Downtown baby

Чуя всю ночь не может сомкнуть глаз, сжираемым собственными мыслями и горьким привкусом отчаяния. Да, они не давали клятв друг другу, даже не встречались, но если Дазай действительно ощущал к нему что-то, что Накахара никак не мог признать, тогда в чём причина этого поступка? Неужели его боль стоила пары минут нежностей в чужих руках? И Шибусава… Это ужасно, низко, подло, и, блять, какого хера вообще волнует? Он прячет лицо в плед, зарывается носом в мягкую материю и еле сдерживает рвущееся наружу чувство: хочется позвонить, накричать, обозвать последней сукой и послать прямо сейчас прочь из его жизни. Рыжий, чёрт возьми, тоже имеет чувства, умеет любить и умирает где-то там в глубине души, когда его вот так забывают буквально через несколько часов после незначительной ссоры. Да, он сложный человек, со своими страхами, со скверным характером и целым багажом проблем, с которыми, видимо, Дазай и правда не захотел возиться. С другой стороны его можно понять — зачем сдерживать себя, если хочешь чего-то? Гонщик может себе это позволить, ведь у него нет таких проблем, как тараканы в голове и личная планка унижения самого себя. Механик снова тихо подвывает, когда кажется, что наплыв эмоций вот-вот разорвёт его. Но самое болезненное — это осознание, что беспочвенная гадкая злость на самом деле является липкой всепоглощающей ревностью. Он бы тоже желал оказаться в его руках, коснуться носом щеки, просить и шептать остаться с ним подольше и навсегда уснуть в безопасном и тёплом кольце рук, как когда-то ночью в тёмной квартире, но боялся, что когда-нибудь эта чувственная мозаика разобьётся на тысячи осколков и больно вопьётся в каждый сантиметр смертного тела. И каждый день в нём борятся два этих чувства, и ни одно из них никак не может в полной мере занять лидирующую позицию, оставляя хозяина метаться из угла в угол и пытаться понять себя. И чем больше Чуя думает об этом, тем чаще накатывает осознание, что, кажется, он чертовски гей на Осаму. Щёлкает замок где-то внизу и слышится грохот поднимающихся входных ворот. Тачихара решил сегодня прийти пораньше и найти своего друга, узнать, в порядке ли он и как вчера прошёл их разговор с Дазаем. Он бегло осматривается и понимает, что Чуя, похоже, не спускался со второго этажа: уже десять утра, что совершенно на него не похоже. Мичизо тихо поднимается по лестнице и становится у двери, прислушиваясь. Эта тишина пускает холодок по спине, ведь Накахара может вести себя только в двух случаях, и либо он снова провёл бессонную ночь, либо случилось что-то непоправимое. — Чуя, ты не спишь? — парень старается звучать менее обеспокоенно, чтобы не накалять обстановку заранее, ведь если ему и правда плохо, то будет лучшим вариантом просто позволить побыть наедине с собой. За дверью что-то гулко падает, видимо, мелкое и незначительное. Наверное, он и правда не желает никого видеть и таким образом решил намекнуть Тачихаре, чтобы его не беспокоили. Что ж, не остаётся ничего, как именно так и поступить. Он вздыхает и пускается обратно, теряясь в догадках и гипнотизируя смс на телефоне, где Шибусава просил его «поучаствовать в их маленькой авантюре», а вот какой — так и осталось секретом. И судя по всему, теперь Мичизо крупно вляпался по самые уши, не имея ни малейшего понятия что он делает и для чего. «Херовый я друг» — пальцы сжимают переносицу и потирают пластырь, пока рыжая голова забивается разного рода безрадостными мыслями: а что если Тацухико не прав и они сделают только хуже? Вдруг Чуя никогда не почувствует ничего к Осаму и не ответит ему? Или Дазай уедет, оставив между парнями недосказанность и серьёзные обиды? Тем не менее, следующим утром, несмотря на усталость от недосыпа и дикое похмелье, Дазай, как и обещал, собрался в мастерскую. Шёл он туда, как на канонаду — в голове пришлось балансировать между желанием сразу же начать извиняться и тем, чтобы полностью проигнорировать случившееся, но ведь это неправильно. Ебаная Рапунцель — однажды Дазай действительно сломает ему что-то, чтобы ходить не мог пару дней и не мешался на дороге. Поэтому, ничего не придумав, Осаму оказывается в мастерской, выравнивая своё дыхание и не снимая очки. Так будет легче. — Привет, Тачихара, — брюнет здоровается с рыжим, надеясь, что тот знает или хотя бы догадывается о том, что всё это план, если же Чуя уже успел нажаловаться ему. А если нет — то теперь и к нему Дазай попадёт в опалу. — Я пришёл за машиной, — Осаму слабо кашляет, словно ему неловко. Отчасти так и было: не хотелось бы пересекаться с Накахарой. Удивлённый взгляд жёлтых глаз устремляется точно к гостю, что выглядел немного… помято. Хотя неудивительно, особенно после того, в каком состоянии к механику попала его ауди. — Доброе утро, Осаму, — сдержать расслабленную улыбку оказывается трудно, да и зачем, если с ним и правда всё в порядке. Они-то с Чуей думали, что могло произойти с безумным гонщиком, если он отказался лично передавать в руки свою малышку. — Да, конечно, сейчас принесу ключи. Мичизо пытается отыскать взглядом нужный ему предмет, позднее осознавая, что, похоже Накахара оставил их в верхней комнате. А вот теперь возникает ряд проблем… — Слушай, что-то мне подсказывает, что ключи сейчас у Чуи, а он… Со стороны лестницы неожиданно раздаётся громкий хлопок. Не нужно быть Шерлоком, чтобы понять, кто является источником этого шума: ступени скрипят под чужим весом, напряжённые шаги кажутся тяжёлыми и будто наполненные свинцом мышцы тянут их вниз. — Тачихара, займись деталями, — низкий голос наполнен плохо сдерживаемым гневом. Механик спускается со второго этажа и выглядит так, словно всю ночь подрабатывал призраком в старом замке: тень усталости и явно бессонной ночи пролегла под глазами, кое-где ранки на потрескавшихся губах были свежими и блестели в солнечных лучах. Кажется, всё вышло хуже, чем они могли предположить. Дазай замер, когда послышались чужие шаги, а когда он увидел Накахару на лестнице, то по телу вообще пробежала слабая дрожь предвкушения. Нет, Осаму знал, что явиться сюда на следующий день дерьмовая затея, но сейчас именно факт неведения и непредсказуемости очень пугал его. Дазай не знал, что случится, а старые воспоминания рефлекторно заставляли его замереть и ожидать чего угодно: никогда не предугадаешь за что на тебя обрушится божья кара, за что тебя накажут на этот раз. Поэтому общение с Чуей также было похоже на минное поле, Дазаю было очень жаль, он сильно хотел попросить прощения и постараться объясниться, что ничего не было, но в миг его сковало и разом он ощутил весь спектр эмоций, возвращаясь к ледяному равнодушию, когда его отпускает. И появляется осознание того, что все это банально того не стоит. — Но я же… — Мичизо пытался оправдаться и напомнить механику, что он вчера разобрал всё, что пришло из недостающего в мастерскую, не осознавая масштаба происходящего и надеясь на благоразумность своего друга. — Там… — Я сказал сейчас же, — рычит рыжий и буквально взглядом собирается убить не понимающего намёков товарища. Да, он был груб, агрессивен и местами ужасен в своих поступках, словах, жестах или действиях — и его окружение знало об этой черте. Но никогда ещё не доходило до драк и ссадин, так как Чуя ранил только словом, предпочитая никогда не поднимать руку, насколько бы от этого ни зависела его жизнь или репутация. Тачихара не стал испытывать судьбу и поспешил оставить их вдвоём, напоследок посылая Дазаю сочувствующий взгляд. И когда Тачихара покидает их компанию, Дазай не двигается с места, всё также опираясь боком о стол и складывая руки на груди — он только окидывает механика беглым взглядом, спрятанным под очками, и молча ждёт. Видимо, действительно стоило прийти не сегодня или же снова попросить Акутагаву... Просто трусливо сбежать? Чуя нечитаемым взглядом смотрит будто бы сквозь Дазая. Он слышал голос гонщика, когда только собирался покинуть своё временное убежище и долго сомневался, стоит ли вообще сейчас добивать себя подобной выходкой, но «друзья» не оставили ему выбора. Они молчат какое-то время, пока у Накахары на кончается терпение. — Забирай её и проваливай нахер отсюда. Я не хочу, чтобы ты здесь когда-либо появлялся. И под здесь я имею ввиду Майами. Можешь даже своих шлюх забрать, раз, в отличие от меня, они ответили на твой флирт и подставили задницу, — рыжий начинает резко, надрывно и с глубоким вздохом, выпаливая всё, что сейчас ноет в груди. В руках блестит та самая связка ключей, но чтобы её взять, придётся подойти к разъярённому зверю чуть ли не вплотную и отдать себя на растерзание. Однако жертв не требуется: Чуя судорожно снимает обе перчатки, комкает их и вместе с ключами откидывает в сторону, открывая вид на сотни мелких шрамов и не осознавая до конца, чего хочет этим жестом добиться. Наверное, он хочет, чтобы Дазай это запомнил, как сейчас выглядит его сотканное из разорванных кусков ещё бьющее сердце — так же болезненно, ужасно и отвратительно. — Если хоть одна живая душа узнает обо мне и этом, я клянусь, что достану тебя из-под земли и ты пожалеешь, что я вообще начал тебе доверять. Кстати, понравилось трахать моих друзей? Всё лучше, чем просто общаться со мной, да? Они хотя бы не мелкое агрессивное животное с манией величия и синдромом недотроги, правда, так ты думал? Спасибо, что снова указал на мои недостатки, молодец. А теперь съебись с глаз моих, я не хочу тебя знать. Чуя психует. Живо так психует — вызывает раздражение и желание заткнуть его, но Дазай молчит, не желая оправдываться. Более того, ему казалось, что в конце Накахара заплачет, и Осаму ничего не сможет с этим сделать. Накахара выплёскивает всё, что накопилось за эту ночь. Он правда пытался сдерживаться, не хотел вот так не разобравшись накидываться на Дазая, обвинять во всех смертных грехах и устраивать скандал, но в нём сейчас говорили обида и злость за обман и игру на только-только зарождающемся доверии. — Всё сказал или что-нибудь ещё? Если нет, то я поехал, — Дазай говорит так спокойно и рассудительно не только из-за похмелья. Он снимает с лица очки и со вздохом поднимает свои ключи с пола. — Кстати, друзей оскорблять нехорошо. Механик рычит и ощутимо сжимает кулаки. Проходит буквально секунда, как Дазай оказывается завален на капот и вжат в блестящую обновлённую крышку собственной машины. Он давит сильно, нависает сверху и старается унять дрожь в руках от распирающей его ненависти. Больше всего его поражает не то, что Осаму совершенно никак не реагирует, а ужасный холод в его глазах. И что-то внутри обрывается с громким звоном разбитого стекла.