — Пошёл к чёрту. Не вставай в очередь тех, кто сегодня хочет выбесить меня. Из-за каши в голове Чуя не замечает, что Шибусава повёз их другой дорогой и опустил стекло с его стороны, впуская свежий ночной воздух в машину, словно не Накахара мог бы сигануть в него при первом же порыве паники. Дорожный мост почти пуст, ведь полуночные бродяги давно разъехались по домам, яркий белый свет фонарей проносится полосками по ровной дороге, заставляя в глазах скользнуть неприятной ряби, и город сейчас кажется таким светлым и тихим. А Дазай далёким, их ссора глупой, ну и причина этой самой ссоры тоже. Кстати, раз заговорили о птичках… — Вы что-то не поделили с Дазаем? — Чуя поднимает глаза на Тацухико и замечает промелькнувшее на секунду напряжение в его мышцах. Рискованно вот так касаться важных тем, пока они в движении, но за всё время гоночной карьеры Дракон никогда не дрогнул в руках за рулём, поэтому глубоко в незамутнённых уголках пьяного разума Накахары была маленькая уверенность в безопасности идеи. Невыносимо теряться в собственных догадках и винить во всём Осаму, — Он, блять, был зол, ударил тебя, а потом нёс какую-то чушь о том, что я захотел от него избавиться с твоей помощью. Шибусава молчал, глядя перед собой на дорогу и ожидая, когда его друг продолжит. — Самая идиотская причина бросить меня. Просто, сука, прекрасная. «Я не хочу тебя просто трахнуть, Чуя, мы можем быть друзьями» — какой же я был идиот. Действительно думал, будто те дни, когда мы спокойно общались, могут стать для нас чем-то, ну…важным? Типа действительно хорошей дружбы, знаешь? А потом он бьёт тебя, посылает меня нахер нелепой отмазкой в духе «ты хочешь от меня избавиться, пожаловался своему дружку, а тот решил убить, чтобы я больше к тебе не лез». Будто бы я мог когда-то так поступить. Мог ли я? А ты не делаешь это всё проще, так как игнорируешь мои вопрос. Может ты действительно что-то имеешь на его счёт, а? Он знал: если пьяный человек начинает какую-то серьёзную для него тему, лучше дать ему высказаться, особенно, если этот человек — Чуя. Только вряд ли предполагал, что это зайдёт настолько далеко и будет настолько интересно. Дазай и правда любопытная личность с таким же непонятым гением внутри себя, способным скрывать намного больше, чем видят в нём другие. Но у всего всегда есть своя плата. — Шибусава, — блондин моргает и переводит взгляд на механика, выныривая из потока размышлений над всем, о чём ему сказали. Лексус стоял напротив нужного подъезда, на улице ни души, а Чуя не спешит выходить из автомобиля. Он должен знать, должен убедиться, узнать причину, чтобы потом поговорить с Дазаем об этом. Что, если он ошибается? — Что произошло? — Ничего такого, о чём тебе бы следовало беспокоиться. Просто маленькая месть, — как только его собирались возмущённо перебить, Тацухико убрал руки от руля и сложил их на груди, обращаясь полубоком к собеседнику и упираясь плечом в спинку сидения. На его лице сверкала лишь слабая улыбка и ни капли стыда за совершённое ранее, — Чуя, это гонки — я не буду давать ему поблажки только потому, что он новичок. Или потому, что он метит к тебе в друзья или что там между вами. И если мой воспитательный пинок не станет ему уроком, не заставит держать себя на поводке самостоятельно, то придётся это делать кому-то другому. Лучше это буду я, чем тот, кто сцепится с ним по-настоящему. Всё же укрощать строптивых моя работа. Дракон подмигивает, а после хитро щурится, ожидая реакции друга. Казалось, всё было очевидно: когда-то Дазай пытался поиграть с ним на трассе, а теперь в руки карты взял Шибусава, показывая, как шатка удача. Накахаре кажется, словно за эту минуту прошла целая вечность, пока смысл сказанных слов до него доходил. Слухи о Белом Драконе шли впереди него, и Чуя знал об этой стороне гонщика, помнил, каким тот мог быть жёстким на трассе, но не жестоким — не до мести. — Выходит, он взбесился, что ты его подрезал? А подрезал ты его, чтобы… — Показать ему его место. Всё просто. — Это было опасно, — Чуя предпринял ещё одну попытку узнать что-то ещё помимо привычного «всё просто», словно ему казалось, будто сокрытый смысл наконец-то станет ему понятен. Только чего он искал? Будто Шибусава ему сам скажет о том, как они строили планы о подставе Дазая на гонке, а механик словно забыл, даже если это будет выдумка чистой воды. — Уличные гонки вообще вещь опасная, но когда он вытворял тот трюк с поездом, задумывался ли он об этом? Сомневаюсь, что такой глупый шлепок по носу с моей стороны его подверг опасности больше, чем он сам себя, — этот разговор начал утомлять, потому Тацухико смотрит на часы и вздыхает, — Что ж, ты дома. Иди, уже поздно. И не забудь на утро выпить