Пора отпустить

Что-то неприятно лязгнуло справа, металлическим скрежетом резанув по перепонкам. Кажется, снова кошмар. Правда…? Что-то стискивает запястья, обжигая резким холодом. Что-то вязкое стекает вниз по пальцам. Кровь — запоздало отвечает сознание, когда собственный крик заполняет комнату отчаянием. Горьким и бесконечным, что хочется сдирать с себя кожу, лишь бы перестать чувствовать. Гермиона в ужасе распахивает глаза, судорожно оглядывая трясущиеся ладони, покрытые мурашками пропитаной страхом кожи. — Ничего, — выдыхает девушка, стараясь привести в порядок дыхание, и вновь откидываясь назад, бездумно глядя в потолок. Быстрый вдох, медленный-медленный выдох… Дыши. Гермиона? Дыши… дыши… — Я дышу… — фраза слетает с губ и тонет в сумраке привычной тишины. Снова одна. Лишь призраки прошлого роятся в голове неровным строем, наперебой нашептывая что-то. Глаза смыкаются через несколько долгих часов, и даже во сне Грейнджер видит, как покачивается над головой массивная люстра, от основания которой по потолку расходятся паутинкой многочисленные трещины. Гермиона? Где ты? Кто-то будто зовет во сне, она хочет ответить, но изо рта не вырывается ни звука, а слезы бегут по щекам, оставляя за собой соленые влажные дорожки. — Если бы я только знала, — шепчет она, не решаясь открыть глаза вновь, не желая вновь видеть эту комнату, эти стены и кирпичи, количество которых помнит наизусть, — я бы сказала тебе… я бы все тебе сказала, Гарри. Гарри… это ведь ты? И вторит тишина ее ночным метаниям, обнимает надежным кольцом, утаскивая в новую пучину беспокойных снов, образов прошлого, зовущих за собой, ищущих, просящих вернуться к ним. Но настоящее неумолимо держит в прочных цепях, не давая и шанса вырваться. Дни и ночи сливаются в серое однообразное пятно, растекающееся пустотой внутри, заполняющее собой искалеченную душу, что просит вырваться наружу, туда, где она все еще нужна своим родным. Тысячи вопросов роятся в голове, ни на секунду не смолкающим гулом спрашивают миллионами голосов, мучают и пытают. Зачем ты здесь. Почему. Кто держит тебя, Гермиона? — Я ничего не знаю… — и голос дрожит, срываясь на тихие, почти беззвучные рыдания, обращенные в тишину и посвященные всем тем, о чьих судьбах теперь ей остается лишь гадать. Во всей темнице лишь в одной камере иногда отпирается дверь, лишь там, где сидит единственная пленница среди пустующей сотни клеток, скованных железными прутьями. Только одного живого человека видит Гермиона каждый день, его лицо уже никогда не покинет ее израненную память, как и каждая из трещинок на знакомом до боли полу. Русые волосы, совсем коротко подстриженные и часто запыленные, небрежными локонами покрывают его голову. Его глаза совсем молодые. Такие, что Гермионе больно думать о том, каким мог вырасти этот парень, не начнись война, охватившая весь магический мир. — Пожалуйста, постой, — уже без надежды просит она поникшим голосом, забирая у него из рук ежедневную порцию еды. Сегодня это вареная рыба. В ней почти нет соли, но девушке не привыкать. Парень всегда молчит, смотрит на нее щемящим сердце взглядом, в котором боль переплетается с сожалением, но молчит, не имея возможно выдавить и слова. — Мне нельзя… говорить с вами, — он заикается, а она плачет, впервые за долгое время услышав человеческую речь не только в своих ночных кошмарах, — не плачьте, мне… жаль вас. Его глаза поблескивают от непролитых слез, когда парень идет вдоль коридора между камер, отставляя позади упавшую на пол Гермиону, сотрясающуюся от тяжелых рыданий. Мелкие капли падают на пол, смачивая плитку соленой водой, собираются в крошечную лужицу, которую Грейнджер бесцельно пытается размазать пальцами по полу. — Почему так больно? Она обнимает колени, прижимая их так близко к себе, что чувствует кожей стук собственного сердца под ребрами. Этой ночью она долго не может уснуть. Затхлый запах подземелья никогда уже не покинет ее грудь, он проник уже слишком глубоко в нее. Сон одолевает медленно, по кусочку забирая себе сперва потяжелевшие веки, сумевшее немного расслабиться от усталости тело, а затем и сознание. Другой голос зовет, и Гермиона откликается, слушает, верит… хочет верить тому, что он говорит. Скоро все изменится. Я все исправлю. Кажется, она его знает… но память сопротивляется. Воспоминание слишком старое, из почти счастливого, безмятежного времени, когда все были рядом, все были живы… Ей не хочется делать себе больно, не хочется вспоминать моменты, когда ей было хорошо. Держись. Шепотом добавляет голос, и Гермиона не понимает — приказ это или просьба. Дождаться, и тогда все будет хорошо. Все вновь будут счастливы. И ей хочется в это верить, цепляться за веру, когда больше не за что. Сон настигает, приветливо раскрывая свои руки для объятия, но Гермиону не проведешь — она знает, что там ждут лишь острые копья, вонзающиеся прямо в сердце, разрывающие душу на части. Но ноги не держат, и сознание плывет, отдаваясь уже привычным кошмарам. Кажется, ей