Какого чёрта гонщик думает, что имеет право поступать с ним так, как захочет, играть на нервах и рассчитывать, что это всё сойдёт ему с рук? — Не смей меня попрекать, ублюдок! — пальцы до треска сжимают куртку и упираются костяшками в районе ключиц, а сам Накахара позволяет себе навалиться всем весом и не позволить брюнету просто так сбежать. Прерывистые вдохи вырываются из груди, зрачки расширены и почти заполонили прежде яркую небесную гладь радужки: кажется, что подкинь спичку и Чуя мгновенно вспыхнет. — Почему, почему, Дазай? Что, блять, с тобой не так? Тебе нравится смотреть за тем, как страдают другие? Тебе нравится видеть меня таким? Что мешало быть моим... другом? Дазай смотрит на гневное лицо перед собой и не понимает, что происходит. Как он вообще оказался втянут во всё, почему это вообще начало происходить? Всё ведь было нормально, пока Чуя не начал вести себя, как идиот, то ревнуя, то отталкивая, и пока Шибусава не решил вмешаться. Но ни одного ответа ему не дадут, и приходится который раз смириться с тем, что другим на его мнение и чувства абсолютно насрать — что он там думает, что чувствует. Он ведь мудак, всё делает хуево, всем портит жизнь. Рыжий повышает голос, пару раз прикладывая нерадивого гостя о капот. Как же хочется ударить его, разбить нос и насладиться видом крови на чужом лице: вдруг это принесёт хоть каплю удовлетворения, позволит выплеснуть разрывающие на части чувства. И он решает, что должен это сделать. Чуя отпускает один край кожанки и крепко сжимает кулак, замахиваясь. Кажется, что сейчас всё закончится: механик успокоится, насладится этой прекрасной картиной и навсегда отпустит, вычеркнет из своей жизни этого человека. Но Чуя не успевает ударить его первым. Дазай приводит Накахару в чувство несильной, но увесистой пощёчиной с характерным звуком по всему помещению, заставляя отпустить свою куртку и отойти от автомобиля. — Ты мудак. Сам же просил меня отстать от тебя, — рычит Дазай, внезапно коснувшись напрямую кожа к коже запястья рыжего, сжимая достаточно болезненно, не замечая того, что Накахара действительно, может, сейчас в истерике и не слышит его. — Почему ты думаешь только о себе? Почему ты ни разу не подумал о том, что мне может быть больно? Накахара на секунду даже замирает, ощущая покалывание и неприятную резь от удара, однако, это действительно привело его в чувства — как минимум теперь Чуе не хочется выяснять отношения на эмоциях. Он толкает Осаму, отходит от автомобиля в гробовом молчании, а после спешно удаляется наверх, хлопая дверью. Хочется расцарапать себе грудь и выжечь дотла каждую частицу, хочется кричать и злиться: на окружающих, на чувства и на самого себя — на человека, который никогда в жизни ничего не мог сделать правильно. Что есть «правильно» в его жизни? Гонки, репутация, дорога к славе, выложенная кровью близких людей? Громкое имя, что теперь является лишь набором букв на мёртвом таблоиде? Это правильно? «Лучше бы ты сдох» — проносится в голове Дазай, вспоминаются старые слова, набатом звучащие на протяжении стольких лет — «такой же мудак, как и твой отец». Это клеймо повисло на нем при рождении и его нельзя было никак снять, стереть или вырезать, у Осаму не было возможности оправдаться или искупить вину за свое существование, как бы он ни пытался, сколько бы хорошего не делал для других, пытаясь любить, несмотря на то, что всю жизнь его учили только ненавидеть. Дазай пытался уничтожить это клеймо, уничтожив себя, но словно сама жизнь смеётся над ним и не даёт избавиться от этого, заставляя мучаться с ним каждый день. Дазай прочувствовал это так, словно действительно вчера трахался с Шибусавой и сейчас должен это как-то оправдывать. Но Чуя просто эгоист, которому всего мало: мало внимания, любви, флирта, подарков. Он ничего не даёт взамен, а если лишается этого нескончаемого источника благодати, то начинает вопить, что его несправедливо обделили. Дазай ему ничего не должен. Да, Осаму знал, что состоится не самый приятный разговор. И поэтому не хотел идти сюда, но посчитал, что так будет правильно — он не трус и не подлец, чтобы сделать хуйню и прятаться от последствий.

***

Чуя хлопает дверью и закрывает её на замок, опираясь плечом на холодное дерево. Лёгкие горят от избытка кислорода, перед глазами мокрая пелена размывает окружение. За ним никто не пойдёт, он это знает, но перестраховаться стоит: тело наливается непонятно откуда взявшейся тяжестью, земля тянет его к себе и протягивает холодные руки, что не поддаться оказывается невозможно. Снизу слышно, как автомобиль срывается с места с громким скрежетом — кажется, Дазай и правда хочет убраться подальше от этого места, лишь бы больше никогда не видеть ни эту мастерскую, ни причину своих волнений, хотя казалось бы Накахара просто не хотел пересекать черту, которую расчертил: зачем портить всё вот так, если вам было хорошо и без слов о любви и отношений? Осаму приехал из другого города и надеялся покорить за один день не только самые опасные трассы, но и чужое сердце? Они живут не в сказке, где прекрасный принц спасает принцессу поцелуем и влюбляет её манящим взглядом голубых глаз. Реальный мир жесток и всегда будет делать больно тем, кто посмеет возложить слишком большие надежды на себя или окружающих. Настоящая жизнь сложнее, запутаннее, с десятью тысячей дверей, а в руке только один ключ, способный открыть неизвестную дверь. Но почему-то Дазай этого не видел или не хотел видеть, предпочитая долбиться именно в закрытую, а как только та спустя пару попыток смогла ответить лишь на бережное отношение и начала раскрываться, впускать в свой потаённый мир — как следует дёрнуть и сорвать с петель, разбивая в щепки старые швы и надколотые доски. И после этого эгоист из них Чуя? В отличие от гонщика он думает и о нём, защищает от себя самого, от своих страхов и демонов, от судьбы попасть в стальной капкан желаний рыжего. Не всегда то, чего ты хочешь должно доставаться по первому щелчку пальцев, даже если хочешь лечь костьми ради цели. И парень не хотел быть тем, кто научит простой истине Осаму, с которым они знакомы лишь по глупому стечению обстоятельств. В комнате тускло и мрачно. Яркий солнечный свет слишком слабо пробивается сквозь плотные шторы, проскальзывает лишь в низине под не скрытой тёмной тканью и выстраивается в золотистые лучи и полоски. На диване хаос, подушки раскиданы, плед сбит в ком у края и вот-вот окажется на полу, стоит лишь немного его коснуться. Вся гостевая представляла собой уголок души Чуи — такой же захламлённый и словно чужой, укромный от посторонних людей, от чувств и эмоций, такой же одинокий. Прежде мягкий диван кажется холодным камнем, стоит лишь коснуться обезображенной кожей бархатной поверхности: он впервые за несколько лет прикасается к чему-то наживую без перчаток, сначала лишь кончиками пальцев, чтобы после положить ладонь и надавить. На запястьях ещё ощущается жар крепкой хватки гонщика, словно кольцо из пальцев до сих пор сжимает трясущиеся руки. Содрать кожу, расцарапать, вынуть нервы, лишь бы не ощущать этого, избавиться от зудящего чувства или с помощью боли пробудиться ото сна. Щёлкает кремень зажигалки, тлеет сигарета. Пепел дымчатыми крупицами в замысловатом танце опускается на стоящую на полу пепельницу. Голубые глаза следят за маленькими еле-заметными солнечными зайчиками на потолке: на столе боком к окну лежат очки Осаму, что тот подарил не так давно. И до него доходит — вот что не даёт вдохнуть полной грудью. Пальцы сжимают чокер на шее в небольшой заминке и с силой дёргают. Замок расстёгивается и брякает о пряжку, когда Чуя откидывает его в угол, но дышать легче не стало, хоть и значительно спокойнее. Он выберется. Всегда выбирался. Дазай уезжает в смешанных чувствах — в душе одновременно грелась злость, обида и дикое раздражение к Чуе. Блять, какого хера вообще случилось? Осаму резко тормозит посередине дороги, как только выезжает с мастерской и оказывается возле какого-то дома. Из-за резкой остановки ауди в спину сигналят и кидаются пожеланиями поскорее лишиться колёс за подобные пируэты, поэтому приходится съехать на обочину, посильнее вцепившись в руль. Всё было так отвратительно — Осаму совершенно не знает, что будет делать дальше, когда выиграет и получит кучу денег, поскольку в гонках он всё чаще намеревался разбиться, а не победить. Поведение Чуи ставило его в такое ублюдское положение, при котором Дазай оказывался ненужным, лишним и вновь мудаком, словно все его слова и попытки найти немного любви и понимания изначально были провальны и тщетны: смешной Дазай, неужели ты правда думал, что ты достоин любви? Смирись с тем, что ты её не заслужил, смирись с тем, что твой удел быть вечно одиноким и тонуть в чужих глазах. Он ведь не был виноват в том, что Шибусава решил так по-идиотски пошутить, не был виноват в том, что Накахара такой идиот, который сперва отталкивает его, а потом ревнует и устраивает громкие истерики. Стыд также сопутствовал этому переживанию — дикая вина за свою несдержанность и за удар сейчас пробрали Дазая полностью, он поступил, как самый настоящий мудак. Он не должен был выпускать эмоции наружу, не должен был давать себе слабину перед идиотским планом Шибусавы — стоило сразу объясниться, что всё было шуткой, в которой тот участвовать изначально не собирался. Но на обратной стороне медали сверкал огромный блестящий эгоизм Чуи, который всё испортил первый и запустил эту череду скандалов и недопониманий. Дазай уже ничего не понимал, ему надоело бегать вокруг да около, хотелось спокойной жизни в кои-то веке. Спустя несколько минут гонщик унимает злость в груди и снова съезжает на дорогу, на этот раз направляясь к себе домой. Стоило сказать спасибо Акутагаве за то, что нянчится с ним, как с ребёнком.

