Триада

Эймонду хочется зарычать. Наплевать на все существующие правила приличия, ведь он вынужден сидеть здесь, в окружении абсолютно чужих и незнакомых ему людей, которые почему-то зовутся его родственниками. Эйгон задерживается где-то на кухне, и из-за этого они приходят в общий зал самыми последними. Эймонду не нравится то, что Джейс сидит на его обычном месте, возле Хелейны, но он старается убедить себя в том, что сумеет смириться с этим на ближайший час. Главное отключиться от всего вокруг, замкнуться в простое наблюдение, и тогда глухое раздражение, разъедающее ему грудную клетку изнутри, обязательно отступит. Исчезнет так же, как исчезает терпение Эймонда с каждой новой улыбкой Хелейны, предназначенной для племянников. Он буквально не может оторвать от нее глаза. Почти не моргает, сосредоточенно следя за движением ее губ или взмахом ладоней. Расстояние между ними не больше метра, но шум музыки и окружающей болтовни перекрывает доступ к чистому звуку. Однако Эймонд справляется и без этого, складывая слова сестры в фразы лишь на основе своих догадок. Ему интересно, почему Хелейна так старательно уводит разговор в сторону драконов и их дрессировки, но его собственное внимание плавно перетекает на то, что происходит прямо по соседству — Эйгон вливает в себя бокал за бокалом, и предчувствие скорой беды преследует Эймонда навязчивым холодком по шее. Брат не умеет держать себя в руках так, чтобы оставить негатив за пределами досягаемости. Недовольство Эйгона всегда яркое и очевидное. Сейчас Эймонд улавливает волны пассивной агрессии от него, и это заставляет нервничать его самого. Будто поводов для беспокойства и так недостаточно. Мать просила его быть настороже. Требовала вести себя в рамках благоразумия, в стороне от проблем. «Никаких драк, Эймонд. Никаких драм, Эйгон». Отголоски сказанного дублируются в памяти, но кажутся пустым звуком — Эйгон, наплевав на все предостережения, напивается быстрее всех, чтобы избавиться от лишнего напряжения и нервов, сидящих липким комком под рёбрами. Эймонд сохраняет трезвый рассудок, но не получает никаких преимуществ, вместо этого закипая под гнётом растущей ревности. Ему противно где-то на физическом уровне от того уровня лицемерия, которое приходится видеть за общим столом. Может, отцу хочется придерживаться наивной идеи о том, что великая династия Таргариенов сможет увеличить свое наследие, объединив силы, но Эймонд никогда не был сторонником такой чуши. Даже в детстве ему были очевидны различия между ними, детьми Алисенты, и детьми Рейниры. Не нужно было проводить вместе каждые выходные, чтобы заметить кардинально отличающуюся манеру воспитания и отношения, которые взращиваются из-за этого. Эймонд может сколько угодно завидовать брату в том, что тот по праву первенства является наследником престола и будущим мужем Хелейны, но он ни за что не хотел бы быть первым сыном для Алисенты. Он любит мать и бесконечно уважает ее, все еще относится к ней с той детской привязанностью, безоговорочно уверенный в том, что может рассчитывать на ее поддержку и помощь в чем угодно, но Эймонд не слеп и не глуп. Поэтому понимает, что именно на Эйгоне мать срывала свою неуверенность, родительские страхи, разочарование, безысходность и недовольство от брака с Визерисом. После была Хелейна. Разница в возрасте между ними всего два года, но Хелейна — девочка, а к дочерям у всех особое отношение. Эймонд появился в тот момент, когда Алисента уже поняла и приняла расклад вещей, смирилась со своей ролью в браке, заработала уверенность в своем статусе королевы. Она стала опытнее и была более готова к материнству, нашла в этом отдушину, направив на него всю любовь и ласку, и у Эймонда нет никаких иллюзий о том, что ему действительно повезло с этим. Алисента воспитала его через призму того, во что верила сама. Святые Семеро остаются