снится мама… Снится маленький дворик, освещенный утренним солнцем. Его она видит из окна, смотрит, как просыпается природа, расцветая первыми майскими цветами на лужайке. Ароматы с кухни щекочут нос, и она, совсем малютка из собственных воспоминаний, бежит со всех ног с широченной улыбкой на губах, бежит к маме за вишневыми пирожками, которые так любит… Но каждый шаг дается все тяжелее, пол под ногами внезапно покрывается мелкими трещинами, деревянные половицы сменяются жестким серым бетоном, а легкое эфирное платьице становится вдруг обрывками ткани, висящей на похудевших от голода плечах. Грудь снова разрывается, и Гермиона удивляется, откуда вновь берутся слезы, когда все эмоции давно должны были иссякнуть. Первое время она старалась быть сильной, держать высоко подбородок хотя бы в собственных глазах, но сейчас уже не получалось, не выходило… Время гордости уступило тихой и слабой беспомощности, которая безутешно сдавливала горло и тянула на дно все больше с каждым мигом так, что однажды будет уже не подняться. — Ну и пусть, — прошептали потрескавшиеся губы, покусанные и лишенные красок, будто лицо это уже давно не принадлежало живому человеку, — я уже не хочу подниматься. Она прижала руки к щекам, чувствуя ладонью оставшуюся на ней соленую влагу. — Пусть просто все закончится… я больше не могу. Гермиона пыталась сосредоточиться на чем-нибудь, искала вещи, способные отвлечь от окружающего ее запаха гнили и все ближе подползающей смерти. Счастливые моменты будто огонек для мотылька, зовущий окунуться в них с головой, лишь для того, чтобы задохнуться от боли и понимания — так больше никогда не будет. Не в этой жизни. Не со мной. Гнетущая пустота разъедала изнутри, заставляя перебирать с опаской даже самые безобидные воспоминания, повторять заклинания, не думая о том, кто тебя им научил и кто с тобой их повторял. Но даже это уже не спасало, а железные прутья вокруг с каждым днем будто все больше сдвигались, отчего Грейнджер едва ли не задыхалась, чувствуя, что разум постепенно начинает играть с ней. Сперва она молчала, не желая поддаваться уловкам собственного воображения, не позволяла тешить себя нелепыми надеждами, но сейчас ей было уже без разницы. — Прошу тебя, если ты слышишь… приди за мной, — маленький клубок пара, слетевший с сухих губ, растаял в темноте подземелья. Холод вступал в свою силу, и Гермиона сомневалась, что переживет первые морозы, которые вскоре настигнут ее здесь. Может оно и к лучшему… Тогда все наконец будет кончено. Говорят, от холода человек быстро погружается в сон и даже не замечает собственной погибели. Гермиона слабо улыбнулась этой мысли. Ей хотелось замерзнуть именно в сегодняшнем сне. Тогда не пришлось бы вновь чувствовать, снова содрогаться от страха и боли, можно было бы просто исчезнуть, не проснуться, покинуть этот мир, приносящий лишь одни страдания. Было бы так хорошо… Тысячи тончайших иголок вонзались в тело, отчего девушка непроизвольно сжималась в крохотный дрожащий на полу комочек, но продолжала улыбаться, хотя и думала, что никогда уже не сможет. — Конец близко, — она прикрыла глаза, чувствуя, как расслабляется тело, как колющая прохлада и оцепеневшие ноги уже не тревожат. Наступает покой, о котором она так молила. Наступает конец. Не смей, Грейнджер! Только не сейчас, пожалуйста, не сейчас… не вздумай спать, только не закрывай глаза, еще совсем немного…! — Я так устала, — губы едва двигались, а зубы стучали друг об друга, напоминая о холоде, который уже не чувствовала одубевшая кожа, — я просто хочу поспать, засыпать совсем не страшно. А что страшно? Она ответила, не задумываясь. — Просыпаться. Тогда рушится счастье. И нет ничего больнее. Когда твое сознание все еще одной ногой там, в том радужном сне, где тебе привиделось настоящее счастье, в которое ты успел поверить, но утром оно разбивается об скалистую правду, оставляющую глубокие пробоины. И тебе кажется, что однажды просто не выдержишь. Вот так. Говори со мной, Грейнджер, только не спи… умоляю тебя не спи. Хотелось спросить что-то важное, но кажется, она этого так и не сделала, не успела. Пыталась, но губы не слушались, словно слова так и не вышли за порог сердца, которое так отчаянно билось из последних сил, стараясь сказать что-то… Только держись… Я совсем рядом. Горько. Очень горько и больно, когда сознание не может справляться в одиночку, когда оно само предает тебя в попытке помочь. Гермиона не знала, существует ли этот человек, чей голос преследовал ее. Но ей все еще хотелось верить… все еще хотелось жить, несмотря на то, какие страдания приносила эта жизнь. Временами оно того не стоит… Но сильный человек не может сдаться, это не в его природе. Сильный не способен сопротивляться инстинктивному желанию цепляться за жизнь даже тогда, когда не осталось сил сделать вдох. И пусть Гермиона уже не доверяла своему разуму, не верила в реальность этого голоса, но она верила словам, что он говорил. А значит, он близко. Ей нужно лишь дождаться.

