Пора отпустить

Утро выдалось морозным, за пару дней зима полностью вступила в свою силу, будто витражными красками вырисовывая необыкновенные узоры на обледенелых оконных стеклах. Гермионе не хотелось к ним приближаться. Оттуда, издалека, на нее с усмешкой глядела свобода. Быть может, разбить их, эти стекла? Замерзнуть насмерть, но ощутить порыв ветра, покалывающий щеки? Услышать хвойный запах, который он принесет из далекого бора? В последний раз по-настоящему вдохнуть… Она вновь обнаружила тяжелый плед на своем задрогшем за ночь теле. Вчера девушка до покрасневших глаз отказывалась спать, все ждала, но он так и не пришел. Будто знал, что увидит ее здесь. Знал, что еще не спит. Но Гермиона тоже знала кое-что. Она отбросила в сторону тот плед вечером и, даже замерзая, не накинула, лишь для того, чтобы снова увидеть на себе утром. Ты приходил ко мне. И знание это было единственным, что грело в зимнюю стужу, когда ничто другое уже не спасало. Неизменно покоилась на столе чугунная тарелка с остывшей гречневой кашей. Иногда бывала и пшенная, но куда реже. Сегодня гриффиндорка притронулась к ней уж слишком поздно, сверху пища покрылась неприятной твердой корочкой, которую пришлось разбивать ложкой. Ей было стыдно, и чувство это с каждой секундой росло внутри, с каждой проглоченной крупицей еды становилось сильнее. Почему она здесь? Позволяет кормить себя, укутывать по ночам, когда холодно? Почему смеет бездействовать, если за стенами этой комнаты умирают люди? А что я могу? И горечь растекается внутри, подобно этой каше. Обволакивает душу склизкой оболочкой неприязни к самой себе. Однажды она это возненавидит… Замахнется первым, что попадется под руку и швырнет прямо в стекла. Полетят вниз осколки ледяных узоров, а ей так захочется кинуться следом… Но не сегодня… я сделаю это завтра. Обязательно, обещаю. Только Гермиона сбилась со счету — так много было этих завтра, а она все так же стыдилась себя и ненавидела сверкающее белое поле внизу.

***

Со мной что-то не так. Бороться со сном не получалось. Каждый день происходило одно и то же, что бы ни делала Гермиона. Она засыпала. В определенный момент силы быстро покидали ее, мысли в голове притуплялись, а потяжелевшие веки сами собой тянулись вниз с такой силой, что девушка даже не успевала заметить, как внезапно проваливалась в сон. Словно кто-то… — Каша! — догадалась Грейнджер, отбрасывая от себя ложку. Металл со звоном ударился об каменную плитку, а девушка зарылась пальцами в спутанные волосы, проклиная собственную наивность. Стоило догадаться раньше и скорее получить ответы на все вопросы, что повторяющимся строем мучают лишенное ответов сознание. Но этой ночью она задаст их все тому, кто виновен в ее заключении. Или спасении…? Это я тоже узнаю. Впервые с того момента, как она оказалась взаперти, в глазах мелькнул огонек, что-то колыхнулось в сердце, будто птица, сбросившая оковы и готовая вспорхнуть. Мысли зашевелились, различные идеи и наброски плана наперебой мелькали в голове, и она обдумывала. Каждую мельчайшую деталь и каждый промах, который может стоит ей жизни или свободы. Сейчас на кону слишком много… Время бежит вперед, нагоняет, уже опаляет огнем спину с приближением вечера, и Гермиона не знает, готова ли. Пальцы подрагивают, когда она торопливо ставит на привычное место тарелку, возвращает брошенную на пол ложку. Все должно быть идеально. Разглаживает помятую черную простынь, гасит маленькую свечу в смежной комнате, где есть ванная, куда так часто не поступает горячая вода. Тьма окутывает комнату, когда тухнет последний огонек. В этот миг слишком отчетливо бьется под ребрами ожившее сердце, наперебой с шумным дыханием, которое девушка так тщетно старается успокоить. — Гермиона, дыши… — так говорил Гарри, когда она впервые видела смерть слишком близко, когда диафрагма словно забыла, как сокращаться, и воздух не хотел поступать в легкие, перед глазами стояла красная пелена, а в ушах — какофония ужаса и предсмертных криков, — только дыши, ты сможешь. И она смогла. В очередной раз, даже без помощи друга. Непрошеные мысли вторглись в сознание, заполняя беспокойством о близких, но Гермиона гнала их прочь. Она не готова думать о том, что их может не быть в живых. Если так, тогда ради чего ей выбираться отсюда? Продолжать бороться? Жить…? Их смерть сломает ее. — Не сегодня, — девушка делает еще один глубокий вдох, обещая себе не думать, не размышлять, просто считать. До миллиона, если придется, но сегодня она не позволит себе уснуть. Сегодня она обязательно дождется. За прошедший день Гермиона перебрала все свои знания, пытаясь отыскать рецепт усыпляющего зелья, которое способно сработать в определенное время, лишено вкуса и запаха, не имеет побочных эффектов, но… ничего не вспомнила. Вероятно, врага не стоит недооценивать, приспешники определенно сильнее, чем думалось раньше защитникам Ордена. Кажется, она клялась не размышлять… Кажется, остановилась на 117… Хотя в комнате не было часов, Гермиона отчетливо слышала, как тикают настенные часы. Может, рядом была другая комната? А может, в ней даже спал он…? 194… 195… 196… Сегодня она не стала упрямиться, свернулась калачиком, оголенной кожей чувствуя, как неприятно покалывает плед. Но Мерлин, как же тепло… 261… 262… 263… Крылатая тень на мгновение показалась за окном, и, хотя шторы были наглухо закрыты, Гермиона заметила это темное пятно, скрывшее за собой серебристый свет луны. Не верилось, что раньше, всего каких-то пять лет назад, можно было вот так просто выбежать на улицу в полночь, улизнуть из-под надзора взрослых с Гарри и Роном под руку, строить снеговиков и не знать, какие ужасы готовит им будущее. Тогда они были лишь детьми, и Гермиона отдала бы все ради того, чтобы вернуть свои неполные семнадцать, вернуть молодость, которую у нее отняли. 309… 310… 311… Она жмурилась, ненавидела себя за жалость, которую проявляла ко всем вокруг, но не могла позволить проявить к себе. 422… 423… 424… Приди… Что-то скрипнуло за наглухо закрытой дверью. Звук или отголосок, пролетевший по ночному коридору вдали, но Гермиона услышала и замерла, сбилась, напрочь забыв о счете. Уже не нужны цифры, чтобы не уснуть. На миг она испугалась. Вдруг этот шорох лишь почудился? Вдруг на самом деле она давно заснула, и подсознание лишь играет с ней, подбрасывая образы один за другим? Нет, нет, нет… Я не сплю, не сплю… Только не сейчас. Но звук становился четче, приближался, принимал форму раздающихся в пустоте шагов, и сомнения таяли, освобождая место животному страху, что холодом полз вверх по позвоночнику, заставляя кожу покрываться мурашками. Всего пара шагов, совсем немного, еще секунда или две, что длились вечность, пока стыла кровь в сосудах, пока сердце било набатом, грозясь разломить грудную клетку своими неистовыми ударами. Гермиона, дыши… я знаю, ты сильная. Ты справишься. Но она не могла знать наверняка, что кроется во тьме за поворотом. Чье лицо она увидит, когда распахнется тяжелая дверь, ведущая в ее новую темницу? Едва слышный скрежет ключей коснулся слуха, а вслед за ним отворился железный засов. Гермиона дрожала, словно охваченная сильнейшей лихорадкой. Она молилась, быть может, в один из тех немногих раз в жизни, которые только могла вспомнить. Шаги ее пленителя передавались от пола кровати, на которой лежала девушка, холодным стенам, что, казалось, дрожали от каждого его движения, будто повинуясь, пугаясь… Он шел не торопясь, слишком ровным для живого человека шагом, будто лишенный чего-то естественного, будто здесь была лишь облочка, опустошенная, без чувств и эмоций, по наитию выполняющая действия. Словно сама смерть наполнила комнату своим неуловимым дыханием. Хотелось замереть, не впуская внутрь этот разрушающий холод, что оно несет в себе. Гермиона слышала, как мужчина остановился, как скрипнули его ботинки рядом с прикроватным столиком, почти наяву она увидела, как с недоумением