почитаемы для нее и сейчас, и он перенимает это от матери, используя ее мантры как свои собственные. Честь и долг, ответственность и обязанность. Все это нерушимо и неукоснительно, и поэтому Эймонда буквально оскорбляет то, какие вольности в поведении позволяет себе Эйгон. Может, его злит то, что брат ведет себя разгульнее, чем он сам мог бы себе разрешить. А, может, все завязано лишь на том, что проступки Эйгона огорчают их мать, а это для Эймонда всегда было самым страшным. Он множество раз становился свидетелем того, как Алисента отчитывала Эйгона, изредка позволяя себе использовать хлесткие пощёчины в качестве крайнего метода воздействия на него. Но сам он никогда не попадал на такое и поэтому не горит желанием стать таким же источником ее разочарования. Но все его принципы тут же оказываются забыты, когда в дело включаются простые рефлексы, основанные на потребности защитить свое. Между ними с Эйгоном может быть масса разногласий, но они остаются семьёй, и это, наверное, единственное, в чем они схожи с выводком бастардов Рейниры. Они научились защищать друг друга методом проб и ошибок, и теперь этот механизм особенно подкрепляется той договорённостью, в результате которой Эймонд получил доступ к Хелейне. Поэтому, когда он слышит то, как Джейс делает угрожающий выпад по отношению к Эйгону, он мгновенно заводится, вклиниваясь без дополнительных просьб и сигналов. Даже тот факт, что это Эйгон первым начал распускать сплетни про будущий брак Джейса с кем-то из дочерей Деймона, ничуть не останавливает Эймонда. Не приуменьшает ту ярость, вскипающую в крови в одно мгновение. Ему никогда не нужен повод. Каждый раз, когда он видит Джейса или Люка, когда слышит хоть слово о них, его шрам начинает фантомно ныть. Собственный крик всплывает в памяти против воли, но хуже всего становится то, что Эймонд на какие-то секунды заново чувствует то, насколько же это было больно. Противное пульсирующее ощущение в пустой глазнице изводит его нервы, становится все более зудящим и раздражающим. Сколько бы ни прошло лет, он не сумеет забыть об этом, у него не получится даже в мыслях назвать это детской шалостью или неудачным случаем, как сказала как-то Рейнира. И то, что он так и не получил ничего взамен, даже банального извинения, заставляет его пылать гневом и настоящей ненавистью даже годы спустя. Ему нет дела, насколько они Стронги, Веларионы или Таргариены. Он бы вскрыл им горло от уха до уха прямо здесь и испытал лишь долгожданное удовлетворение. Один их вид становится напоминанием о той ужасной ночи, но больше его поражает то, что они действительно делают вид, будто забыли о том, что стали виновниками того, что он лишился глаза. Эймонд приучил себя к мысли о том, что приобретение Вхагар стоило любой драки, но в период плохой погоды и многочасовой ноющей боли в области глазницы он готов продать душу за то, чтобы отмотать время назад и найти способ избежать всего этого. Джейс и Люк пытаются говорить с ним на равных, проявляя благородство, как как-то сказал Визерис, но любое их слово Эймонд принимает за проклятую издевку. Одно их присутствие рядом становится оскорблением его чести, которая так и не получила отмщения. Он не признает, но именно с той ночи его взаимоотношения с отцом, и без того практически нулевые, рухнули окончательно. Визерис, поддерживающий Рейниру и ее сыновей, унижает Алисенту без слов, и Эймонд перенимает обиду матери, добавляя ее к собственной за то, что отец не поддержал его в тот роковой момент. Он истекал кровью и едва не потерял сознание, пока мейстер зашивал ему открытую рану, но вместо капли закономерного сочувствия получил от отца лишь расспросы и обвинения. Его и раньше вводило в недоумение то, что Визерис относился к детям Рейниры с куда более заметным теплом и радушием, чем к самому Эймонду, Хелейне или Эйгону, но та ночь стала