***

Дни шли, солнце сменялось грозами, волнующий шум пальм то затихал, то вновь пел лишь им известные песни. Майами жил, кипел событиями: гонка за гонкой, погоня за погоней, вой сирен в ночи и рычание полицейских четырёхколёсных монстров, запах жжёной резины и радость толпы зевак, что раз за разом оказывались невольными свидетелями опасных игр на улицах. Наблюдая со стороны ты никогда не сможешь оценить риск и жгучий адреналин в крови, поэтому всегда будешь видеть лишь детскую игру с взрослыми ставками на жизнь. И эти ставки не бывают оправданными. Чуя перестал появляться на заездах, предпочитая отдавать всё время работе. Он не скрывал, что гонки его не интересуют, а редкие посещения были лишь просьбой друзей, с которыми сейчас, увы, пришлось завязать. Но невозможно было не ощутить взгляд рубиновых глаз на затылке, когда покидаешь место сборов сразу же после финиширования: Шибусава не попадался на глаза, не звонил и не писал, понимая, что друг пытается бороться с собой или же смирился с участью проигравшего. Как это же видел Дазай — не открыто, лишь изредка цепляясь взглядом, если Накахара всё же появлялся как сопроводитель оставшегося в одиночестве Джуничиро, но явно заинтересовавшегося занимательным видом спорта. Танидзаки тянулся к Осаму, ведь он был первым гонщиком, с которым тот познакомился, не считая Шибусавы или Тэтте, а ведь брюнет столько интересного рассказывал про свои приключения! Только юный дизайнер не понимал, почему друг исчезал в толпе, когда всё подходило к концу, а разговор заходил про Дазая, однако подобное напряжение порождало неприятный тяжёлый осадок, ведь когда-то он думал, что эти двое хорошие друзья. Им не о чем было говорить, Чуя не желал больше ощущать на своей коже чужие прикосновения и взгляды — ему казалось, что все теперь знают его тайну, видят, осуждают. Перчатки снова туго стянули кожу ладоней, не позволяя ни единому шраму оказаться на виду. Кажется, даже его сердце покрылось новой коркой, судя по холоду к окружающим и строгому взгляду, однако клиентов это не отталкивало, кроме одного, да и сам Накахара отказал в обслуживании чёрной ауди без объяснимой на то причины. «Одним больше, одним меньше, я ничего не потеряю, а постоянно собирать его тачку по кускам уже заебало» — спокойно отвечал механик на вопрос Акутагавы, когда тот вновь пригнал к нему автомобиль Осаму в относительно плачевном состоянии. Да, отказывал скрепя сердце, да, возможно, потом будет жалеть, но это всё будет потом — и поэтому волновало в меньшей степени. Горькая обида засела где-то в самом уголке души: случившееся Чуя предпочитал никак не комментировать и в принципе постарался забыть, выдернуть любую мысль и воспоминание о гонщике из подкорки мозга, совершенно не задумываясь о последствиях: даже Тачихара видел, насколько сильно его друг закрылся и стал агрессировать на любую попытку вывести того на диалог. А всё потому, что Накахара сам создал себе врага. Тем временем Дазай подбирался к вершине с завидной скоростью и удачей: раз за разом ему удавалось оставлять соперников позади и заставлять их глотать пыль из-под колёс, а после разочарованно пыхтеть в тени, пока все лавры доставались загадочной тёмной лошадке из чужого города. Ему нравился вкус победы, запах алкоголя и постоянная шумиха вокруг, отблески фар, неон подсветки и белый туман в ночи от дрифтующих по асфальту соперников. Он ловил настоящее удовольствие, забываясь вечерами в барах, отрываясь днём и лишь иногда оставаясь в ночи со своими собственными мыслями и страхами. Но сладкая награда в лице рыжего механика, полирующего его автомобиль, явно стоит всего, что происходит. И совершенно точно Чуя понимает, как близок к проигрышу: липкий страх потерять всё вызывает в нём настоящую панику, что дни до очередной гонки напоминают сплошной кошмар. И если днём он мог посвятить себя работе, но ночи становились настоящей пыткой, ведь есть только два состояния — либо ты умираешь от усталости и желания рухнуть прямо на полу, либо воешь в углу гостевой от невозможности заснуть из-за навязчивых мыслей. И в очередную бессонную ночь в голову Чуи кусачей змеёй пролезает единственное возможное решение, способное хоть как-то изменить ситуацию. Дазай чувствовал себя в детском саду, когда обида проявляется молча с недомолвками и неумением прямо говорить, что не нравится и что происходит. Он не собирался подходить к Чуей первым и снова пытаться помириться — ему хватило того, что его два раза послали нахуй, обесценили, выставили ублюдком и теперь тихо ненавидят за то, что он пытался ему помочь. Пьянки и веселье не приносило удовлетворения — скорее наоборот. Дазаю поскорее хотелось скрыться от этого и найти немного успокоения, забиваясь в угол, как маленький ребёнок, желающий обрести комфорт и безопасность, доброту и сочувствие, пока на смену ему не приходит осознание, что в этом мире он может рассчитывать лишь на себя, и это единственный вариант выжить. Поэтому Дазай отпускает ситуацию.