что-нибудь от головы. Судя по твоему состоянию, тебе пригодится. Накахара лишь открыл рот и снова закрыл, хмурясь сильнее, и дёргая ручку, чтобы покинуть лексус. Он представлял, как станет легче, если получится узнать у Шибусавы причину их с Осаму стычки, но теперь… Теперь в груди тяжелеет ещё на пару килограммов. Замок в двери совершенно не собирается поддаваться. У рыжего с попаданием всё в порядке, а вот с удержанием ключа в пальцах возникли небольшие трудности. Скользкий металл так и норовит сбежать от него и не позволить упасть тяжёлой головой в мягкие подушки или повстречать унитаз, если его настигнет похмелье. Щелчок и вот она — маленькая победа! Хозяин квартиры проходит в свои владения, неряшливо скидывает обувь и куртку, предпочитая оставить её на тумбочке: похуй, завтра уберёт. Наверное. Он решает не тревожить своих питомцев, наливает им в миски воды и насыпает корм на утро, ибо проснуться к положенному времени у него вряд ли получится, а после шествует в комнату. Голова немного кружится, в внутри растёт праведный гнев: да, он всё испортил, нахамил Дазаю вместо того, чтобы помириться, чуть не отыгрался на друге и готов прямо сейчас разбить зеркало, из которого на него смотрит рыжеволосый юноша с яркими от лунного света голубыми глазами. Он должен злиться на Дазая, ведь тот даже не потрудился сначала поговорить с ним прежде, чем строить теории, но в итоге злится на себя. Видимо, клеймо на лице просвечивается даже через кожу, если в первую очередь о нём подумали, как о чёртовом злодее из плохих сказок. — Как же ты меня достал, — шипит он и сжимает руки в кулаки. Этот человек портит ему жизнь, он его ненавидит. Что, блять, с ним не так? — Надеюсь, ты теперь счастлив? Ответом ему стала ночная тишина. Да, с отражением ты, Чуя, ещё не разговаривал. Бредишь, сходишь с ума, а всё из-за чего? Что стал не нужен? «Ты никому не нужен теперь, это нормально» — знакомый голос в голове, похожий на его собственный, будто становится голосом человека из зеркала. И Накахара срывается. Он бьёт в стену рядом и продолжает пристально смотреть в голубые глаза напротив. Глухая боль в руке совершенно не имеет значения, когда внутри тебя бушует ураган из эмоций и ненависти. Кажется, проходит вечность прежде, чем парня из ступора выводит дверной звонок. Интересно, кого могло принести среди ночи? Но гость настойчивый, ни на секунду не отпускает несчастную кнопку и действует на нервы. Чуя рычит и спешит побыстрее показать наглецу всю свою «гостеприимность». И когда в два ночи на пороге у Накахары появился пьяный гонщик, который раздражающе жал на кнопку звонка, дожидаясь хозяина, он ни о чём не думал. В голове вообще ничего не было кроме того, что Дазай хотел закончить их разговор иным образом. — Кто бы ты ни был, я сейчас оторву тебе палец по плечо, — рычит он и открывает дверь, но тут же жалеет об этом. «Кто-то» толкает его обратно и захлопывает дверь, да так, что механик теряется. Когда удаётся напрячь глаза и разглядеть чужое лицо в темноте, он понимает всю проблематичность ситуации, — Дазай? Буквально с минуту парни сверлят друг друга взглядом, не проронив ни слова. Видимо, они оба пребывали в шоке и непонимании, что сейчас должно произойти. — Какого хера ты здесь забыл? Выметайся! Чуя отходит быстрее, начиная скалиться и сжимать кулаки, явно не настроенный на общение сейчас. Внутри него начинает бурлить от негодования, ведь в его дом так вероломно вторглись среди ночи, хочется пинками спустить незваного гостя с лестницы, однако Осаму толкает его к стене и крепко хватает оба запястья, не давая вырваться и отбиться от него — губы сразу же касаются губ Накахары, затягивая его в пьяный, но такой страстный поцелуй, даже если он ничего не понимает. Дазаю приходится очень сильно наклоняться, чтобы достать до низкого механика и не дать тому сбежать. Они целуются так, что под веками зажигаются звёзды, голова становится тяжёлой, а сердце бешено ломает рёбра. Алкоголь не даёт мыслить трезво, отключает разум и даёт волю эмоциям: Накахара, шокированный резкой выходкой, оказывается сбит с толку и даже забывает о грубом выпроваживании гонщика, а лишь приоткрывает рот и из-за этого позволяет Осаму углубить поцелуй. Он не понимает, что начинает неловко и порой агрессивно отвечать на неожиданную ласку, хочет хотя бы так отомстить за испорченные нервы. И боже, его целует парень! Впервые в жизни и ему это, чёрт побери, нравится: до безумия, до жара в груди и бегущих по нервам искр. Хватка с запястий пропадает почти сразу, но Чуя ещё немного стоит так, пребывая в ступоре, пока собственные ладони не оказываются на чужих плечах и ощутимо сжимают ткань одежды. Он не знает, что делает, почему Дазай сейчас в