он смотрит на чугунную тарелку, которая сегодня была так же пуста, как и во все предыдущие дни, ведь даже этот момент она не забыла учесть. Неприятная похлебка со снотворным мерзкой слипшейся лужицей лежала под кроватью. Он не должен был заметить заранее. Тогда почему не забирает тарелку, как всегда? Почему не уходит? Владелец дома не шевелится, все так же стоит мертвой статуей. Но взгляд его далек от подобного описания, прожигает сквозь тяжелый плед, накинутый на плечи, и Гермиона ощущает его каждой клеточкой кожи, будто нагая перед ним. Будто он давно догадался и лишь мучает девушку своим притворством, потому что ее страх доставляет нездоровое удовольствие. Но Грейнджер не двигалась, не дрожала, ничем не выдавала себя, хотя все эти дни готовилась взглянуть в лицо правде, какой бы она не оказалась. Кем бы она ни оказалась. Однако что-то внутри не слушалось. И каждый раз, когда она хотела обернуться, тут же останавливала себя, снова и снова проклиная за трусость, но так и не находя сил побороть этот страх. Но выбор вновь был сделан за нее. В очередной раз. Грейнджер поняла это, когда наяву услышала тот голос из видений, пропитанный мерзлой стужей и смертью. Голос, впервые обращенный к ней лично, наконец не сквозь сонную пелену. — Ты притворяешься, — девушка почувствовала прикосновение, чересчур легкое для обладателя подобного тембра, его ладони обхватили подрагивающие плечи, поворачивая девушку к себе одним движением. В нем не было злости, не было желания напугать или сделать больно. Ничего не было. Лишь та неестественная, отталкивающая пустота, от которой хотелось бежать без оглядки, нестись прочь, только бы скорее избавиться от этого сжимающего нутро чувства. Гермиона зажмурилась, что есть силы сжимая накинутый сверху плед, что казался единственным, хоть и ненадежным, убежищем, приносящим мимолетное тепло посреди бесконечного холода. Но все одинокие ночи, и мороз, пробирающийся из подземелий прямо под кожу, не мог сравниться со льдом, вплавленным в серебряные радужки, безразлично глядевшие на нее. Ужасно знакомые радужки, которые она никак не ожидала увидеть сегодня, увидеть здесь перед собой в этом храме отчаяния, в который превратилась ее комната, ставшая очередной тюрьмой. Гермиона не ожидала увидеть их в этой жизни. Быть может, в следующей, где всё могло сложиться иначе, где все могли быть счастливы, но не в этом пропавшем, охваченном огнем мире. — Я думала, ты погиб… — она шептала, чувствуя соленую влагу в уголках глаз, чувствуя, как вновь и с новой силой забилось сердце, метаясь в сомнениях, — как это возможно? Это был ты… с самого начала… Уже через мгновение ее ослабевшие руки несмело обвились вокруг шеи мужчины, позволяя пледу с шумом упасть поверх запыленной плитки на полу. Но он не двинулся. Не двинулся также ни единый мускул на его лице, будто скованном невидимой маской, что с каждый годом становилась все крепче. Однажды ее будет уже не разбить. Но… может, она еще успеет? — Драко…? — Гермиона отстраняется, продолжая пальцами сжимать его темные одеяния, скрывающие каждую частицу его кожи. Плотная ткань обхватывает длинные пальцы, формируя перчатки, незаметно перетекающие в рукава тяжелого костюма, закрывающего тело по самое горло. Это костюм убийцы, — мелькает в подсознании пугающая мысль, от которой так хочется отмахнуться, но серые глаза напротив пронзают насквозь своим взглядом, словно кинжалом, будто подтверждая самые страшные догадки, а Гермиона чувствует, как начинает дрожать. — Тебе холодно? — и льда в его голосе больше, чем снега за окном. Девушка машет головой в отрицании. Ее руки все еще впиваются в предплечья Малфоя, а его — безвольно висят вдоль туловища. Она цепляется, смотрит с надеждой, мечтая разглядеть в лице хоть что-нибудь, хотя бы отдаленно напоминающее о том мальчишке, каким он был раньше, до всего, но ни одна черта Малфоя не осталась прежней. Из множества слов, она выбирает несколько, кажется, самых важных. Тот