наглядным доказательством того, кого именно Визерис считает своей семьёй. Он отвернулся от Эймонда, никогда не интересовался его успехами и не проводил с ним время, и Эймонд платит ему тем же равнодушием, показательно игнорируя во время общих ужинов или светских мероприятий. Как оказалось, статус короля и отца легко можно разграничить. Визерис же смирился с таким положением вещей, предпочитая не думать о том, что именно по его вине все пришло к этому. Свадьба с Алисентой в свое время была выгодна ему, чтобы получить свободу от давления Малого совета. Он, как глава государства, выполнил долг и женился повторно, у них появились новые прямые наследники, но к тому времени его чувство вины к Рейнире настолько возросло, что затмило все остальное. Он продолжил видеть в Алисенте подругу дочери, поэтому не смог полюбить ее даже хоть в половину так, как любил Эймму. Воспитание их общих детей целиком легло на плечи Алисенты, поэтому Визерис не может винить ее в том, какими именно они выросли. В них действительно есть что-то больше от Хайтауэров с их стойкостью и приверженностью правилам. Особенно в Эймонде. Визерис мало что знает о сыновьях, но даже до него доходят слухи о том, что Эйгон проводит дни за выпивкой. Он старается не замечать этого, списывая все на юный возраст и желание повеселиться, хотя знает, что многие достойные мужчины так и не смогли впоследствии отказаться от этой дурной привычки. У Визериса нет мнимого убеждения, что он был лучшим правителем Вестероса, но Эйгон, постоянно где-то гуляющий, однозначно не самый верный претендент на престол. Если бы ему пришлось выбирать заново сейчас, забыв об обещании, данном когда-то Рейнире, он бы сделал ставку на Эймонда. Визерис знает, как горевала Алисента из-за травмы любимого сына, но, по его скромному мнению, шрам ничуть не испортил красоту Эймонда. Тот вырос крепким и сильным, его привлекательность лишь возросла из-за ауры таинственности, которая появляется по вине повязки поверх глазницы. В каждом отточенном движении заметна сила. У Эймонда есть стержень, которого так не хватает Эйгону, есть сила воли и верность своим убеждениям. Он остается прилежным и старательным учеником, делая все больше успехов. Если бы у Визериса был шанс, он бы сказал, что гордится сыном, но понимает, что дистанция между ними давно превратилась в пропасть. Общая фамилия и общие гены оставили их чужими друг для друга людьми, но Визерису нравится наблюдать за ним будто издалека. Молодость сильна и прекрасна, в Эймонде есть огромный потенциал, но иногда Визерис переживает за то, что кровь Таргариенов в нем так же дает о себе знать, порой делая его похожим на Деймона. У обоих есть огромное упрямство и стремление к независимости. Есть накопленное недовольство на устоявшийся порядок, обида на обманутые надежды. Статус второго сына накладывает свои обязательства и оставляет ореол горечи где-то рядом. Деймон всегда был огромной ходячей проблемой, он хотел больше, чем мог получить, и из-за этого становился источником разрушения, двигаясь наперекор любому слову просто из принципа. Визерис опасается, что Эймонд может пойти по такому же пути в итоге. Вырасти в кого-то неудержимого и самостоятельного. Стать неподвластной стихией, как Вхагар, которая слишком своевольна, чтобы действительно служить кому-то. То, что рядом за столом разгорается новый конфликт, не становится сюрпризом для Визериса. Его болезнь прогрессирует, он все меньше проводит время с семьёй, но и без того остается в курсе того, что младшие Таргариены не ладят между собой. На него накатывают воспоминания о том, как часто они с Деймоном ругались во время ужинов, не обращая внимания на грозный вид отца, и от этого на его губах появляется короткая неуместная улыбка. Но они собрались здесь не за этим. Хелейна выходит замуж за Эйгона, это праздник, который стоит отметить