***

— Есть деловой разговор. Ему не нужно приветствие, чтобы показать своё отношение к происходящему. Заброшенный пустырь за пределами города пестрит разными цветами бледно-оранжевых и коричневых оттенков, забавно кучкующимися кустарниками и еле-еле распускающимися деревьями. Не лучшее место для встречи, но для того, чтобы раз и навсегда поставить себя на нужное место и показать, чего он на самом деле стоит, вполне подойдёт. Накахара прячет руки в карманах куртки, потому что чёрт бы побрал эту предательскую дрожь — нельзя показать сопернику свой страх и полное осознание никчёмности в вопросе рейтинга, так как уже по самодовольному лицу напротив стало ясно, насколько Осаму самоуверен. И свидетели в лице толпы зевак совершенно не расслабляют. Чуя ходит по чертовски тонкому льду, стоя посреди дороги напротив Дазая с мертвецки спокойным выражением на лице, будто не он час назад готов был биться в истерике и головой об стену в попытке поставить мозги на место. Первые несколько дней после принятого решения вызвать Дазая на заезд прошли в адских пытках: парень привыкал к виду своей когда-то горячо любимой малышки, что простаивала уже как несколько лет без движения и какой-либо ласки со стороны владельца, а последующие часа так четыре до встречи учился подавлять неприятное копошение внутри при ощущении холодных руля и сидений. Господи, и зачем он только полез в это дерьмо? За три дня до этого на телефон гонщика поступило сообщение с координатами места и короткой припиской «в твоих же интересах приехать», присланное со знакомого номера: Чуя долго смотрел на пресловутую стрелку в смс, никак не решаясь вместо точки в их истории начертить запятую и предложить очередное пари. Всё было просто: если выигрывает механик, то Осаму будет вынужден уехать из Майами и забыть обо всём, что здесь когда-то было. А Чуя… Чуя уже и так продался этому дьяволу, вынужденный теперь пожинать плоды своего решения, готовиться к унизительной работе и потере собственного достоинства. Уговор есть уговор — раз брюнет так хочет, чтобы механик мыл его ауди, значит, стоит поставить это же условие на кон, ведь рыжий совершенно точно не рассчитывал на действительно серьёзные намерения Дазая. А вот наиболее вкусной наградой могло стать безоговорочное лидерство и первое место в таблице рейтинга, ведь Накахара собирался предложить знакомство с давно канувшей в лету легендой гонок. Порой расставание действительно проходит болезненно, даже если оно неизбежно. Поэтому Осаму смирился, ещё несколько раз проведя вечер в баре вместе с Шибусавой, чтобы обсудить с ним что-то не касающееся Чуи и их тараканов, как бы Тацухико ни желал этого. А затем ему внезапно приходит сообщение на телефон, которое Дазай очень хотел проигнорировать, но не смог. Стало действительно любопытно, и что скрывать — попросту не хотел упускать такой возможности. — Перейду к сути. Хочешь встретиться с Арахабаки лицом к лицу и рискнуть всем ради этого заезда? Я могу всё устроить, только придётся внести небольшую плату. Что скажешь? — К тебе больше никто не заезжает и ты уже не знаешь, как заработать? — первое, что приходит на ум Дазаю. Он, конечно, предполагал, что теперь Накахара лишится огромной части дохода после того, как гонщик перестанет заезжать к нему, но чтобы Чуя ещё устроился кем-то вроде организатора гонок? Это было бы забавно и иронично. И Дазай достаточно самоуверенно подходит к Накахаре почти вплотную, наклоняясь вперёд. — Да и зачем эти формальности, я ведь уже знаком с ним и сейчас смотрю в его глаза, ха. Что ты предлагаешь? Чуе хочется рассмеяться на месте от глупости додумок соперника. О да, важная же шишка в городе, не иначе — бедный Накахара перебивался с хлеба на воду всё это время, ожидая принца на чёрной ауди, который, словно Робин Гуд, раздаст деньги бедным. Судя по всему, общение с Шибусавой не слишком идёт на пользу, а, возможно, он всегда был таким. Но всё, что он в итоге делает, лишь устало вздыхает и закатывает глаза. — А ты и правда идиот, раз думаешь, что из-за тебя что-то изменится в моей мастерской, — как только Осаму приближается к нему, Чуя делает шаг назад слишком уверенно, будто предполагал подобный исход. Возможно, что-то внутри него подсказало так поступить — кто знает, чем в этот раз закончится их встреча, а снова уйти зализывать раны от потасовки особого желания не было. И зная себя, рыжий будет напрашиваться на грубость, только вот махать кулаками он тоже умеет, однако убийственная ненависть к себе после этого лишь усилиться и сделает жизнь ещё более худшим испытанием. Только спортивный интерес и ни капли крови. — Кроме того, что я откровенно заебался исправлять твои косяки. Механик облокачивается на дверцу тойоты и закуривает. В голове ужасный сумбур начиная от бредовости затеи до того факта, что Осаму теперь знает о нём всё самое сокровенное, и последнее его бесит до скрежета зубов. Хочется плюнуть ему в лицо, развернуться и уехать, оградиться ото всех, забиться в квартире и больше никогда не выходить в свет, ведь брюнет не оставит всё это просто так. Чуя не может сказать, почему так сильно боится огласки и не доверяет Дазаю, хочет сбежать и заскулить уже сейчас — кажется, страх насмешек и осуждения начинает поднимать нервы, а это в данный момент просто не к чёрту. И подобное изменение не укрывается от чужого взгляда, как и секундный шок от сказанного. — Всего лишь ещё одно небольшое пари, — проходит с минуту после вопроса Осаму, потому что рыжему нужно успокоить себя и обдумать дальнейший план действий. Нет смысла скрывать своё состояние, раз его видят насквозь, чувствуют вскипающую лаву в нервах и видят стеклянный взгляд, проходящий сквозь гонщика. — Тогда мы условились лишь на том, что я утоляю твои влажные мечты в случае достижения тобой первого места в списках, однако я не воспринял всерьёз и забыл о плюсах для меня. Ты ведь любишь азарт? Значит, будешь не против побороться за лидерство с тем, кто держит позицию уже несколько лет. Проиграешь — покидаешь город, а твоё имя навсегда стирается со всех таблоидов и из истории стритрейсинга Майами. Выиграешь — так уж и быть, проси всё, что захочешь. Конечно, это не распространяется на секс и прочие твои развратные штуки, иначе меня стошнит. Когда-то Осаму сказал, что Чуя чересчур колючий и этим приносит боль, но Накахара не может себя пересилить и перестать рычать в случае угрозы, а Дазай сейчас — самая прямая из них. Расставаться больно, но ещё больнее жить во тьме и лжи, скрываться от самого себя и тем самым разочаровывать тех, кто тебя любит. И он не знает, что может быть иначе: можно любить так сильно, до сбитого дыхания, до щемящей нежности и желания показать всему миру, как ты можешь быть счастлив, раскрываться и наплевать на осуждения, почувствовать истинный вкус жизни, как он мог ощущать это с Осаму. Только ничего не будет так, никогда не было — ведь Накахара Чуя не может быть счастливым, и жизнь снова заберёт у него всё немногочисленное, что досталось с огромным трудом. — То есть я покидаю город взамен на одно моё желание? Прости, конечно, но ты столько не стоишь, — слабая усмешка сперва заставляет Дазая захотеть отказаться от глупой затеи, намекнув, что попытка помириться провалилась. Откровенно врёт ради того, чтобы утереть ему нос. Естественно Чуя стоил намного больше. Во всяком случае, Осаму ничего не теряет. — К тому же, если даже секса я за победу не получу, что ты можешь дать мне? М? Да, ведь по мнению всех друзей Чуи Дазай полный мудак и единственное, что он хочет — это трахнуть его и бросить. Просто, видимо, Осаму такой ебанутый мазохист, которому в кайф докапываться до людей и рассказывать им о своей жизни, чтобы влюбить в себя. Чуя совсем дурачок — насколько же абсурдный образ у него в голове и настолько же Дазай пытается ему соответствовать. — Громкое заявление для того, кто хвостиком бегал за мной, — Чуя усмехается и выдыхает белёсый дым, вспоминая горящие от интереса золотые в свете солнца глаза в момент их первой встречи. И правда, жить было скучно до его появления, а так хоть какое-то движение и новые ощущения, которых слишком много. Никто из них не хотел уступать и продолжал искать пути наиболее болезненного воздействия на другого: Накахара, чтобы оттолкнуть и показать клыки, не дать, себя в обиду, даже если никто не угрожает. А Дазай действительно оказался задет скотским отношением к себе с пустого места, ведь никто и предположить не мог, что механик настолько пойдёт в отказ. Да, Чуя не любил драться — он делал больно совсем иначе. — Но что и требовалось доказать, что ты лишь похотливый зверёк из дальних земель, который приехал сюда ради наживы, удовольствий и толпы шлюх, только почему-то углядел это во мне. Обижаешь прям, а я ради тебя тут старался украсить твою малышку. Ну ничего, подумаешь ещё, когда будешь глотать пыль из-под колёс моей красавицы. — Бегал, чтобы трахнуть — большей ценности ты для меня не представляешь, — Дазай говорил это нарочно — знает, что совершенно так не думает, но какая уже разница? Его все равно никто не слышит, все слова в пустоту — кроме злых, обидных и едких, которые запоминаются своей остротой и желчью. — Ну так что, принимаешь или я поехал? На пике новых заездов работы много, как ты знаешь. — Да, принимаю. Очень хочется увидеть твоё лицо, когда я приеду к