вопрос, на который ей необходимо знать ответ. — Зачем я здесь? — и первая трещинка медленно ползет по фарфорной маске, когда Драко вздрагивает, будто от электрического разряда, его руки резко поднимаются выше, молниеносным движением отбрасывая от себя ладони девушки. А она думала, что держит крепко. Но разве можно удержать память, когда реальность рушится на куски, а все воспоминания — лишь зудящие раны? Гермиона залечит раны, сможет выжечь из сердца то, что приносит боль. Сотрет и образ светловолосого мальчишки, который так любил когда-то забрасывать их с Гарри снежками. — Зачем я здесь? — повторяет, скрестив руки в замок перед собой и заперев внутри всю горечь от того, что это мимолетное прикосновение ей оказалось куда более необходимым, чем она себе представляла. Отвечает лишь воющая вьюга за покрытыми льдом оконными стеклами да тихо и жалобно поскрипывающие вековые деревья. — Я твоя пленница? — спрашивает аккуратно, наблюдая, с какой силой мужчина сжимает челюсти, — Малфой, пожалуйста, ответь мне. Но произнесенное обращение электрическим разрядом виснет в воздухе, вновь оставленном без ответа. — Если я тебе не нужна, тогда просто отпусти… Собственная наивность вызывает тошнотвореное чувство отвращения, но девушка искусно скрывает его глубоко внутри, потупив взгляд. — Я не могу, — единственные слова, что срываются с его губ, а Гермиона ощущает, как сердце в груди замедляет ход при звуке этого голоса. Так не должно быть… Не должно. Малфой говорит тихо, и, хотя лицо остается беспристрастным, усталость слышится так отчетливо, что девушка едва ли не принимает ее за откровенное отчаяние или крик о помощи. И она бы помогла… вот бы только знать как. — Значит, я у тебя в плену? — кажется, пару секунд он сомневается, но затем кивает, отстраненно глядя сквозь нее. Что-то внутри ломается, разбиваясь о неоправданные надежды, словно об острые скалы, которые ранят сильнее чем конечная безысходность. С ней она смогла бы быстрее смириться. Взгляд Гермионы скользит по этим стенам, никак не защищающим от морозов, по темной комнате, до краев наполненной непролитыми слезами, и останавливается на нем, на живой душе, которая напоминает опустошенный ночной кошмар. — Тогда просто убей… я не хочу больше… Жить в этом мире — не успевает договорить Гермиона, когда ледяные пальцы, обтянутые перчатками, мертвой хваткой обвиваются вокруг ее шеи. И Грейнджер почти радуется, когда предсмертный всхлип вырывается из горла. Может, хотя бы в этот раз ее ждет долгожданный конец? Конец этой жизни, конец этим мучениям… Кажется, она улыбается и даже не замечает, как моргает Малфой покрасневшими глазами, из которых уже давно не текут слезы, как подрагивают его руки и тяжелеет дыхание, словно доступ к кислороду он перекрывает самому себе. — Мне стоило давно это сделать, — хриплый шепот, это последнее, что доносится до ее сознания, — тебе было бы гораздо лучше умереть еще тогда… Он замолкает на полуслове. Пальцы разжимаются, и Гермиона падает на жесткую каменную плитку, делая судорожные вдохи и почти проклиная Малфоя за секундное великодушие. Она его не просила. Пытается подняться, но ноги не держат, слабеют, и Гермиона вновь оказывается на полу, бесцельно царапая ногтями плитку. — Я мог убить тебя прямо сейчас, — она поднимает глаза, силится рассмотреть его лицо в темноте, но натыкается лишь на стоящий к ней спиной силуэт, — но я слишком эгоистичен, чтобы это сделать. Хочется сказать что-то, но звуки застывают льдинками в горле. Хочется вдохнуть, но грудная клетка болит, словно обожженная кислородом. Хочется потянуться руками вперед, остановить, задержать… Но она не успевает. Перед глазами опустевшая комната. Такая же, как была всегда. Ни единого признака присутствия в ней кого-либо еще: все те же плотные шторы, скрывающие блеск полуночной луны, те же темные стены и потолок, покрытый трещинами. То же одиночество. И Гермиона обреченно падает в его объятия. Может, это был лишь сон?