в мире, поэтому Визерис подаёт голос, обращаясь к Джейсу, которого, как он считает, быстрее и проще заставить прислушаться к старшим. Но тут же чувствует, как ситуация накаляется, когда Алисента рядом издаёт громкий вздох, стреляя в него разгневанным взглядом. Но Эймонду уже все равно. Неважно, что говорит отец, неважно, что вот-вот будет драка и после мать обязательно будет смотреть на него с укором, отчитывая как пятилетку. Джейс переходит черту, пересказывая слухи о влюблённости Эймонда, и от этого у него окончательно срывает любые предохранители. Они с Эйгоном заключили договор, они обговорили все с Хелейной и нашли тот компромисс, который устроит всех, но это касается лишь их троих, и никто другой не смеет в это влезать с целью опорочить тот образ правильной семьи, к которому они все так стремятся. Кажется, они с Джейсом двигаются навстречу друг к другу в обход стола одновременно. Эймонд не отслеживает шаги, даже не замечает их, погруженный в эмоциональный накал и прилив агрессии, поэтому отталкивает бросившегося наперерез Люка прямо в руки верного рыцаря из охраны, а сам уже выбрасывает кулак вперед, с мрачным удовольствием впечатывая его в нос Джейса. Совсем рядом разворачивается шум и суета, кто-то кричит и зовет его по имени, кажется, это Отто, обычно сдержанный и рассудительный, еще надеется привести его в чувство, но Эймонд слишком увлечён моментом, наконец имеющий возможность выплеснуть хотя бы часть той застарелой злости на Джейса, поэтому он не реагирует, тут же наносит племяннику еще один удар слева под ребра, пока тот не успел опомниться. Эймонд горит желанием поквитаться за старые травмы, но рефлекс защитить честь Хелейны становится более важным, поэтому это превращается в настоящий триггер. Он мог бы спустить многое из того, что Джейс или Люк говорят про Эйгона, он и сам способен напомнить брату обо всех его проступках в крайне нецензурных выражениях, но Хелейна — самое святое и сокровенное. И ее имя в чужих обвинениях и издевках притягивает Эймонда в самую пучину ненависти, заставляя отключить контроль и схватиться за кинжал в ножнах на поясе. Ему легко повалить Джейса на каменный пол. Тот младше и менее опытен, ему не хватает сил, чтобы справиться с неудержимым напором взбешенного Эймонда, и все происходит слишком быстро, чтобы у него был шанс действовать, оценив обстановку. Он пытается сопротивляться и бить в ответ, но реакция тела сводится к полному оцепенению, когда холодное острие упирается ему прямо в кадык, а Эймонд коленом давит на грудную клетку так, что легкие Джейса обжигает от подступающей паники и необходимости вдохнуть хоть немного кислорода. Он уводит взгляд в сторону на мгновение, цепляется за испуганный вид Рейниры и мрачную решимость на лице Деймона, уже шагающего к ним. Но один из рыцарей, приближенных к Эймонду, преграждает ему дорогу, протестующе вытягивая меч. Может, Деймон и является братом короля, но он не один из наследных принцев, которым в Красном замке подчиняется каждый камень. — Глаз за глаз, помнишь такое? — голос Эймонда наполняется таким очевидным предвкушением, что у Джейса немеют кончики пальцев от страха. Он пытается сдвинуться в сторону, но Эймонд лишь встряхивает головой в отрицании и плотнее прижимает кинжал к его шее, оставляя первую кровоточащую царапину. — Я бы предпочёл, чтобы на твоем месте оказался Люк, но разве я имею право на выбор? Вы оба игнорировали мое существование, мою боль. И я сделаю то же самое, это будет честным обменом. Твой глаз станет подарком на свадьбу моей дорогой сестры. Эйгон испытывает нечто, до ужаса похожее на восхищение, наблюдая за этим расколом идеальной фантазии Визериса о дружной семье. Мать бы убила его за то, что мысленно он поддерживает брата, но повод действительно стоящий. Эймонду пришлось пережить больше, чем им всем, из-за потери глаза, и то, как