его квартире, так желанно целует, а Накахара всё спускает с рук, ещё и поддаётся на его чары. Они пьяны не только алкоголем, но и этим моментом, даже если завтра он навсегда исчезнет из памяти. Рыжему трудно признать, что Осаму сумел привлечь внимание своим дурачливым поведением тогда на мойке. Он был добр, предложил помощь и с радостью сходил на экскурсию по пляжу, даже если не любил его. Дазай говорил, что мысль о других мужчинах его никак не волновала, он относился к ним так же, как девушкам — хотел и любил, а у рыжего это никак не укладывалось в голове. Он любил женские формы, мягкую грудь и длинные волосы, любил их нежность или наоборот пылкость. И тут появляется неизвестный гонщик, который решает сделать всё, чтобы владелец мастерской обратил на него внимание. Дазай ожидал чего угодно, думал, что от неожиданности Чуя приложит его о ближайшую поверхность стены, но Накахара неожиданно лишь тлеет в руках и становится мягким — да настолько, что Осаму может не бояться и отпустить его запястья, осторожно обнять за спину, не отрываясь. Чуя позволяет ему сменить положение и поцеловать себя более страстно, более мокро, прижаться всем телом, шумно дыша в лицо и целовать его так внезапно и мягко, как он любит: медленно и долго. Дазай невольно запускает одну ладонь в рыжие волосы, придерживая его голову с локонами, медленно перебирая их. Механик пытается осознать, понять себя и свои ощущения, когда совсем тихо стонет от ладони в волосах, но не может собрать мысли в кучу. Ему не противно, он не думает, парень ли перед ним или кто-то другой, достаточно знать, что это Дазай, тот самый наглый и бесцеремонный брюнет с горящим взглядом и стремлением быть первым на финишной полосе. Если бы он не был пьян, то Осаму совершенно точно летел бы сейчас с лестницы. Хотя Дазай хотел сейчас быть где-то дома и высыпаться после приятного вечера, он не нашёл ничего лучше, кроме как приехать к Накахаре и заставить его поцеловать себя. Возможно, это поможет ему уснуть этим вечером. Только в планы организма не входили такие метаморфозы, и спустя несколько секунд Осаму отстраняется от Чуи, одной рукой упираясь в стену, второй придерживая рот, он чувствовал себя, как ведро с помоями, даже отдышаться не получалось. — Упс, — слишком пьяно отшучивается Дазай, — Я, наверное, совсем немного перебрал. Осаму уже и не думал как поедет домой, скорее всего, он потом и не вспомнит. — Ебанутый, — насколько это возможно, смеётся Чуя. От его былой ненависти и гнева не осталось и следа. В голове пусто, даже собственный-чужой голос стих в мгновение, когда его потеснили иные мысли. Накахара берёт гостя за руку и ведёт в ванную, включая маленький слабый светильник, чтобы так не резало глаза. — Умойся и приходи в комнату — просто выйдешь и прямо до двери. Только не засри тут всё, иначе пойдёшь спать на ковёр у входа. Дазай с трудом отлипает от рыжего, стараясь удержаться на ногах и не наблевать попутно в ванну — не хотелось, чтобы этот сумасшедший вечер так закончился, тем не менее, Осаму нравится происходящее. Он старается протрезветь несколько минут и дышать ровно, последние они его пугала темнота и одиночество, поэтому переезжать от Рюноске он не спешил. Но перспектива уснуть у Накахары, а не какой-то незнакомки или незнакомца его прельщала намного больше. Ноги у Чуи ощущаются ватными, такими мягкими и невесомыми. Тело хочет отдыха, в тёплую кровать, и Накахара слушается, рухнув на спину на расправленную постель и ожидает возвращения Дазая. Осаму заканчивает и направляется в комнату к Чуе, который, кажется, уже заснул — а если не заснул, то был близок к этому. Дазай скидывает с себя куртку, обувь и очень неаккуратно ложится рядом, обнимая механика, как какую-то игрушку, с которой ему было не так страшно. Впервые преобладает спокойствие, и Осаму может спокойно заснуть. Пару минут рыжий, не смыкая глаз, смотрит в потолок. В комнате так темно, что даже при сильном желании не удастся рассмотреть собственные руки, но Чуя видит: скопление теней, норовящих подобраться ближе, уже тянущих к нему окровавленные руки. У них большие длинные когти, похожие на острые иглы. Они вцепляются ими в жертву и начинают рвать на части, а ты не умираешь и вынужден кричать от боли. Он не выдерживает и закрывает глаза. В голове пустота, ему не страшно и он готов ко встрече с собственным прошлым, с его демонами, но… ничего не происходит. Рядом кто-то ложится, кто-то тёплый и бесстрашный, коль не побоялся пройти сквозь густую склизкую жижу в его комнате. Тени рассеялись вмиг, а тело накрыла ужасная усталость, двигаться не хотелось совсем. Однако Чуя подтягивает к ним одеяло и падает в чужие объятия, чтобы наконец-то забыться долгожданным сном.