***

Я уснула…? Вероятно, что так. Ведь холод впервые отступил, позволив чему-то теплому обернуться вокруг тела, согреть. Хотя бы снаружи, ведь внутри уже давно бушует беспрерывная вьюга. Может, из-за нее прохлада кажется такой привычной? Может, из-за этого льда в груди мягкость настоящего кажется сейчас выдумкой? Но ведь правда же мягко… и так тепло. — Спи, — шепнул рядом приглушенный голос, шелестнув, словно сухими листьями, которые уже покинула жизнь, но они все еще держатся на дереве, остаются среди живых, где им совсем не место. Этот голос так и звучал — как смерть. Был пропитан ею, источал ее дыхание, заставляя поежиться, будто от неприятного ветра, то ли от скользкого страха, что ползет по позвоночнику. Гермиона резко вздрогнула, борясь с желанием открыть глаза, которые держала зажмуренными с такой силой, что на границе ресничек уже выступали слезы. Это ты. Твой голос. Она узнала, но оттого еще больше зажмурилась. Боялась открыть глаза и понять, что вновь одна на холодном полу, а он — лишь очередной сон. Но уже не кошмар. Что-то почти родное настолько, что не хочется просыпаться и покидать этот редкий, непривычный прилив тепла, от которого уже успела отвыкнуть. Тихие шаги по каменному полу, а затем — глухой звук закрывающейся двери. Грейнджер позволила себе выдохнуть, когда вновь услышала знакомый голос, шепчущий запирающее заклинание по другую сторону. Одна слезинка скользнула по щеке влажной соленой дорожкой, когда разомкнулись веки, открывая взору девушки иное пространство. Чужое, незнакомое. Новое. И от одного этого осознания вслед за одной слезой тут же ринулись и другие, а ладони зажали рот, не выпуская наружу отчаянные рыдания, словно почувствовавшие на вкус призрачный облик мнимой свободы. Только сейчас Гермиона позволила себе поверить. Это не сон, все вокруг… настоящее! Поверх исхудавшего, замерзшего в подземельной стуже тела был накинут тяжелый плед из грубой шерсти. Выцветшей и лишенной цветов, как и все в комнате, где оказалась девушка. Сейчас она полусидела на широкой твердой постели, отчетливо чувствуя грудью удары сердца внутри. Живого, будто чужого. Уже не думала, что услышит этот звук вновь за пределами той клетки. Голубоватое свечение покачивалось тончайшей полосой под наглухо задернутыми черными шторами. Превознемогая слабость в теле и легкую ломоту в затекших ногах, Гермиона опустила ступни на ледяной пол, несмело делая шаг, словно заново училась ходить. Давалось нелегко, но за первым шагом последовал и второй. Пусть не скоро, но был сделан и третий. Ее силуэт, по-прежнему укутанный в колючий плед, нечеткой тенью покачивался на потрескавшейся плитке. Холод обжигал кожу на ступнях, пробирался внутрь, впитываясь в вены, вновь овладевая телом девушки. Плотный занавес не поддавался, словно напитавшая саму ночь ткань была такой же грубой и тяжелой, как лежащий на слабом теле плед. Гермиона закашлялась, когда сверху со штор полетела клубами затхлая, едкая пыль, попала в легкие вместе с колющим, ледяным воздухом. Впереди расстилалось сверкающее в едва заметном свете луны снежное поле, мрачной белизной отражающее холодные звезды небосвода. Девушка подернула плечами, ощутив собственной кожей тот ветер, что треплет верхушки соснового бора. Лес виден вдалеке. Там, где свобода. Там, куда вряд ли суждено попасть. И пусть нет перед глазами кованых прутьев, пусть сырой воздух подземелья не окутывает легкие, Гермиона не хотела обманываться — она слышала то заклинание сквозь сон. Она все еще взаперти, в такой же клетке. Но сейчас эти незначительные изменения казались привилегиями, дарили ложное ощущение благодарности тому, кто привел ее сюда. — Я хочу увидеть тебя, — окно затуманилось, оставляя на стекло маленький кружочек из-за теплого дыхания, — пожалуйста, приди… кто бы ты ни был. Она шептала и шептала в надежде услышать вновь, как он откликнется на ее зов, но в ушах эхом отражалась тишина. Стучала одиночеством по перепонкам. Я вновь одна. Быть может, в этом и спасение? Гермиона не знала, кого именно трепетно ждет и так отчаянно желает видеть сейчас. Порой погибель носит маску освободителя. Вот только ты не знаешь заранее, чье лицо скрывает забрало, когда перед тобой храбрый рыцарь на белом коне.