финишу. — Значит, сегодня вечером. Накахара тушит сигарету о землю, вдавливая носком в горячую песчаную насыпь и садится за руль. В организме жутко не хватает доброй порции алкоголя, чтобы забыться и усмирить бешено бьющееся сердце. На него накатывают картины из прошлого, но он всеми силами пытается их отогнать от себя. «Только победа имеет значение, и ничто мне не помешает» — пальцы до боли сжимают руль, когда сбоку маячит угольный нос знакомого автомобиля. То, насколько спокойным выглядел Дазай, не могло не раздражать. Конечно, этот дьявол не раз обманывал смерть, кормился с ножа и намеренно лез под острые лезвия — Чуя не ровня ему даже с учётом титулов и силы воли, с которой тот в данный момент пытается не сорваться. На город опускается долгожданная тьма. Засыпают прежде суетливые каменные джунгли, постепенно отдаваясь в царство Морфея с ярким послевкусием тяжёлого дня. Но только не Майами: за пару секунд на улицах и пустынных уголках поднимается знакомый шум толпы, фанаты и случайные зрители ликуют, выкрикивая слова поддержки — гудит мотор, автомобили выходят на старт, сверкают фары, распаляющие чужой азарт, начинается обратный отсчёт. Кажется, собрались все от мала до велика даже с самых далёких и скрытых уголков Майами, чтобы пощекотать себе нервишки неожиданным шоу: весточка о соревновании между новичком и давно исчезнувшей легендой за считанные секунды облетела интернет, ставки доходили до баснословных сумм. Никто не верил, что это происходит — что Чуя снова сел за руль, да ещё и в схватке с Дазаем: кто бы мог подумать, что именно новый неизвестный гонщик, взявшийся из ниоткуда возродит прошлое из пепла? Не очередной авторитет, не ностальгия или желание напомнить о себе, а только зазнавшийся случайный победитель с огромной пылающей жаждой азарта. Заезд с Чуей ощущается совершенно иначе. Дазай чувствует в груди какое-то сильное предвкушение чего-то опасного, словно в этом городе у него есть только один равный соперник, с которым он столкнулся только сейчас — и, может, это был его шанс проиграть? Шибусава считал его жадным до победы и почестей, но это была неправда — достойному противнику Дазай бы и проиграл без стыда, только покидать город было бы грустно. Хотя здесь он все равно никому не нужен, никто бы особо не сожалел о такой потере, чтобы был смысл оставаться — Дазай все равно рано или поздно уехал бы отсюда за покорением новых вершин. Порыкивает ауди в такт низким звукам тойоты, словно два зверя ждут момента порвать цепи и ринуться в погоню за добычей. И этот момент настаёт с молчаливого согласия гонщиков: автомобили срываются с места одновременно, собирая за собой столб пыли и сухих веток, и рыжему даже начинает нравиться этот звук где-то на задворках старой памяти, пока навязчивые образы не пытаются пробраться глубже и прорвать путь наружу через кровь и телесную оболочку. Когда Дазай вырывается вперёд, Накахара беснуется и ныряет в срез между старым авиа ангаром с кучей металлоломного хлама, что прежде гордо звался самолётами, петляя между опущенными крыльями и многочисленными шасси. Руки ещё помнят, когда мозг пытается всё стереть и запихнуть в самый дальний угол. Первый поворот Дазай встречает с резко подвернувшимся под колесо синим авто, что вынуждает его слегка запетлять. Опрометчивый поступок, который вскоре сказался слишком крупной расплатой за неудачный трюк: Дазай снова забирает силой лидирующую позицию, используя дополнительные дороги и опасные сокращения, куда точно не сунулся бы рыжий, и, когда яркий вкус победы и ожесточённой схватки начинает набирать обороты, автомобиль Чуи всё чаще коренится к обочине, пока в один момент не исчезает в полуразрушенном тоннеле. Казалось, что Накахара решил снова воспользоваться срезом и выйти на финишную прямую через руины. Но тойота так и не вернулась на трассу. Среди фанатов и зрителей давно ходили слухи об их странных отношениях: Дазай целыми днями пропадал в мастерской, их постоянно видели в одной компании, Чуя носил очки Дазая, давал ему прикуривать от своей сигареты при остальных, они вместе оставались после заездов, прогуливаясь по ночному городу, и всё это было достаточно заметно, чтобы позволить слухам о том, что они встречаются, расползтись с завидной скоростью. Для Осаму подобное любопытство со стороны было крайне смешным, и обычно он отшучивался, старая понизить градус интереса к их персонам, однако их близкие и без слов понимали, что всё упирается в тараканов Чуи. И только сидя внутри чёрной ауди, Дазай понимает насколько всё бессмысленно. Чего он хочет этим добиться? Утереть нос Накахаре? Почему Чуя сам предложил ему эту авантюру, он действительно хочет избавиться от Осаму таким образом? Почему он вечно ведёт себя так глупо, что даже не может объяснить причину своих поступков — и очень хочется бросить всё это точно также, но Чуя сам не отпускает его и продолжает догонять даже после того, как Осаму поставил в их общении точку. Дазай даже не успел подумать о том, для чего Накахара звонил ему в ту ночь в клубе. Они начинают свой путь из далёких пустынных земель, наполненных лишь удивлёнными возгласами и свистом поддержки. Летнее солнце нагревает землю, поднимает пыль в воздух, пока слабый ветер качает оголённые кустарники. Кажется, что весь мир ждал этой схватки: неожиданное возвращение старой легенды, непобедимого Арахабаки. Когда синяя Тойота вывернула на песчаную дорогу и поравнялась с Ауди воцарилась благоговейная тишина, и лишь изредка какой-нибудь тихий шёпот с вопросом «Это же он, правда?» долетал до уха сплетника. Арахабаки исчез, словно растаявший призрак под светом луны, не оставив и следа, будто бы никогда не существовало его: ни автомобиля, ни горящего взгляда сквозь щель в приоткрытом чёрном стекле. И теперь его возвращение казалось чем-то волшебным, таким сказочным и удивительным — возможно, как предзнаменование новой жизни и скорых перемен. Когда Чуя обдумывал принятое решение, то его сердце сковывал страх. Страх навсегда затеряться, исчезнуть по-настоящему и остаться в забытье без шанса найти своё место под солнцем. Ночи, проведённые в бессонном состоянии давили на и без того натянутые до предела нервы, вызывали головную боль и просто не сулили ничего хорошего: гонки не прощают ошибок. Плевать на то, что у тебя разбито сердце, на боли и плохое самочувствие — если ты сел за руль, значит готов забыть о своей смертной оболочке, предоставить всего себя металлическому рычащему монстру, твоей правой руке. И ты обязан справится. Во что бы то ни стало. Как только машина срывается с места, Дазай с самого начала не даёт ему форы, не даёт слабины и сразу же выезжает вперёд, и, видимо, бывший гонщик использует те же самые излюбленные методы вырвать победу зубами, используя опасные трюки и срезы и чуть ли не подрезает прямо на дороге, когда Накахара возвращается на дорогу. Дазай точно не ожидал такого профессионализма, но чуя идёт с ним нога в ногу — колесо в колесо, если быть точнее — и не даёт ни на секунду увернуться, Осаму пытается объехать Накахару, чтобы съехать на противоположную сторону дороги, но Чуя не даёт обогнать себя и не даёт сделать лишнее движение — приходится притормозить и слететь с трассы сзади рыжего, сразу же исчезая с поля зрения. Акутагава, который также был там до последнего не верит, что Чуя решил вернуться на дорогу — но понимал чего ему это стоило, если ради того, чтобы отвязаться от навязчивого поклонника. У Чуи действительно очень сильный конфликт внутри себя. В какой-то момент Дазай отрывается и уже нигде не замечает Чуи — более того, он точно не знает каким по счету он едет. Накахара уже приехал или совсем отстал? Но это завершающий круг, именно поэтому Осаму прямо сейчас узнает свой результат и решить наконец останется ли он в этом городе до конца гонки. Тойота съезжает с дороги в тоннель, пропадая в кромешной темноте. Когда-то давно именно этот путь был отрыт Арахабаки впервые, как один из главных победных трофеев. Со временем постройка рушилась, начала осыпаться, образуя в потолке и стенах отвратительные дыры: тоннель был заброшен на протяжении не одного десятка лет, а городской администрации никакой пользы не приносила пролегающая дорога — редкий проезжающий решался срезать этим путём, а строить железнодорожные пути и восстанавливать разрушения не имело никакого смысла. После громогласной победы живой легенды маршрут облюбовали рейсеры со всех уголков Милли Ридж, немногие романтики оставляли автомобили у подножия, а сами забирались повыше, предпочитая смотреть на звёзды под уханье сов и тихого шелеста листвы. И только одному не было покоя от душераздирающей картины треснувшего и разбившегося вдребезги прошлого. Накахара выскакивает на финишную прямую слишком неожиданно для окружающих: некоторые уже успели вновь завести шарманку про то, как неожиданно появившийся победитель снова растворится средь песчаной пыли и оставит всех теряться в догадках: а был ли он вообще настоящим? Мираж? Бред сумасшедшего или игра воображения? Но он здесь, он вжимает газ на полную и стремится нагнать соперника. В нос бьёт знакомый запах от зажжённой дымовой шашки — это тот запах, который он когда-то пытался забыть. Голубые глаза судорожно осматривают картину впереди, бегают по присутствующим, останавливаются на отдаляющейся Ауди и тут белый яркий свет ослепляет