он адаптировался, сумев стать лучшим рыцарем при дворе, недосягаемым для любых подколов или сожалений, достойно уважения. Эйгон знает, что сам смог бы только ныть и окончательно нашел утешение в бутылке, замкнувшись от окружающего мира. А еще он понимает, что Алисента не допустит кровопролития в день свадьбы. Это священный праздник, поэтому, когда она осторожно подходит к Эймонду, в мирном жесте подняв ладони вверх, Эйгон уверен, что она легко сможет договориться с ним и убедить его отложить планы долгожданной мести. Но реальность оказывается более удивительной. Эймонд дает отпор даже ей, издаёт злое рычание, метая агрессивные взгляды, и игнорирует попытки Рейниры и Деймона заставить его прекратить. Они делают только хуже, используют фразы вроде «Ты совершаешь ошибку, ты реагируешь слишком импульсивно, это было просто недоразумение, Джейс не хотел тебя оскорбить». И все это мигом возвращает Эймонда в ту проклятую ночь. Он снова чувствует себя одиноким и потерянным, совершенно непонятым и брошенным на растерзание толпе чужаков. Визерис и в этот раз встает на сторону Джейса, высказывая приказ отпустить его. Даже Отто, всегда отлично чувствующий, когда кто-то переходит черту, выражает неодобрение и призывает усмирить детские обиды. В этот момент Эймонд отлично понимает порыв Эйгона действовать наперекор всем в обычное время. Он проявляет упрямство, не реагируя даже на слова действующего короля. Даже на мать, которая подводит его ожидания. — Эймонд. Он слышит свое имя так много раз за последние пару минут, что оно превращается в бессмысленный набор букв. Белый шум, который теряет любое значение. Эймонд не слушает никого, замкнутый в коконе агрессии, продолжающий нараспев рассказывать Джейсу, что его ожидает после того, как он вырежет его глаз своими руками. Но сейчас застывает, когда тело диктует свою волю, действует как на автопилоте, заставляя оборвать фразу на полуслове. Плавный поворот головы занимает секунду — Эймонд упирается пустым взглядом в глаза Хелейны, наполненные слезами, и согревающая нежность тут же прорастает в груди робким цветком. Быть причиной ее печали вовсе не то, что ему нужно. Хелейна произносит его имя вновь, более уверенно, делая шаги навстречу, и Эймонда отпускает все быстрее. Мысли перестают хаотично скакать, и ярость стихает, позволяя проанализировать ситуацию. — Мы должны сделать так, чтобы все прошло хорошо. Нельзя гневать богов в такой день, Эймонд. Джейс еще мал и плохо понимает то, о чем говорит, — Хелейна приближается к нему, как к опасному зверю, используя мягкий обволакивающий тон, подчёркнуто спокойный, чтобы не дать Эймонду усомниться в том, что она на его стороне. — Шторм принесёт тебе успокоение, но не сейчас. Пожалуйста. Мы собрались здесь ради моей свадьбы, а Эйгон действительно плохо выглядит. Не будем заставлять его тратить вино зря без вечернего торжества, — лёгкая улыбка пробивается в голосе Хелейны, и она знает, что Эймонд заметит это, ощутив импульс к подобному же. Их эмоции порой совершенно зеркальны друг для друга, и она использует это сейчас, чтобы заставить его расслабиться и сменить вектор мышления. Вытянув руку, она добивается того, что Эймонд смиренно передает ей кинжал, отпустив перепуганного Джейса, и уводит брата в сторону своих покоев, не обращая внимания на то, что все вновь приходят в движение, обеспокоенно осматривая Джейса. Лишь Алисента выпадает из всеобщей тревоги, обмениваясь пораженным взглядом с отцом, когда провожает глазами спины Хелейны и Эймонда. Ее продирает холодом изнутри от пережитого эмоционального напряжения, но хуже то, что становится источником этого — она чувствует кожей, как меняется расстановка сил, и Эймонд, твёрдо стоящий на доске ее планов в определённом месте, вдруг теряет свое положение, попадая под влияние сестры куда сильнее, чем Алисента могла бы ожидать.