Признание

Ульрих запустил пальцы в волосы и склонился над рабочим столом в своём кабинете. События в стране оставляли желать лучшего и Людвиг написал ему это первым делом, но при этом обнадежил, что с помощью Советского Союза, пусть и не без недовольства остальных стран, они смогут преодолеть эту проблему. Блондин впервые начал понимать, что ближайшие годы будут самыми кошмарными в его жизни. Он только начал приходить в себя, а тут появляется одна единственная агрессивная партия вместе с человеком, который готов рвать и метать все вокруг. Берлин этого не хотел. Он просто хотел мирной жизни со своим мужем, ведь они едва сошлись вместе спустя долгие годы, за что мир заставляет его так нервничать? — Уль, пошли погуляем? Я тут заприметил одно местечко… — начал, было, русский, обмахиваясь очередными важными бумажками, которые недавно подписал. Алексей вскинул брови, заметив настолько подавленное состояние арийца и метнулся к нему, вставая перед креслом на одно колено. — Лёша… — тихо и прерывисто прошептал он, — они хотят… Голос немца внезапно замолк, после чего послышался шумный вздох. Глаза его были закрыты, а брови хмурились, вздрагивая то ли от злости, то ли от обиды. — Кто? Кто «они» Уль, и чего хотят? — запричитал Ленинград, мягко хватая руку мужа, но тот отдернул её и закрыл лицо руками. Впервые русский видел подобное поведение от Берлина. Даже будучи закрытым и нервным он так не делал. Может ли это быть связано с тем нервным срывом, что сегодня испытал Людвиг? Иван, полностью расстроенный, дозвонился до Алексея и сообщил, что социаль-националистическая партия доводит Германию до истерик, хотя они оба пытаются давить на нацистов и не давать им даже шанса на преимущество, зная, чем это может обернуться. У Байльшмидтов уже была поддержка, и никакие волнения сейчас были не нужны, пускай уж лучше немцы будут медленно восстанавливаться после кризиса и голода, чем позволить такое. — Родной, прошу, успокойся, я же обещал, что мы тебя защитим, ты ведь мне веришь? — как можно более нежно проговорил Алексей. Ульрих убрал руки от лица и открыл мужу вид на свое уставшее заплаканное лицо. И как он мог плакать совершенно неслышно? Сердце Брагинского сжалось и он положил свою ладонь на колено немца. — Ты обещал, но они все ещё… они все ещё твердят одно и то же, они выступают, они имеют право оскорблять меня и тебя, наши чувства, чувства Людвига и Ивана! Как они смеют?! Они даже не представляют, через что я прошёл ради них, ради этих… — начал гневную речь Байльшмидт, но губы русского настойчиво обхватили его собственные, не давая больше потоку плохих мыслей вырваться из его рта. Если сейчас Людвиг или Ульрих дадут волю гневу, то сделают только хуже. Потому Алексей продолжал целовать его, не обращая внимания на попытки вырваться, на недовольные возгласы сквозь поцелуй и на то, как муж пытается укусить его. Ещё несколько минут Ленинград держал Берлин в своей медвежьей хватке, не отстраняясь от него, после чего ощутил, как сопротивление закончилось, руки арийца мягко легли на его плечи, а тело расслабилось. — Никто, слышишь? Никто не посмеет ничего тебе сделать, пока я нахожусь рядом, подсолнух, — твёрдо и уверенно повторил русский то, что повторял ему каждый раз, когда немец просыпался после ночных кошмаров. Голубые небесные глаза Алексея спокойно и мягко смотрели на покрасневшие кристаллы своего возлюбленного. Это было ужасное зрелище: красный цвет совершенно не подходил ему. И видеть мужа в таком состоянии было самым больным ударом для Брагинского, он невольно винил и самого себя в том, что недоглядел за Ульрихом. — Прости меня, — тихо проговорил он, виновато глядя на Ленинград в ответ, — прости, что я создаю такие проблемы… деньги Союза идут в Германию, торговля идёт больше в нашу пользу и поставки сырья… и… — в ответ на это Алексей лишь мягко улыбнулся и покачал головой, положив палец на губы Байльшмидта. — Это — абсолютно нормальная практика, не вини себя ни в чем, ты не заслужил ничего плохого, — русский поднялся с колена и поднял мужа со стула, крепко прижимая к себе, — всё хорошо, и ты прекрасный город, прекрасный человек, на твою долю выпала тяжёлая ноша, но мы с тобой справимся с этим грузом вместе, да? — Ленинград поцеловал Берлин в висок и тот силой прижался к нему, начиная тихо сотрясаться от тихого плача. — Ну-ну, любимый, ты чего? Как мы с тобой таким в ресторан пойдём? А может ну его, этот ресторан, пошли погуляем в парк, что скажешь? — но блондин лишь тихо усмехнулся сквозь слезы, продолжая обнимать русского, медленно успокаиваясь. — Лёша, я такой дурак, — тихо пробубнил немец, когда его дыхание полностью выровнялось. Алексей лишь тихо усмехнулся и запустил руку в светлые волосы мужа. — Нет, — прошептал он в ответ, — это я дурак… заработался и не заметил, как ты погружаешься во все эти проблемы с головой… — Байльшмидт отстранился от Брагинского и утер слёзы, виновато улыбаясь ему. — Может… прогуляемся по Летнему саду? — неуверенно спросил Ульрих. — Как пожелаешь, дорогой. Сегодня я полностью под твоим командованием, — русский шутливо отдал честь и взял ладони немца в свои, — я завтра же прошу Ивана об отпуске по состоянию здоровья и, как он даст добро, повезу тебя в Псков. В деревню. Помнишь, ты недавно говорил, что хотел бы там побывать? — слегка взволнованно проговорил Ленинград и Берлин кивнул. — Р-разве стоит бросать все дела в такое время? — Ради тебя стоит бросить что угодно, я не для того ждал тебя столько лет, чтобы потерять тебя вновь, — тихо ответил славянин, поглаживая мужа по голове, — ты морально истощен, тебе нужен отдых, по дальше от столицы и начальства… — он наклонился к его уху, — а может быть тебе просто нужен месяц хорошего секса, чтобы избавиться от лишних мыслей… — Ach… — Байльшмидт покраснел и сглотнул. Месяц? Если ему не изменяет память, то даже их послесвадебный отпуск был меньше по времени. Тридцать дней полного расслабления… если это была не шутка, то Ульрих просто утонет в Алексее за это время. — Ммм, вижу, предложение прозвучало заманчиво, — с усмешкой проговорил Ленинград, после чего поцеловал арийца в щёку и отстранился, — умой лицо, родной, глазные капли в аптечке. Ульрих кивнул и, полностью уверенный в стойкости единства Германии и Союза, направился приводить себя в порядок.