яркой вспышкой. Чуя резко жмёт на газ и слетает с трассы буквально за считанные секунды. На подъезде к финишу Осаму слышит скрип колёс и видит в зеркало заднего вида резко затормозившую синюю тойоту, что свернула на обочину. Чёрную машину встречают громкие аплодисменты и крики — Дазай не обращает внимания на легкий кураж, гул в ушах и поздравительные крики — победа далась слишком легко, чтобы он ощутил сладость ее вкуса, и очень быстро бежит к синей тойоте. В висках все ещё пульсировало и громкие слова напоминали о безрассудности, но Дазай игнорировал их до последнего, желая поскорее добраться к машине Накахары. Сердце гулко заходиться, тянет и рвёт на части, горло сдавливает невидимой широкой лентой, а пальцы скребут по рулю короткими ногтями. Перед глазами на миг появляется картина той самой ночи: серая трасса, петляющая перед ним тёмная машина, яркий свет и сильный удар, затем крик, звон стекла и огромный столп огня. Запах дымовой шашки забивается в нос до тошноты, что хочется вывернуть наизнанку желудок. Снова это чувство, оно никогда его не покинет. Оно убьёт и его. Всех вокруг него, и этому не будет конца. Чуя не врезался и тойота была целая, но по его состоянию было понятно, что ему плохо — полная отстранённость и легкая истерика предстала перед гонщиком, когда он открыл дверь и помог механику выбраться из неё. До слуха едва ли доходит чужой голос, крики толпы и как дверь открывается, пока кто-то тянет его из машины. Нет, он не хочет, только не это… Нужно спасти, помочь, успеть, бежать сейчас. Тогда кто-то тоже держал его, хватал за руки и кричал что-то невнятное — из-за него, нет, из-за ступора Чуи погиб единственный близкий тогда человек, тот, кого он поклялся защищать и обещал всегда быть рядом. И сейчас рыжий вряд ли вспомнит, что крик принадлежал ему. Механик вырывается и отшатывается от Осаму, хватаясь за голову и начиная осматриваться. Кажется, начинает закрадываться мысль о том, где он находится: трасса, автомобиль, гул толпы, Дазай… Гонка. Снова гонка. И он проигравший. — Эй, ты в порядке? — сквозь некую пелену пробивается знакомый голос и лицо. Кажется, в этот раз брюнет даже забыл про их ссору и пари, забыл про яд и все взаимные оскорбления, желая помочь. — Что тебе от меня нужно? — Накахара не выдерживает и почти срывается на крик. Чёрная и липкая ненависть просачивается в каждую маленькую частичку его тела, оплетает руки и горло, тянет назад в пекло и не даёт мыслить разумно. Его накрывает всё больше, настолько, что рыжий начинает ходить по кругу и метаться по прямой, сжимая волосы у корней и скалясь. Нет, нет, нет, нет, это не могло произойти вот так. — Ты доволен, да? Доволен, блять? Ты забрал у меня всё, этого ты хотел? Кто я теперь? Я ненавижу тебя, ненавижу, чёртов ты кусок дерьма! Голубые глаза отливают чёрным дном океана, показывая, насколько их хозяин потерян, зол, напуган. Эмоции собираются в огромный уродливый клубок, что продолжает расти. Идиот, проклятый идиот! Чего ты добился, что хотел показать своей выходкой? Гордый, да? И к чему эта гордость привела? Теперь все увидят, что Арахабаки никогда не был великим, никогда не рвал на части сильных соперников, а лишь играл в победителя. И для осознания простой истины ему понадобился всего лишь шанс всё исправить, вернуть себе прежнюю жизнь и избавиться от того, чья пылкая упёртость пошатнула уверенность в собственной адекватности. И теперь Чуе остаётся только тонуть без шанса на спасение. Чуя снова выходит из себя, отпихивает от себя Осаму и снова кричит — неприятно, обидно и остро, прям как в детстве, когда защититься было невозможно. Можно было только жаться в угол и закрывать глаза, стараться делать вид, что этого нет, но это ведь не выход. Старый страх очень сильно сковал его прямо сейчас, не давая шевельнуться — тело околело, руки практически тряслись, а давящая паника и чувство вины накатывала, как новая. Но Дазай не даёт ей возможности больше контролировать себя, тем более здесь. Осаму снова касается Чуи, в этот раз сдерживая себя от того, чтобы не дать ему по лицу снова. Не сейчас, ему ещё за прошлый раз стыдно, поэтому Дазай сдерживается. Хотя выпустить пар все равно хотелось. — Ты сам предложил мне ехать с тобой, — Осаму оказывается близко слишком неожиданно, и механик от страха застывает на месте, — сам не смог избавиться от меня, потому что ты чертов эгоист, Накахара. Ты ничего не видишь вокруг себя, и я очень хочу вбить тебе эту истину в голову, — тоже злится и хмурится сейчас. Чуя напуган, его сейчас одолела паника, Дазай не хотел продолжать рвать и метать дальше. Они и так отдалились друг от друга, Осаму и так вычеркнул его из своей жизни тогда на пляже, но Накахара рвался к нему. Он ведь пропадёт без помощи Дазая, и брюнет это понимает, поэтому успокаивается довольно быстро. — Как же ты мне надоел, — шипит Чуя, дрожащими руками прикрывая рот. Его голос то и дело срывается, меняется в громкости, словно даже его он не контролирует. В голове набатом шепчут незнакомые голоса «прекрати, хватит, ты доставляешь всем только неудобства своими криками, тебя ненавидят, отворачиваются, прекрати сейчас же». В нос снова просачивается запах крови и горящей обивки, в ушах звон и звук сирены, так близко, так чётко, словно это происходит наяву. — Заткнись, заткнись, иначе я… Осаму перекладывает руку на плечо рыжего, резко прижимая его к себе в слабое подобие объятий, всё же прижавшись к нему. — Ты правда очень дорог мне. Запах крови сменяется знакомым одеколоном, холодной кожей куртки и жаром тела сквозь одежду. Сердце заходится в безудержном темпе, стучит так, словно его слышит весь мир, и жар ложится на щёки в сладком поцелуе. Наверное, соглашаться с ним на гонку было большой ошибкой — Накахаре до сих пор нельзя было за руль, но они оба настолько гордые, настолько хотели показать как им плевать друг на друга, так хотели выяснить, кто из них прав, что совершили огромную ошибку. Дазай не должен был допустить этого. Громкие крики фанатов сзади и приближающихся сейчас людей заставляют Дазая медленно отстраниться от рыжего. Он смотрит на него, но разворачивается и направляется обратно. Теперь, благодаря Шибусаве, Осаму уверен точно — Чуя действительно ревнует его, Осаму ему нравится, но признаться он в этом не может, поэтому в следующий раз Дазай будет намного настойчивее, чем в прошлый. Куда более настойчивее. Осаму уходит в свою машину, в этот раз не оставаясь чествовать свою победу. Нужна она ему была? Он ведь даже не выиграл — Накахара явно пришёл бы первым или нос в нос с Осаму, если бы не свернул в бок у самого финиша. И как давно Дазай должен был догадаться, что Чуя местная легенда? Он даже не успел обдумать это — Накахара так резко закончил свою карьеру, хотя он главный любимчик здесь. Дазаю не нравилось это, ему хотелось отдохнуть. Осаму скрывается в толпе, оставляя Чую теряться и судорожно искать глазами пути отступления. Ему тоже стоит сбежать отсюда как можно скорее, чтобы не стать жертвой шокированных фанатов и спрятаться от кучи ненужных вопросов про его жизнь и загадочное исчезновение знаменитого Арахабаки. Благо, основная часть толпы изрядно подпитая — судя по всему, принялись отмечать удивительную победу новичка прямо на гоночной трассе, не отходя от очага веселья. Механик пользуется случаем и ныряет в постройку, сбегая через забор и волнистые улочки города в попытке добраться до собственного дома. Жаль было оставлять автомобиль в гордом одиночестве «гореть» в песках, но в последний момент перед побегом удаётся зацепиться взглядом за знакомое хмурое лицо — надежда на Акутагаву ещё грела больно выбивающее грудную клетку сердце. Картинка впереди пестрит размытыми пятнами, в глазах то и дело скапливается непрошенная влага, но Накахара не даёт ей сорваться вниз по покрасневшим от злости щекам. Он осознаёт, что своими словами причиняет боль, рвёт сердце на части и полностью разрушает ту хрупкую связь, что могла остаться прозрачной нитью между ними двумя. Им управляет глубокое отчаяние от осознания, в какого монстра тот превратился, раз позволяет себе вот так срываться на посторонних, на когда-то близких и важных людях — важных, потому что как бы мало они ни были знакомы, а Дазай показал ему вещи лучше, чем постоянная жизнь во тьме. «Ты дорог мне» — Накахара не знал, что одной только фразой можно столкнуть с обрыва в глубокую пропасть. Почему Осаму так крепко держится за него, почему продолжает говорить глупости? Он наивный безумный ребёнок, желающий всё равно получить то, что так сильно не даёт покоя — в данном случае, внимание и самого механика, нет, не в плане низменных желаний, удобства или какой-либо выгоды, он просто хочет быть рядом, держать за руку и обнимать так крепко, как в последнюю минуту жизни. Его не могут любить, не могут принимать, потому что это неправильно, Чуя неправильный: любовь принесёт лишь боль, как в детстве. Родители всегда говорили, что любят, оберегают, называют хорошим, а потом руки и тело простреливает неприятным режущим чувством, оскорбительные слова тонут во всхлипах мальчика, что совершенно незаслуженно получил наказание: просто потому что случайно увидел что-то «отвратительное, греховное, грязное», последовал за глупым детским любопытством и захотел узнать, что такое чувства людей друг к другу и как сильна бывает любовь.

***

Дазай доезжает до дома достаточно быстро. Ему нужно было который раз выдохнуть — кругом происходит просто беспросветный полный пиздец, который катит его жизнь по какой-то наклонной дорожке, и он радостно летит туда, не в состоянии исправить это. Неужели Чуя не видит, что он делает с ним? Как он может вести себя так, почему снова доброта Осаму оказывается оружием против него же? Почему все так? Осаму не желал ожесточить своё сердце из принципа. Уже давно любой бы на его месте закрылся, перестал заводить новое общение, отношения, друзей, стал бы сидеть в закрытой коробке, заниматься незаурядной работой, никого не подпуская к себе. Как один его знакомый, что пытается сейчас отказаться от изменений в своей жизни. Но Дазай из принципа не собирался так поступать, он хотел показать, что можно любить, несмотря на то, что всю жизнь тебя учили ненавидеть. Черт, он же так желал этой победы. Он мечтал о ней с того дня, как оказался в этом городе — сперва это было забавно, это звучало, как вызов, Чуя был каким-то необычным глотком чего-то приторного и пьянящего, потом Осаму просто хотел показать ему всю серьёзность своих намерений, хотел доказать, что он не просто мудак, который хочет потрахаться с ним и разбежаться, а сейчас, когда все уже в его руках, Дазай совершенно не чувствует этой эйфории победы. Чувствует лишь, что его появление в этом городе было ошибкой — его появление, в принципе, было ошибкой. О оказывается дома, сразу падая на кровать. Как везёт, что у него достаточно денег и есть возможность никуда не идти завтра — не нужно переживать о будущем ещё какое-то время. Можно дать себе возможность просто отдохнуть и взять паузу. Ни о чем не думать, хоть как-то расслабиться, но не получается. Как бы Осаму не старался, не получается — голову разрывает на сотни мыслей и страхов, в тот момент Осаму действительно снова окунулся в прошлое, когда он был маленьким ребёнком и позволял другим подавлять себя. Обвинять во всех смертных грехах, быть палачами и втаптывать в землю, слова Чуи врезались в подкорку, заставляя его вспоминать самые неприятные эпизоды, когда хотелось исчезнуть. Дазай смог перебороть свой в этот момент и не дать земле уйти из-под ног. Возможно, зря, возможно, давно стоило уйти глубоко в себя и зарыться в землю. Звон стекла слишком громко звучит в ночной тишине, эхом отскакивает от стен скрежет стекла и безумное рычание внемлет какофонии из разбитых кусочков не то бутылки, не то чистой души. Пушистый рыжий кот испуганно забивается под ванну, сверкая оттуда жёлтыми глазами и пытаясь тихо мяукать, возможно, чтобы дозваться до чёрного силуэта в гостевой комнате. Его брат пробирается по полкам в коридор, предпочитая занять позицию повыше и в таком же безопасном углу: к утру от кусочков стекла будет очень тяжело избавиться, особенно, если пьяный вусмерть хозяин не позаботится об этом заранее. Чуя шипит, всё же натыкаясь на последствия собственной несдержанности, и прижимая к губам ладонь. Кажется, осколок не такой большой, но жалит ощутимо, поэтому выдернуть его сразу стало самым умным решением за весь день. Механику удалось незаметно прошмыгнуть к собственному подъезду и скрыться в квартире, завыть от бессилия и съехать на пол, наконец, спуская эмоции на самотёк. Он выл, сжимал волосы, метался по квартире, сгорая от стыда и заново накатывающего отчаяния. До момента, пока в поле зрения не попало паро бутылок красного полусладкого. Идеально. И тогда началась точка отсчёта. Первая бутылка идёт тяжело и больше как попытка побыстрее почувствовать заветный щекотливый туман в голове. Вторая уже лучше, удаётся даже смаковать необычные фруктовые нотки. Сангрия что ли? Кажется, он спутал бутылки. Третья кажется простой минералкой с привкусом спирта и она же летит в пустую стену, по-крайней мере, Накахара в глубине души на это надеялся. Осаму, мать его, Дазай — голубые глаза щурятся от избытка света, пытаясь сфокусироваться на имени треклятого соперника, что за такой короткий промежуток времени успел заметно попортить ему кровь: он явился в его город, откусил самый лакомый кусок от его праздничного торта и заставил его сердце заходиться в приступе щемящей нежности. Да, блять, Чуя ужасный человек, худший друг и особенно предмет для любви. Совершенно непримечательная внешность, да, может немного красивее чем «обычно», огненные длинные вихры, что собирались в нежные волны, яркие голубые глаза, боже, да чем он мог вообще привлечь другого мужчину? Ни малейшего понятия, конечно же. Палец неожиданно нажимает на кнопку вызова спустя десяток попыток. Перед глазами всё плывет, а надежда на то, что Дазай не ответит, начинает бесить рыжего снова и снова. Чуя — настоящий комок противоречий: когда эмоции бушуют и приказывают высказать всё, что лежит на душе, остатки разума подкидывают дровишки в камин страха и шепчут дать заднюю. И когда гудки сменяются чужим голосом по громкой связи, Накахара понимает, что пути назад у него никогда и не было. — Да? — звучит совершенно просто, даже слишком. — Я, блять, не договорил, что б тебя, — начинает механик, сжимая телефон в пальцах. Парень ёрзает и пытается устроиться на полу около дивана так, чтобы не словить новую порцию осколков. Видимо, срывать злость на несчастной бутылке было лишним, хотя не похуй ли? Он вообще сейчас звонит ёбаной занозе номер один, находясь в пьяном угаре, и что с того? — Объясни мне, почему же ты такой мудак, сука. Я просто не вывожу. Осаму смотрит в потолок и снова слышит пьяный бред одного бывшего гонщика. Дазаю эти пьяные упрёки сейчас были совершенно не к месту, он слушал их по привычке. — Говори, что тебе надо или я бросаю трубку. Голос Дазая выбивает едва ли появившиеся в голове мысли: настолько далеко Чуя не планировал заходить, ожидая, что его просто проигнорируют или пошлют по известному адресу. Сердце отдаётся гулом в висках, болезненно прорывает себе путь наружу, в этот чёрный уродливый мир. Осаму… Волшебный, наверное? Так же его можно описать? Накахара не перестанет повторять, что он странный, но вместе с этим интересный, живой, полный энергии и желания жить, как бы иронично это ни звучало в связи с его хобби везде искать способы поиграть со смертью. К такому, как Дазай люди будут тянуться, желать его внимания, а он в полной мере может это дать. Похоже, эта ячейка в таблице и правда была создана не для Арахабаки. Ох, эти эмоциональные качели… Чуя, ты хотел испытать настоящую злость? Кажется, достаточно вспомнить о том факте, что твой лучший друг и парень, который «вроде как нравится» при первом же серьёзном разладе захотели переждать бурю в объятиях друг друга. Рыжий дуется, отворачиваясь боком, словно Дазай мог его видеть, и устраивает голову на мягкой сидушке дивана. Чёлка спадает на глаза, а россыпь тёмных в кромешной ночи локонов разметалась по ткани. Телефон, закинутый следом, слабо освещает небольшой участок комнаты, иногда всё же затухая и позволяя Чуе вновь очутиться в беспросветной темноте. — Я снова невовремя? — механик пытается подобрать слова, чтобы не выдать своего состояния: что-то сжало грудь грубой верёвкой в этот момент. Он хочет злиться, ненавидеть Дазая за прошлый звонок, за то, что Осаму оказался не тем, за кого себя выдавал, однако совершенно не выходит. Сейчас в его сердце поселилась лишь тёмная обида и расстроенные чувства, не дающие сделать глоток воздуха. Не стоило всё же звонить… — Извини, мог бы сказать, что теперь спишь с моими друзьями после слов о вселенской любви, я бы тогда постарался выбирать время для звонков. Первые же слова о том, что Осаму ебется с его друзьями заставили Дазай закатить глаза — ну, естественно, он же не разобрался в ситуации, не попытался выслушать его или спросить нормально, вдруг, произошло недоразумение? Нет, Накахара рубит с плеча и обижается, как маленький — Осаму это злит. — Чуя… — Меня так раздражает всё, что связано с тобой, — когда на той стороне телефона дают понять, что всё ещё слушают, Накахара закрывает глаза и тихо, но ясно продолжает пытаться освободить душу и испытать, наконец, что-то отдалённо похожее на спокойствие. Он пьян настолько, что иногда теряет связь с реальностью и забывает о наличии между ними такой едва ли заметной проблемы, как расстояние и маленькая коробочка с набором цифр и символов. Будто Дазай здесь, сидит где-то рядом, хоть и боится или не хочет прикоснуться, как прежде, отпустить колкость или попробовать сделать новый шаг. — Меня раздражает твой голос, твои глаза, твой смех и улыбка, я ненавижу это. Я ненавижу, что ты можешь показать это всё кому-то ещё. Твои руки, когда обнимают, раздражают ещё больше, когда ты позволяешь себе вольность. А тот поцелуй в моём коридоре — не думай, что я не вспомнил. Ты ужасен. Осаму, ты… Чуя делает глубокий вдох и пытается найти открытую бутылку с вином, случайно сбивая пустую и прокатывая её по стеклянной дорожке. В горле рассыпается песчаными дюнами пустыня Сахара, он кашляет и одним большим глотком заливает неприятные ощущения. Тишина из телефона пугает не на шутку, может, Осаму послал его нахер и уснул? Мол, пусть проговорится на пьяную голову, вдруг легче станет. — Я так жалею, что встретил тебя. Потому что по твоей вине я ощущаю себя в грёбаном сопливом романе. Из-за тебя я вспомнил, что такое жизнь и какая она бывает — это самое отвратительное чувство, оно болезненное и тянущее где-то под рёбрами. Мне больно из-за тебя, где-то там глубоко, больно, что ты хочешь невозможного. Ты рушишь нашу дружбу, не понимая, как много было вложено и чего вообще она стоит. И ты вот так уходишь, сбегаешь, как все они. Это… одиноко. Чуя продолжает нести какой-то пьяный бред, и Дазай слышит грохот бутылок рядом и слабо усмехается в моменте — сколько же он выпил? Страшно подумать даже, Чуя был, вроде, не из тех, кто быстро пьянеет, хотя кто его знает. Даже поцелуй в коридоре вспомнил и… Осаму все равно улыбается на каждое его слово — Накахара просто идиот, Дазай понимает это, понимает, что Чуя не справляется со своими эмоциями. И как бы не было приятно это слышать, было несколько нюансов. Если бы Накахара догадался записать этот монолог, то на утро совершенно точно бы не смог разобрать ни единого смысла сказанного. Он не может просто сказать, что Дазай ему нравится, до эйфории нравится. Как Чуя хочет стать ближе, но боится, ставит барьеры и ограждается от любых неизвестных чувств, как его сердце сжимается от мысли, что Осаму захотел быть с другим партнёром, даже если заслуживает этого после всего того дерьма, что наворотил механик. Как он молчал, когда в поцелуе и после горели губы, а в груди начинало тянуть от одной мысли об этом. Сказать о том, что он, чёртов идиот, влюблённый в малознакомого парня. Парня, что при первой встрече решил с головой прыгнуть в холодну реку, имя которой Накахара Чуя: и ведь плыл, осаждал шумные волны и хотел приструнить непослушную стихию. Искренне любил, проявлял интерес и защищал от одиночества, от ночных кошмаров и позволял впервые за долгое время вспомнить себя и спать спокойно. И как же Накахара хотел, чтобы Дазай об этом знал. Хотел и до дрожи в пальцах боялся. Дазай был прав — Чуя пьян в дерьмо, просто в ужасе, и ему очень хочется сейчас высказаться. С одной стороны, Осаму так не хотелось выслушивать пьяные бредни — как человек приличный он должен был сейчас сказать нечто вроде «сожалею, но ты сейчас не в том состоянии для разговора, так что проспись сперва» и бросить трубку, но Осаму не может. Одолевает любопытство и подлость, что же у Накахары на уме, что он отталкивает его первым, а затем прибегает? Это действительно невыносимо, но Дазай собирается дослушать его до конца и сделать свои выводы. Когда наконец раздаётся тишина, Дазай вздыхает и отвечает первый: — У нас с Шибусавой ничего не было, — говорит Дазай, также глядя куда-то в потолок, — это была его дурацкая шутка, чтобы вывести тебя на ревность. Проверить есть ли у тебя какие-то чувства ко мне. Мне жаль, что так вышло. Но мы не спали в тот день. Да и вряд ли бы я тогда бы взял трубку, — Дазай отшучивается, он говорит медленно и спокойно, будто Накахара не разревелся здесь сплошным водопадом мыслей и чувств. Видимо, сейчас ему осознавать произошедшее ещё тяжелее — однако, на душе, наверное, полегчает, — я хотел сказать тебе, что это ошибка и его дурацкая игра, но ты сразу налетел на меня и начал орать, даже слова сказать мне не дал. А тем временем по телу разливается сладкий тёплый мёд от слов Дазая: похоже, Чуя перегнул палку на его счёт, предполагая, что гонщик слишком ветреный и с лёгкостью меняет любовный интерес одним простым движением. А могло бы у них вообще что-то получиться, будь он в действительности таким? Заигрывания, подарки, поцелуи, прогулки по пляжу — остался бы приятный отпечаток в памяти? Накахара жил рядом с ним, мог почувствовать солёный ветер и прозрачные капли на горячей коже, наслаждаться солнцем и шелестом песка под ногами. Дазай отвлекал от ненужных мыслей, потому что занимал их сам дурачеством и проказами: чего стоит их водная баталия в автомастерской. И именно в такие моменты рыжий забывал, как больно бьёт расплата за «правильную» жизнь. Теперь Дазай вздыхает — с Шибусавой ясно, но самая сложная часть только предстояла. Кто бы мог подумать, что трезвым так сложно складывать мысли в слова? — Чуя, ты хороший парень, мне правда нравится общаться с тобой, на самом деле, как бы ты не думал про себя — ты всё ещё очень живой и интересный, и я не хотел портить нашу дружбу или что это вообще было… — Осаму делает короткую паузу, чтобы собраться с мыслями, — Ты сам испортил ее. Ты сам не знаешь чего хочешь, я не могу читать твои мысли и подстраиваться под тебя — сперва ты просто казался мне смешным и забавным, тебя было забавно подкалывать. Потом я уже не мог спать без тебя, потому что думал каждый день как бы незаметно разъебать машину, чтобы снова к тебе приехать. Чуя ощущает, как щёки алеют от смущения, и он зарывается носом в подтянутую подушку. Это глупое чувство, как первая влюблённость, такое светлое и затягивающее с головой в омут. Дазай делает в этот раз паузу — возможно, Чуя дальше расстроится. Потому что слова Дазай не бросает на ветер, и его прошлые обиды и слова так и не нашли выход, они сохранились и подкрепились ещё сильнее. Осаму банально боится Чую — как он может безопасно общаться с ним? — Я не знаю, что чувствую к тебе сейчас, — внезапно голос Дазая стал более серьёзным и, будто, бескомпромиссным, — я банально устал от этого. Я пытался помочь тебе, я хотел, чтобы ты был счастлив, я старался сделать тебя счастливым. Но ты почему-то решил иначе, и я не знаю есть ли мне смысл продолжаться стучаться в закрытую дверь, пойми, у меня тоже есть сердце. И из-за тебя оно болит. Ты поступаешь так, что мне не хочется больше приезжать к тебе и звонить. Дазай снова говорит это — правда, в прошлый раз это звучало, как «пошёл ты нахуй», но сейчас он более ёмко объяснил свою мысль. Ему надоело быть для всех спасателем. Признавать свои ошибки бывает необычайно трудно, сегодня Чуя это понял. Но ещё хуже, когда тебя в них тычут носом, даже если ты и сам прекрасно осведомлён, что являешься законченным мудаком. Теперь пришла его очередь молчать и переваривать всё, что происходит по воле случая: в последний раз он так надирался до потери осознания в далёкие школьные годы, когда на носу висел выпускной вечер. Даже прошлая их с Осаму попойка рядом не стоит. Но всё хорошее имеет свойство когда-то заканчиваться, и Накахара ждал, ждал того самого момента. Сердце гулко ухает вниз, отзываясь неприятной пустотой после ощутимого давления. Ногти в сжатых кулаках впиваются в ладонь сильнее с каждым словом изменённого механикой голоса. Да, это наиболее очевидный финал так до конца и не написанной истории о рыцарях, сражающих драконов взмахом меча и покоряющих принцесс сладкими речами. Наверное, стоило пресечь общение ещё в самом начале, чтобы сейчас не жалеть обо всём подряд. — Хорошо, я тебя понял, — бесцветно отзывается Чуя, как только наступает молчание. И вот опять он оказывается один, потому что «не такой», каким его хотели видеть: не умеет проявлять чувств, высказывать всё, от чего на душе скребут кошки, ошибается, потому что он тоже человек. На руках фантомной болью расползаются витиеватые змеи от ударов, на задворках слышится осуждающий голос отца и презрительные причитания матери. И если она хотя бы немного переживала за сына, то отец готов был отказаться от него, если бы что-то пошло «не так». Рыжий мотает головой, отгоняя наваждение и в очередной раз тянется к бутылке. — Тогда я предлагаю прекратить всё сейчас. Людям, которым тяжело вместе, никогда не стать счастливыми. Рад за твою победу. И телефон окончательно гаснет. Механик с силой кусает губу, желая разодрать кожу на груди в клочья и вырвать сердце. Да что с ним такое? Почему он вообще позволяет страху управлять собственной жизнью? Уже давно он не видел родителей, не возвращался в Японию, да чёрт с ним, даже не искал их профили в социальных сетях, чтобы дать знать, мол, «хей, мам, пап, вот он я, жив, вы ещё помните обо мне?». А разве не они сказали, что любить людей одного с тобой пола — это ужасно? Что в принципе любить кого-то противно до тошноты? Если бы это было не так, то редкие драки в семье не стали бы чем-то обыденным: возможно, как стал задумываться Чуя, он и был этому виной. Уже с детства ему нравилось носить длинные волосы, ухаживать за ними, любоваться закатами и проводить всё свобное время с братом. Именно он показал, что рыжий совершенно обычный, такой же, как и тысячи других людей на земле, но всё равно по-своему особенный. И что нет в его внешности осуждения, а в голубых глазах только яркость летнего моря, такая тёплая и искренняя. Однако слова родителей били сильнее, как раскалённый хлыст, и чувства приходилось прятать глубже и глубже с каждым разом, скрывать ссадины и синяки под длинными рукавами рубашки. И всё равно Чуя любил жизнь, хотел ею наслаждаться с нескрываемым восторгом, научиться любить. И эти старые, давно отложенные в ящичек с замком чувства начали просыпаться с появлением Осаму. Он всё разрушил. Как всегда. «Неправильно». Накахара засыпает, укутавшись в плед и свернувшись на диване под затихающий звон от столкнутой на пол новой бутылки.